Друид. Том 2. Пламя и кровь

Глава 9

Ответ на заявление Бойкова может быть только один. И я выскажу его сразу, чтобы все присутствующие знали мои намерения.

Нельзя, чтобы они считали меня слабым звеном совета. В таких ситуациях лучше сразу показать свою позицию.

– Вы имеете полное право отправить прошение о моём разжаловании, Анатолий Васильевич, – обратился к Бойкову я. – Но этого не случится. Правда на моей стороне. Возможно, вы сочтёте моё заявление оскорбительным, но я не собираюсь прогибаться под преступников вроде Шатунова. И в его деле, и в деле покойного барона Тумалина я выступаю в качестве правой стороны. Скоро вы в этом убедитесь.

Бойков нахмурился. Его лоб покрылся волнами морщин. Граф явно не ожидал, что я так резко начну выступать против своих оппонентов.

Шатунов раздражённо цыкнул. В зале послышались шепотки. Я не слышал, о чём переговариваются бароны, но был готов поклясться, что ни один из них меня не поддерживает.

Дурная слава моего предшественника всё ещё играет против меня. Прежний Всеволод, судя по всему, ещё ни разу не появлялся на собраниях. Но теперь ситуация изменилась.

Теперь землями близ аномальной зоны управляю я. И ни одно решение в этом зале не будет принято без моего ведома.

– Не сомневайтесь, господин Дубровский, – заговорил Анатолий Бойков. – Я лично удостоверюсь, чтобы все виновники произошедшего получили по заслугам. Но не думайте, что я стану защищать вас только потому, что вы мой вассал. Только потому, что вы защищаете наши земли… Сами знаете, от чего.

Речь шла об аномальной территории и населявших её монстрах. Я знал, что об этом разговор тоже зайдёт. Ведь новости о нападениях чудовищ распространяются с каждым днём. Аномальная зона становится всё шире и сильнее. И удерживают её только печати моей семьи.

Мне ещё предстоит доказать, что моих сил достаточно, чтобы сдержать этот натиск. Думаю, если бы не друидические печати, меня бы уже давно лишили титула. Без суда и следствия.

К слову, перед тем, как ехать сюда, я хорошо изучил всю юридическую подоплёку. Граф имеет полное право судить своих баронов без участия других органов власти.

В суд бароны направляются только в том случае, если граф не способен разобраться с возникшей проблемой лично. А такие ситуации в Российской Империи бывают нечасто. Так уж повелось, что дворяне разбираются между собой, не привлекая к себе внимания других органов.

Я занял пустующее место, прямо напротив Шатунова. Отсюда было отлично видно и моего противника барона, и графа, который вот-вот должен был начать наше собрание.

– Подождём ещё десять минут и приступим, – объявил Бойков и посмотрел на свои часы. – Несколько человек всё ещё опаздывают. Мне бы хотелось, чтобы во время предстоящего спора присутствовало как можно больше свидетелей. Сначала мы разберёмся с господином Дубровским, а потом уже перейдём к основным темам нашего собрания. Сегодня заседать придётся долго, так что наберитесь терпения.

Главное, чтобы мои спутники набрались терпения и не выломали двери. Уверен, Виктор со Славой на это способны. Причём их за такое даже судить особо никто не станет. К охотникам за монстрами в нашей губернии особое отношение.

Мало кто готов добровольно заниматься подобным ремеслом. Поэтому таким охотникам, как правило, многое прощают. Если вдруг они всё-таки решат ворваться сюда, чтобы вызволить меня из лап других дворян, ничего страшного не случится.

Наконец в зале появились опаздывающие бароны. Последним вбежал запыхавшийся молодой человек примерно того же возраста, что и я.

– Господин Нефёдов, я прекрасно понимаю, что вы живёте на самом краю Волгинского района, но это не значит, что вам позволено постоянно опаздывать на наши собрания, – строго произнёс Бойков. – Это ведь происходит не в первый раз. И даже не в десятый.

