Друид. Том 2. Пламя и кровь

Глава 14

По ту сторону провода повисла такая тишина, что я слышал, как потрескивает телефонная линия. Нефёдов молчал секунд пять – для человека, который не мог продержаться без болтовни и минуты, это было равносильно обмороку.

– Вы в своём уме, Всеволод Сергеевич? – наконец выдавил он. – Шатунов после дуэли мечтает увидеть вас исключительно в гробу. Причём в закрытом. И желательно без таблички с именем!

– Представляю, – усмехнулся я. Шатунова я не боялся, но хотелось избежать юридических проблем касательно проникновения на его земли. Иначе снова идти на разбирательство к графу. – Именно поэтому мне нужен ваш экипаж. Вас проверять на границе тракта не станут, а даже если и станут – явно не все люди Шатунова знают меня в лицо. Представите своим экспертом по артефакторике.

– Мой экипаж? Дубровский, вы серьёзно? Я вам не извозчик, – в голосе Нефёдова проступила обида, но я-то слышал, что любопытство уже грызло его изнутри. – Объясните хотя бы, зачем вам понадобилось лезть в пасть к волку в этот раз.

– Мне не нужно его поместье, Николай Семёнович. Мне нужна его земля, на которой находится известная нам обоим печать. На час, не больше. После этого Шатунов мне ещё спасибо скажет.

Хотя нет, не скажет. Шатунов скорее язык проглотит, чем поблагодарит меня.

– "Спасибо"? – Нефёдов коротко, нервно рассмеялся. Я почти видел, как он крутит в пальцах свою проклятую табакерку. – Вы определённо сумасшедший, Дубровский. Но именно это и делает вас таким… увлекательным знакомым. Хорошо. Допустим – только допустим! – я согласен.

– Тогда завтра утром подберёте нас на тракте, у старого межевого столба. Знаете место?

– Каменный столб с гербом, который кто-то расстрелял дробью лет двадцать назад? – он хмыкнул. – Романтичное место для начала авантюры. Вы сказали "нас"? Берёте с собой этих своих охотников? Одноглазого, который смотрит так, будто уже выбрал место для твоей могилы?

Это он про Виктора. Метко подмечено. Впрочем, Сокольников на незнакомых людей именно так и смотрит.

– Нет. Меня и моего лекаря.

– Лекаря? Это та самая девица, из-за которой Шатунов устроил вам пожар и потерял половину зубов на дуэли?

– Елизавета. Да, она, – не было смысла отрицать очевидное.

– Друид, целительница и земли вражеского барона. Звучит как начало скверного романа, которые так любят читать мои кузины, – в голосе Нефёдова уже плясал тот самый нездоровый азарт, который я научился в нём различать ещё на совете. – Ладно, Дубровский. Я буду у столба в семь утра. Но! У меня условие.

– Слушаю.

– На обратном пути вы пригласите меня к себе. Не отнекивайтесь! Я давно мечтаю побывать в вашем знаменитом поместье. Посмотреть на ваши "ходячие деревья", о которых столько слухов. А ещё…

– Даже не напоминайте про охоту, это на моих землях запрещено, – напомнил я в очередной раз. – Однако у меня есть кое-что получше оленины. Приезжайте – покажу. Думаю, не пожалеете.

Я и сам пока не знал, чем именно его удивлю. Но было у меня несколько идей.

– Получше оленины? – Нефёдов оживился мгновенно, как гончая, учуявшая след. – Вы меня интригуете, Дубровский. Ладно, по рукам. Завтра в семь. И учтите – если вас убьют на шатуновских землях, я буду крайне раздосадован. Мне только-только стало с вами интересно.

Короткие гудки.

Я положил трубку и потёр переносицу. Мне предстоит чистой воды авантюра. Если Шатунов обнаружит меня на своей территории – это формальный повод для ареста. Барон после дуэли озлоблен и напуган, а напуганный зверь кусает больнее голодного. Даже если он едва может встать с кровати. Но сделка есть сделка.

Если я не починю его печать – аномальная зона расширится, лес ослабнет, и Тенелист получит всё на блюдечке. Без боя.

Хаос или риск. Прекрасный выбор.

Я повернулся к двери. Лиза стояла в проёме. Она не скрывала, что слушала. Руки скрещены на груди, подбородок вздёрнут.

– Ты едешь на территорию Шатунова, – произнесла она.