– Простите, Анатолий Васильевич, – он поспешно занял единственное свободное место рядом со мной. – Но что ж поделать, раз вы доверили мне торговлю с господами из Пензы. Все претензии к ним!

– Вы ещё поспорьте со мной, Николай Семёнович, – пригрозил граф.

– Ладно-ладно, – Нефёдов поднял ладони в примирительном жесте. – Не буду вам мешать.

– Всё, господа. Присаживайтесь, и мы, наконец, начнём, – подытожил Бойков.

Как только Нефёдов расположился рядом со мной за одним столом, моя персона сразу же привлекла его внимание. Он вытер выступивший пот, пригладил и без того прилизанные волосы, а затем с интересом посмотрел мне в глаза.

– А вы кто такой? – прошептал он. – Первый раз вижу вас на нашем собрании, господин…

– Дубровский, – коротко представился я.

– Чёрт меня раздери. Поверить в это не могу… Сам Дубровский, не шутите? Всеволод Сергеевич, значит? – Нефёдов откинулся на спинку соседнего кресла так резко, что старое дерево жалобно хрустнуло.

Он выглядел в этом зале как яркая тропическая птица, заброшенная в склеп: причудливо завязанный шейный платок, россыпь лишних перстней на пальцах и взгляд, в котором плясало слишком много живого, нездорового любопытства.

Попутно я заметил, что его корпус слегка наклонён влево. Словно это была компенсация какой-то старой травмы ноги.

– Подумать только, легендарный затворник соизволил почтить нас своим присутствием! – Николай Семёнович подался вперёд, бесцеремонно нарушая моё личное пространство. От него пахло дорогим табаком и чем-то острым, мускусным. – Я ведь трижды ставил в клубе на то, что вы – миф. Сказка, которой пугают нерадивых лесорубов. А вы существуете. И, судя по выражению лица Игоря Станиславовича, существуете вы ему сильно поперёк горла.

Он коротко, лающе рассмеялся, не заботясь о том, что на нас уже начали оборачиваться старшие бароны.

– Скажите, Всеволод Сергеевич, это правда, что в ваших владениях деревья умеют ходить, а на ужин вы предпочитаете сырую оленину? – Нефёдов прищурился, и в глубине его зрачков на мгновение промелькнул холодный, расчетливый блеск, никак не вязавшийся с его образом местного шута. – Хотя не отвечайте. Оставим интригу для более... приватной обстановки.

Он достал из кармана крошечную табакерку из темной кости и принялся вертеть её в пальцах с ловкостью фокусника.

– Знаете, я ведь сел сюда не только ради того, чтобы поглазеть на живого друида, – продолжил он. – Мне ужасно нравится, как вы молчите. Все здесь кричат о традициях и долге, а вы просто... ждёте. Это редкое качество. Оно мне скоро очень пригодится.

Николай подмигнул мне и внезапно понизил голос до едва различимого шёпота:

– Шатунов сейчас начнёт лаять. Не перебивайте его сразу. Позвольте ему затянуть петлю на собственной шее. Это будет чертовски любопытное зрелище, а я, знаете ли, большой ценитель высокого искусства.

Меня это уже начало утомлять. Все мои мысли были исключительно о предстоящем совете, а этот чудной барон всё никак не мог успокоиться. Всё болтал и болтал.

– Благодарю за советы, Николай Семёнович, – я слегка повернул голову, поймал его своим взглядом, тяжелым и неподвижным. – Ваша вера в мои кулинарные предпочтения и артистизм Шатунова весьма занимательна. Однако здесь не клуб и не театр.

Оленей я сырых ем! Какие только слухи обо мне не ходят. Хотя это первый случай, когда мне не припоминают алкоголизм моего предшественника. Уже за это стоит поблагодарить судьбу.

Я положил ладонь на подлокотник, и старое дерево под моими пальцами едва слышно скрипнуло, словно приветствуя меня как друида. Даже мёртвая древесина, как показала практика, может слушаться меня. И этот скрип заставил Нефёдова напрячься. Он осекся, глядя на мои пальцы.

– Я здесь не для того, чтобы развлекать публику или ждать чьего-то одобрения, – сообщил ему я. – Умерьте своё любопытство, пока оно не заставило вас сделать неверную ставку.

Я снова перевёл взгляд на судейский стол, давая понять, что аудиенция закончена.

– Сидите тихо и наслаждайтесь представлением, раз уж заняли место в первом ряду, – по моему лицу пробежала едва заметная улыбка.

И Нефёдов тут же замолчал. Но я чувствовал, что из-за моего ответа любопытство в нём заиграло ещё ярче, чем прежде.

Тяжелый кулак графа Анатолия Васильевича Бойкова ударил по столу. Резкий звук оборвал гул голосов, заставив всех вздрогнуть.

– Господа! – голос Бойкова был сухим и жёстким. – Соблюдайте порядок. Мы здесь, чтобы расследовать убийство и нарушение имперских законов. На кону честь дворянского сословия. Это будет первой темой нашего заседания.

Он посмотрел на меня в упор, и в его взгляде я прочитал приговор, который он уже почти что вынес в своей голове.

– Барон Шатунов, у вас есть слово, – произнёс Бойков. – Предъявите свои обвинения.

В голосе графа звучала неприязнь. Я очень легко смог её прочитать. Он был не в восторге от Шатунова. Понимал, что Игорь Станиславович и сам нарушил ряд имперских законов. Возможно, он бы оправдал меня и без этого бессмысленного разбора полётов.

Но возникла ситуация с Тумалиным… И произошедшее заставило его усомниться во мне. Я потерял доверие графа из-за того, что прикончил эту сволочь. И теперь Бойков, судя по всему, уже готов лишить меня титула, лишь бы я не создавал новых проблем.

Тем временем, пока я размышлял, разбирательства продолжились.

Шатунов вскочил так, что его кресло с грохотом отлетело назад. Его лицо перекосило от ярости, а пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели.

– Вы сказали соблюдать порядок?! – выкрикнул он, брызжа слюной. – Анатолий Васильевич, о каком порядке вы говорите, когда среди нас сидит убийца? Посмотрите на Дубровского! Он даже не пытается изобразить раскаяние!

Шатунов сорвался на крик, тыча в мою сторону трясущимся пальцем:

– Этот человек плюнул на наши законы! Он превратил своё поместье в притон для воров. Он прячет девку, которая украла святыню моего дома. А когда барон Тумалин – честный человек и наш общий друг – решил потребовать справедливости, Дубровский просто убил его своей магией! Забил, как скотину!

Шатунов обернулся к залу, ища поддержки в глазах испуганных баронов.

– Моя репутация подорвана. Он оклеветал меня. Сказал, будто это я поджёг его лес! П-ха! Тумалин мёртв, а реликвия рода осквернена магией этого лесного чёрта! Я требую справедливости! Я требую, чтобы его заковали в кандалы прямо здесь и сейчас! Кровь благородного человека на его руках. И я требую его ареста. Отмщения!

Я почувствовал, как Нефёдов рядом со мной затаил дыхание. Шатунов пыхтел от гнева, его грудь ходила ходуном, а ненависть в зале стала почти осязаемой.

Такое впечатление, что всю эту речь он заготовил заранее. Расписал на листе, заучил и выдал в готовом виде. Только в словах его нет ни грамма правды.

Я медленно поднялся. В зале воцарилась тишина, в которой был слышен лишь хриплый вдох Шатунова.

– Вы закончили, Игорь Станиславович? – мой голос прозвучал неестественно спокойно. – Теперь послушаем факты.

Я перевёл взгляд на графа Бойкова. Настал мой черёд говорить.

– Вы обвиняете меня в убийстве Тумалина? Да, я убил его. И сделал бы это снова. Но не из жажды крови, а потому, что у меня не было выбора. Несколько дней назад барон Тумалин взял в заложники моих людей. Он запер их в своих подвалах, чтобы использовать как живые мишени для своей очередной “охоты”. Я взял соратников и ворвался в его владения, чтобы спасти своих подданных. Я защищал тех, за кого несу ответственность перед императором.