– Да, и ты поедешь со мной, – в этот раз даже не стал её отговаривать. Всё равно это бесполезное занятие.

– Правда? – она округлила глаза.

– Да, твоя помощь может пригодиться, если я потрачу на печать все силы. Хотелось бы вернуться домой на своих двоих.

Она шагнула в комнату и прикрыла за собой дверь. Движение было таким решительным, что даже растения на подоконнике, кажется, подтянулись.

– Я видела тебя после ночи с "живыми слезами". Ты был бледный как полотно, и руки дрожали так, что чашку удержать не мог. Утром ты тренировался с Яриной и выложился до предела. Я это чувствую – у тебя магические каналы до сих пор не восстановились. И ты собираешься лезть на чужую территорию, где тебя не подпитывает собственный лес, и тратить там ману?

Она говорила тихо, но каждое слово падало, как камень в колодец. И я знал, что она права. На территории Шатунова я буду отрезан от своего леса. Только собственный запас маны, который и так не пришёл в норму. Если придётся выложиться по полной – а что-то мне подсказывало, что придётся – рядом должен быть человек, который не позволит мне сдохнуть от истощения посреди чужого бурелома.

– Ты всё правильно поняла.

Можно было, конечно, взять Ярину. Но Ярина – чужой человек. Я знаю её меньше суток. Она импульсивна, непредсказуема, а её чемоданы и без того чуть не устроили дипломатический инцидент у моего крыльца.

Лиза – другое дело. Она рассудительна, её артефакт видит магические потоки, а руки целительницы стоят дороже любого оружия. И – чего уж скрывать от самого себя – я ей доверял.

– Но есть условия, – продолжил я. – Ты держишься позади. В бой не лезешь. При первом знаке серьёзной опасности – уходишь.

Лиза кивнула. Слишком быстро. Она и не собиралась выполнять эти условия – я это знал, она это знала, и оба мы знали, что другой это знает. Но ритуал был соблюдён.

Утром собирались мы быстро. Я взял минимум: пару склянок с настойками, нож, карту. Лиза – свою сумку целителя.

Ярины в доме ещё не было. Ушла в аномальную зону ещё затемно – "щупать местечко", как она выразилась. Я мысленно поблагодарил судьбу: с её характером она бы увязалась, и вместо тихой операции мы бы получили цирк с летающими чемоданами на чужой территории.

– Архип, – позвал я, спускаясь по лестнице.

Он уже стоял внизу. Хмурый, напряжённый. Видимо, чувствовал неладное – у бывших мошенников нюх на неприятности не хуже, чем у охотничьих собак.

– Если мы не вернёмся к вечеру – свяжись с Нефёдовым. Он будет знать, где нас искать, – обозначил я.

Архип сглотнул. Хотел что-то сказать, передумал. Потом всё-таки неуверенно ответил:

– Может, я тоже…

– Нет. Ты мне нужен здесь. Присмотри за Яриной и её зоопарком. Если она попытается одушевить что-нибудь крупнее табуретки – зови Валерьяна.

Про витающего на моих землях призрака все знали, но мало кто мог его видеть.

– А если она и Валерьяна одушевит? – без тени улыбки спросил Архип.

– Тогда мы все в беде, – я усмехнулся и хлопнул его по плечу. – До вечера!

Степан сунул мне в руки узелок с едой. Я не стал спорить – сил на споры сегодня понадобится столько, что тратить их на Степана было бы преступной расточительностью.

Утро выдалось туманным. Мы стояли у межевого столба и ждали. Лиза молчала, поправляя ремень сумки. Я чувствовал границу своих владений: здесь, по эту сторону тракта, лес был моим. Деревья тянулись ко мне, шелестели тихо, приветственно. Липы дрожали листвой, старый вяз у обочины скрипнул – словно желал удачи.

Через версту лежала чужая территория. Там лес молчал.

Автомобиль Нефёдова появился без опозданий. В отличие от развалюхи Ладыгина, его машина была ухоженной, тёмно-зелёной, с медными деталями, начищенными до блеска. Мотор урчал мягко, без надрыва. Шофёр в ливрее – широкоплечий, с военной выправкой – открыл дверцу.

Нефёдов сидел на заднем сиденье, закинув ногу на ногу. Дорожный костюм горчичного цвета, шейный платок повязан каким-то немыслимым узлом, который наверняка имел собственное название на французском. В пальцах – неизменная табакерка из тёмной кости, которую он вертел с ловкостью фокусника.