Я полез во внутренний карман и выложил перед Бойковым пожелтевшие листки – списки имён крестьян, пропавших в лесах Тумалина. Тех, кого я смог освободить.

Проклятье, да где же Кирилл Евгеньевич? Его я в этом списке указывать не стал. По нашей договорённости он должен был явиться лично. Но его здесь нет.

Неужто он решил нарушить своё слово?

– Пока вы здесь рассуждаете о чести, ваш “честный человек” годами загонял людей собаками. Он превратил свои земли в пыточную. Я пришёл туда, чтобы прекратить это безумие и вернуть своих людей домой, – продолжил я.

Шатунов хотел что-то выкрикнуть, но я перекрыл его голос:

– Но это еще не всё! Две недели назад по приказу барона Шатунова наёмники подожгли мой лес. Мои вековые дубы горели только потому, что ему нужна была женщина, нашедшая у меня защиту. Елизавета не воровка. Она – целительница. И артефакт сам перешёл к ней. По своей воле. Он не захотел служить барону, потому что тот планировал использовать его в корыстных целях, – я выдержал паузу. – Анатолий Васильевич, вы ведь знаете, что магические предметы могут обладать своей волей? Это – тот самый случай.

Мне пришлось солгать, но частично. Артефакт перешёл к Елизавете при других обстоятельствах. Однако, изучая труды Валерьяна, я многое узнал об артефактах. И это – чистая правда. У многих подобных предметов есть своя воля. Можно попробовать сыграть на этом.

Я резко обернулся к Шатунову. Тот попятился, наткнувшись на своё кресло.

– Вы обвиняете меня в нарушении законов? – я окинул взглядом присутствующих. – Так ответьте перед собранием! С каких пор похищение людей, поджог чужих угодий и наём бандитов стали законными методами в нашей Империи?

Шатунов открыл рот, но из его горла вырвался лишь невнятный хрип. Он посмотрел на Бойкова, ища поддержки, но граф теперь смотрел не на меня, а на дрожащего барона.

Игорь Станиславович вдруг хрипло расхохотался. Этот смех, злой и надломленный, заставил баронов вздрогнуть. Он вытер пот со лба и медленно выпрямился, во взгляде промелькнуло торжество загнанного в угол зверя.

– Красиво излагаете, Всеволод Сергеевич. Почти верится, – он обернулся к графу Бойкову, голос его окреп. – Но закон сух, Анатолий Васильевич. Поджог? Это ещё нужно доказать. Списки пропавших? Показания крестьян? Дубровский мог их подкупить. Тумалин мог быть самодуром, но он был владельцем своих земель. А вот поступок Дубровского…

Зараза! Ему нечего сказать по своему делу, так он решил защититься трупом Тумалина. Хочет лишить меня титула и посадить в тюрьму хотя бы за что-то.

Шатунов сделал шаг к центру зала, торжествующе глядя на меня.

– Господа! – прокричал он. – Согласно “Уложению о сословных привилегиях”, вооружённое вторжение в чужое имение с целью захвата людей или имущества, совершённое без участия судебных приставов или жандармерии, трактуется как вооружённый бунт. Как вам такое, а? И не важно, кого он там спасал. Дубровский самовольно перешёл границы, вырезал охрану и убил дворянина. Это государственная измена, граф. Попытка подменить собой имперское правосудие.

В зале повисла тяжёлая, душная тишина. Аргумент был убийственным. Бойков нахмурился, его пальцы нервно застучали по столу. Закон был на стороне Шатунова. Самосуд в Империи карался беспощадно, какими бы благими ни были намерения.

Я почувствовал на себе взгляд Нефёдова. Николай Семёнович подался вперед, его глаза лихорадочно блестели. Он не выглядел напуганным – скорее, он был в восторге от того, как круто повернулся сюжет.

Он крутил в пальцах свою табакерку, и я заметил, как его губы беззвучно шепчут: “Браво”. Он явно ждал, как я вывернусь из этой петли, и его азарт подстёгивал меня больше, чем ярость врага.

– Ну же, друид! – выкрикнул Шатунов, видя мое молчание. – Расскажите нам ещё про свои дубы! Статья сто сорок вторая: лишение титула, конфискация земель и пожизненная каторга за организацию вооружённого налёта. Ваше слово, Всеволод Сергеевич? Или лесные духи не подготовили вас к имперскому кодексу?

Граф Бойков тяжело вздохнул и поднял на меня глаза, в которых теперь читалось сожаление.

– Барон Шатунов прав, Всеволод Сергеевич, – заключил он. – Факт самовольного вторжения на чужую территорию перевешивает ваши обвинения. Если у вас нет законного оправдания этому “походу”, я буду вынужден вызвать конвой.

И тут я ощутил присутствие человека, которого так долго ждал.

Значит, не обманул всё-таки! Не зря я его спас.

Я почувствовал этого человека ещё до того, как тяжёлые створки дверей дрогнули. Воздух в зале, застоявшийся и пропитанный запахом старой бумаги, вдруг всколыхнулся от мощного прилива жизненной силы. Знакомая аура, колючая и стойкая, как молодой терновник, заполнила пространство.

– Конвой не понадобится, – негромко произнес я, и мой голос, казалось, пригвоздил Шатунова к полу. – Закон Империи суров к бунтовщикам, Игорь Станиславович. Но он ещё суровее к тем, кто поднимает руку на высшее сословие.

В этот момент двери зала распахнулись с гулким ударом. Все головы повернулись на звук.

На пороге стоял человек, чьё появление казалось невозможным на этом собрании лощёных аристократов. Изношенный мундир, осунувшееся лицо и костыли, на которые он опирался с достоинством офицера на параде. Его левая штанина была пуста и аккуратно подколота.

Кирилл Евгеньевич медленно, с тяжелым стуком дерева о паркет, проковылял к центру зала.

– Прошу простить мою задержку, господа, – он отвесил короткий, чёткий поклон графу Бойкову. – Отсутствие ноги – досадная помеха для пунктуальности, но веская причина для снисхождения.

Шатунов побледнел, его челюсть медленно поползла вниз. А Нефёдов рядом со мной в восторге хлопнул ладонью по колену, едва сдерживая победный возглас.

– Кто вы такой?! – выкрикнул Шатунов, голос его сорвался на фальцет. – Какое право имеет этот калека прерывать собрание?

Кирилл Евгеньевич даже не удостоил его взглядом. Он смотрел прямо на графа.

– Я тот самый “заложник”, за которым Всеволод Сергеевич пришёл в подвалы покойного Тумалина. Я провёл в клетке этого безумца не один месяц. Меня уже давно считают погибшим. Я видел, как Тумалин мучал людей. Не только мужчин, но ещё и женщин с детьми. Я слышал, как он смеялся, глядя на мои раны. Если бы не Дубровский, сегодня моя семья бы отметила на календаре очередную круглую дату с момента моей “смерти”.

Граф Бойков подался вперёд, вглядываясь в черты вошедшего.

– Позвольте... я знаю это лицо. Ваши глаза... Но фамилия? Вы так и не представились собранию.

– Моя фамилия слишком громкая, чтобы называть её в подвалах маньяка, – Кирилл Евгеньевич горько усмехнулся. – Но здесь, перед лицом закона, скрываться нет смысла. Я – Кирилл Евгеньевич Мещерский.

По залу пронёсся испуганный выдох. Мещерские – дальняя ветвь правящего дома, родственники самого князя Саратовской губернии.

– А теперь о законах, – Кирилл Евгеньевич тяжело опёрся на костыли, и его голос зазвучал сталью. – Согласно “Своду чрезвычайных положений”, любое действие, направленное на спасение члена княжеской семьи или титулованного родственника из незаконного плена, признаётся актом высшей лояльности Империи. Дубровский не “вторгался”. Он выполнял долг каждого честного дворянина – спасал кровь Империи от позора и смерти.

Он обернулся к Шатунову, и тот буквально вжался в спинку кресла.