При виде Лизы его брови взлетели вверх.

– Вот это встреча! – он привстал с таким энтузиазмом, что макушкой задел потолок. – Наслышан, наслышан. Та самая девица, из-за которой половина уезда перегрызлась. Позвольте выразить восхищение – не каждая женщина способна поджечь отношения между баронами, даже не выходя из дома. Николай Семёнович Нефёдов, к вашим услугам.

– Лиза, – коротко представилась она, забираясь в автомобиль. – И я ничего не поджигала. Это сделал Шатунов.

– Детали, детали! – Нефёдов махнул рукой, подвинулся, оставив ей место. – Главное – результат. А результат у нас сегодня обещает быть… захватывающим. Ну что ж, господа авантюристы. Куда прикажете?

Я развернул карту на колене, стараясь не задеть ногой узелок Степана.

– Вот сюда. Лесная развилка у ручья, не доезжая до поместья Шатунова три версты. Высадите нас там.

– Там? – Нефёдов прищурился, наклонившись к карте. – Это же глушь, Дубровский. Овраги, бурелом.

– Именно. Нас там никто не будет искать.

Нефёдов покрутил табакерку, разглядывая меня так, будто я был особенно занятной разновидностью лесного гриба. Потом покосился на Лизу – та сидела с каменным лицом, сжимая на коленях свою сумку.

Барон внезапно посерьёзнел.

– После дуэли Шатунов стал другим. Слуги его разбегаются. Он почти не выходит из усадьбы. А ночами… – Нефёдов понизил голос, хотя слышать нас мог только шофёр. – Ночами из его леса идёт такой запах, будто там что-то гниёт, так мне передали. Я не знаю, что именно там происходит. Но мне это очень не нравится.

Я кивнул. Его слова лишь подтверждали то, что я чувствовал. Аномалия сжирала эту территорию. Без работающей печати лес Шатунова превращался в мёртвую зону – медленно, неотвратимо, как гангрена, которая ползёт по живому телу.

– Спасибо за предупреждение, Николай Семёнович.

– Благодарность принимается в форме того загадочного "кое-чего получше оленины", которое вы мне обещали, – Нефёдов мгновенно вернулся к своему привычному тону, словно переключил тумблер. – Прохор! Гони!

Шофёр кивнул и газанул. Машина выехала на лесную дорогу.

Ехали мы молча. Нефёдов, против обыкновения, не болтал, а смотрел в окно, постукивая табакеркой по колену. Лиза перебирала содержимое своей сумки, проверяя склянки.

Я смотрел на лес за окном и чувствовал, как он меняется с каждой верстой. Мой лес – живой, гудящий, полный силы – остался позади. Здесь деревья стояли тише, ниже, и в их кронах не было птиц.

Когда автомобиль съехал на колею у ручья и остановился, я первым вышел наружу.

И сразу понял, что дело плохо.

Мой лес за спиной, по ту сторону невидимой границы, ещё посылал мне слабый отголосок тепла – как рука друга, протянутая из-за закрытой двери. А здесь – ничего. Деревья стояли, но для моего дара они были мертвы. Словно я пытался заговорить с камнем. Ни связи, ни подпитки. Только то, что я принёс с собой внутри. А принёс я немного. Каналы после тренировки с Яриной всё ещё ныли, как перетруженные мышцы.

Паршиво. Но отступать нельзя.

– Обратно заберёте нас через четыре часа, – сказал я Нефёдову. – На этом же месте.

– А если задержитесь?

– Уезжайте тогда. Вернёмся своим ходом.

Нефёдов вышел из машины, поправил горчичный костюм. Посмотрел на меня и протянул руку.

– Удачи, Дубровский, – сказал он просто, без театральности. – Если вас убьют, я буду первым, кто произнесёт речь на похоронах. Заранее предупреждаю – она будет длинной и очень смешной.

– Постараюсь не давать вам повода, – я пожал его ладонь.

Автомобиль развернулся и уехал к поместью Шатунова. Нефёдов направлялся к барону с визитом по своим делам – артефакт, который он хотел выкупить, служил прекрасным прикрытием.

Мы с Лизой остались одни.

Тишина. Ни ветра, ни птичьего щебета. Только ручей журчал у обочины – единственный живой звук в этом мёртвом лесу.

Я сделал первый шаг за границу стволов, росших у дороги.

Идти по лесу Шатунова было скверно. Кора в серых пятнах, как на шраме Ярины. Ветви кривые, изломанные, будто деревья корчились от боли. Подлесок – жухлый, цвета старой соломы. Трава не пружинила под ногами, а ломалась с сухим хрустом. Запах – не прелой листвы и свежей смолы, как у меня, а чего-то кислого, болезненного. Как в палате с тяжелобольным.

– Здесь дурно, – негромко сказала Лиза. Она шла за мной, ступая осторожно, как по тонкому льду. – Земля стонет. Я не друид, но чувствую.

– Аномалия так воздействует, – объяснил я сквозь зубы. – Без работающей печати она с лёгкостью просачивается сюда. Шатунов об этом, скорее всего, знает, ведь он пытался починить печать самостоятельно. Хотя его магия для этого не предназначена. Не в его гордости просить кого-то о помощи, даже если угроза может уничтожить весь его лес.

– А ты бы починил? – спросила Лиза. – Если бы он попросил?

Вопрос меня застал врасплох. Я обернулся. Лиза смотрела на меня спокойно, без подвоха. Просто хотела знать.

– Да, – ответил я. И понял, что не вру. – Починил бы. Не ради Шатунова, а ради леса. Ради людей, которые живут по соседству и понятия не имеют, что аномалия подбирается к их деревням. Печать – это не собственность барона. Это защитная стена. А стены защищают всех.

Лиза кивнула. Ничего не сказала. Но я заметил, как уголки её губ чуть дрогнули, и в глазах мелькнуло что-то тёплое.

Мы шли около получаса. Печать, согласно моим записям, должна была находиться в дубовой роще к северо-востоку от поместья.

Мы вышли к ней, и я увидел десяток старых дубов, корявых, но живых. Закрыл глаза, протянул дар в землю, ища знакомую пульсацию.

Ничего.

Пусто. Словно я искал колодец в пустыне.

– Лиза, посмотри через линзу, – попросил я.

Она достала артефакт. Приложила к глазу, медленно повела взглядом по роще.

– Пусто, – подтвердила. – Никакой магической активности. Обычные деревья.

Я перепроверил карту. Координаты совпадали. Печать должна быть здесь. Я трижды сверял записи ещё дома. Но печати не было, чёрт возьми!

Опустился на колено, прижал ладони к земле. Послал дар глубже – не по поверхности, а в самую толщу почвы, туда, где переплетаются корни и жилы грунтовых вод.

Чужая земля отзывалась нехотя, словно разговаривал с глухим стариком – приходилось кричать, чтобы тебя услышали. Но на самой границе восприятия я поймал отголосок.

Слабый. Дрожащий. Как пульс человека, балансирующего на краю обморока.

Но в этот пульс двигался.

Я открыл глаза и посмотрел на Лизу.

– Печать не здесь. Она переместилась.

– Печати не перемещаются, Всеволод, – она нахмурилась. – Они привязаны к якорю.

– Именно. Якорь – это дерево. И дерево сейчас где-то ходит.

Её брови поползли вверх.

– Ходит? Не в твоих землях?

– Ты верно услышала.

Я объяснил на ходу, пока мы шли на сигнал. По мере приближения пульсация становилась сильнее – и неправильнее. Энергия печати была искажена, словно чистый аккорд, в который кто-то вплёл фальшивую ноту. И я уже знал, кто этот "кто-то".

Шатунов. Барон понял, что печать погибла, и решил починить её самостоятельно. Без чужой помощи. Влил в дуб свою боевую магию – единственную, которой владел. Магию крови, предназначенную для разрушения, а не для созидания. Тонкая структура древней печати встретилась с грубой, агрессивной силой, и…

Мы нашли результат на поляне, в полуверсте от рощи.

Он был отвратителен.

Вековой дуб, некогда величественный, теперь представлял из себя сущий кошмар. Корни не были в земле. Они переступали по ней, как паучьи лапы, оставляя в почве глубокие рваные борозды. Ствол перекрутился, кора пошла багровыми трещинами, из которых сочилась густая тёмно-красная жидкость. Крона шевелилась без ветра, ветви хлестали воздух, как щупальца слепого хищника.

А в сердцевине ствола, за слоями искорёженной коры виднелось тусклое, болезненное свечение. Печать.

– Боже мой… – прошептала Лиза, попятившись. – Это… оно живое?