– Так кто здесь бунтовщик, барон? – спросил Мещерский. – Тот, кто спас родственника князя, или тот, кто покрывал похитителя и жёг леса, пытаясь скрыть следы своих преступлений?

Я посмотрел на Нефёдова. Молодой барон сиял так, будто выиграл в лотерею всё состояние Империи. Ситуация перевернулась окончательно.

Интересно, что же всё-таки на уме у этого Нефёдова? Чудной какой-то… Слушает дело с таким интересом, будто деньги на меня поставил. Любопытный человек. Я бы пообщался с ним при других обстоятельствах.

Как раз он относится к типу людей, которых невозможно сходу отнести к “надёжным” или “ненадёжным”. Он – хороший актёр. И чувствую, мне только предстоит узнать – друг он мне или враг.

Бойков тяжело вздохнул. Он долго всматривался в лицо Мещерского, в его глазах боролись сухой чиновник и гордый аристократ. Всем в зале было известно, что ветвь Мещерских давно обеднела. Их громкое имя вызывало скорее вежливое пренебрежение, чем трепет, но игнорировать его было нельзя.

Даже я это знал. Уж до чего я паршиво разбираюсь в местных дворянах, но о Мещерских слышал. И читал в газетах. Теперь понятно, почему Кирилл Евгеньевич умолчал о своей фамилии. Не стал раскрывать карты раньше времени.

– Ваши показания приняты, господин Мещерский, – нехотя произнёс граф, постукивая пальцами по столу. – Закон есть закон. Спасение особы вашего круга из плена безумца оправдывает применение силы. Всеволод Сергеевич, обвинения в убийстве барона Тумалина с вас сняты. Ваше вторжение признаётся актом защиты чести сословия.

Я коротко кивнул Мещерскому. Тот ответил едва заметным движением подбородка – долг был выплачен. Но Бойков поднял руку, пресекая ропот в зале.

– Однако, – голос графа стал сухим, – вопрос о девице Елизавете и артефакте “сердце” остаётся открытым. Барон Шатунов утверждает, что она – беглая воровка. Я не могу вынести вердикт по этому делу. Барон Шатунов – подданный соседнего графства. Вассал господина Озёрова. Моя юрисдикция здесь заканчивается.

Шатунов, почуяв лазейку, криво ухмыльнулся. Он понял: официально его здесь не осудят – ни за поджог, ни за наёмников.

– Значит, вы умываете руки, граф? – Шатунов вызывающе посмотрел на меня. – Что ж, раз закон не может вернуть мою собственность из рук этого лесного разбойника, я воспользуюсь старым правом. Тем, что стоит выше судейских мантий.

Он сорвал с руки тяжёлую кожаную перчатку и с силой бросил её на полированный стол прямо передо мной. Звук удара хлестнул по ушам, как выстрел. Нефёдов делано отшатнулся.

– Всеволод Дубровский! Я вызываю вас на дуэль. Здесь и сейчас, по праву оскорблённой чести. Пусть высшие силы решат, кто из нас лжец, а кто имеет право владеть “сердцем”. Или вы только на безоружных вроде Тумалина мастер охотиться?

На безоружных? Ох, до чего же смешно. Хотя продолжать ворошить тему Тумалина не имеет смысла. Пусть бароны сами складывают своё мнение о произошедшем.

Нефёдов рядом со мной замер. В его глазах плясали искры нездорового восторга. Он явно ждал, что я сейчас начну ссылаться на усталость или отсутствие оружия.

Я медленно перевёл взгляд с перчатки на Шатунова. Воздух вокруг меня начал густеть, наполняясь запахом озона и горькой хвои. Магия активировалась сама. Без моего ведома.

– Вы заговорили о чести, Игорь Станиславович? – я поднялся. – О той самой чести, которую вы оценили в рублях, когда платили поджигателям? Вы хотите, чтобы “высшие силы” рассудили нас?

Я сделал шаг к нему, игнорируя протестующий жест графа Бойкова.

– Ваша душа черна. Как минимум от копоти моего леса, – вспоминая боль своих деревьев, процедил я. – Надеетесь на свои артефакты и грязные приёмы, которыми славитесь в графстве Озёрова. Но если вы ещё не поняли, я вас не боюсь.

Я протянул руку и медленно, двумя пальцами, поднял его перчатку.

– Я принимаю вызов, – заключил я. – Но знайте – из этого зала выйдет только один из нас. И это будете не вы.

– Дуэль в стенах собрания недопустима! – голос графа Бойкова ударил как хлыст, пресекая разразившийся шум голосов. – Господа, вы дворяне, а не трактирные драчуны. Если вы желаете решить спор кровью и магией – извольте проследовать во внутренний двор. Я лично выступлю распорядителем, чтобы это безумие не превратилось в резню.

Шатунов лишь злобно оскалился, его пальцы судорожно дергались, выплетая в воздухе едва заметные алые узлы. Дуэль ещё не началась, а он уже колдует. Кто бы сомневался! Честь ему чужда – это я уже давно понял.

Он первым развернулся и стремительно направился к выходу. Бросил мне на ходу:

– Надеюсь, вы подготовили завещание, Дубровский. Магия крови не прощает ошибок. Когда вас не станет, найдутся другие люди, которые… позаботятся о вашем “священном лесе”.

Догадываюсь, о чём он говорит. Намекает на то, что Озёров всё-таки выкупит мою территорию. Как бы не так!

Мы вышли в мощеный камнем двор, зажатый между стенами особняка. Воздух здесь был холодным и сырым, пахло мокрым гранитом и надвигающейся грозой. Ко мне, тяжело опираясь на костыли, приковылял Кирилл Евгеньевич. Его лицо, измождённое пленом, казалось каменным.

– Всеволод, послушай бывшего солдата, – он внимательно посмотрел мне в глаза. – Шатунов – гнилой человек, но маг он опасный. Магия крови коварна. Он будет целиться в твоё сердце, в твои жилы. Он заставит твою собственную кровь кипеть. Не давай ему подойти близко, друид. Твоя сила – в земле, его – в твоей слабости. Если почувствуешь холод в груди – бей наотмашь, не жалей сил.

Я положил руку ему на плечо. Чувствовал, как под моими ногами откликается сама почва. Сквозь щели в камнях пробивалась сама жизнь. Силы природы можно найти даже здесь – в черте города.

– Благодарю за заботу, Кирилл Евгеньевич, – я выпрямился, и мой голос прозвучал так твёрдо, что несколько баронов, стоявших поодаль, невольно отступили. – Пусть он черпает силу из боли и крови. Моя магия старше и чище. Я не просто защищаю себя – я возвращаю долг за каждый сожжённый лист моего леса. Сегодня земля заберёт своё.

Я вышел на середину круга. Шатунов уже стоял напротив. Он сорвал ворот рубашки, и я увидел, как по его шее поползли пульсирующие красные вены – он уже начал черпать силу из собственного тела, готовясь к первому удару. Его аура смердела медью и застарелым гневом.

– Надеюсь, вы уже готовы принять свою судьбу, господин Дубровский? – прошипел он, и алые искры сорвались с его ногтей. На камнях под его ногами проявились красные отметины.

Кажется, он уже начал готовить поле боя. Хочет получить максимальное преимущество.

В тот момент, когда Бойков уже поднял руку, чтобы дать сигнал, ко мне почти вплотную скользнул Нефёдов. Его эксцентричность сменилась лихорадочным, почти пугающим азартом. Он схватил меня за локоть. Его шёпот, острый как бритва, вонзился мне в ухо.

– Всеволод Сергеевич, постойте... Умоляю, не спешите превращать его в удобрение. Прежде чем вы начнете этот великолепный спектакль, я должен кое-что вам предложить. Это касается не только вашей жизни, но и того, что вы прячете в своём поместье...

Он прищурился, глядя мне прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни капли шутовства – только холодный, безжалостный расчёт.

– Я хочу предложить вам сделку, Дубровский, – заявил он. – И поверьте, её цена стоит того, чтобы вы сейчас же пересмотрели свои планы.