– К сожалению, – ответил я, не отрывая взгляда от дуба. – Шатунов хотел починить печать, чтобы аномалия не расползалась по его земле. А дуб от такого обращения сошёл с ума и обратился в монстра.

Дуб дёрнулся. Корни скрежетнули по камням. Он нас почуял. Ветви развернулись в нашу сторону, и волна горячей чужеродной энергии ударила мне в грудь. Тварь не думала. Только боль и ярость – вот всё, что осталось от дерева, которое когда-то хранило покой целого уезда.

– Лиза, назад! – я выставил перед ней ладонь. – Стой. Не шевелись.

Я сосредоточился. Сжал воздух и магию перед собой – как учила Ярина. Плотно, до скрежета, до зелёных искр. Щит вспыхнул вокруг Лизы – мерцающий кокон, тонкий, но прочный.

– Что бы ни случилось – не выходи, – велел я.

– Всеволод! – она попыталась спорить, скорее уже по привычке.

– Не выходи.

Я повернулся к дубу и снял пиджак. Расправил плечи. Выдохнул.

Сначала попробовал по-хорошему. Потянулся к дубу нитями дара: образы покоя, тишины, глубокого сна. Так я разговаривал со своим лесом.

Успокойся. Я же не враг. Позволь мне помочь.

Дуб не услышал. Там, где у живого дерева было магическое сознание, зияла выжженная пустота. Магия крови уничтожила всё, что делало его деревом, оставив только одно – инстинкт хищника.

Корень ударил первым.

Вырвался из земли в двух шагах от меня и обрушился сверху. Я отпрыгнул. Земля треснула в том месте, где я стоял.

Второй корень метнулся змеёй к ногам. Я перекатился, пропустил его под собой, вскочил. Ветви ударили сверху – тяжёлые, мокрые от багровой дряни.

Одна задела плечо. Обожгла, словно раскалённым прутом. Магия крови даже от прикосновения ранит.

Я контратаковал. Послал силу в землю под дубом, пытаясь зафиксировать корни. Чужая почва отзывалась нехотя. Но кое-что удалось: корни замедлились, потяжелели. Дуб покачнулся. Захрустел. Рванулся – и вырвался, оставив в земле куски коры.

На своей территории я бы пригвоздил его намертво, но здесь земля меня не слушалась. Каждый приказ доходил до неё, как крик сквозь толстую стену – глухо и с опозданием. А резерв уже просел на четверть. Ещё пара таких попыток – и я останусь пустым.

Я отступил, уклоняясь от очередного корня. Дуб двигался быстро для своих размеров, но хаотично – бил во все стороны, не прицеливаясь. Хищник, который полагается не на точность, а на силу удара. Он бьёт туда, где чувствует жизнь. Любую жизнь.

Я решил остановиться. Перестал посылать энергию в землю и вообще что-либо излучать. Подавил собственную ауру, загнал дар глубоко внутрь себя самого.

Дуб замедлился. Корни заскребли по земле неуверенно, потеряли след. Ветви дёрнулись вправо, влево – и замерли. Он меня потерял.

Так, хорошо. Теперь есть фора в несколько секунд, чтобы подумать.

Прямая сила тут не поможет. Дуб слишком большой, напитан чужой магией, а мой резерв стремительно тает. Нужно действовать иначе.

Вибрация Жизни. То, чем я собирал "живые слёзы". Я умел ускорять жизнь внутри деревьев. Но если можно ускорить – можно и замедлить. Вытянуть из дуба чужеродную энергию, что вложил в него Шатунов.

Проблема в том, что тянуть придётся через себя. Магия крови – не друидическая энергия. Она токсична для моих каналов. Это как пить солёную воду, чтобы утолить жажду: вроде пьёшь, а на деле – убиваешь себя.

Но других вариантов у меня не было. С монстром, внутри которого находится печать, надо разобраться здесь и сейчас. Эта печать входит в общую цепочку, и если ничего не сделать – я потеряю и свой лес. Причём ещё раньше, чем его захватит Тенелист.

Я медленно, по-прежнему подавляя ауру, обошёл дуб по широкой дуге. Нашёл место, где корни уходили в землю глубже всего – старая опорная система ещё здорового дерева. Через неё связь с почвой была самой прочной. Через неё и потяну.

Опустился на колено. Прижал ладони к земле рядом с корнем. Закрыл глаза. Нащупал вибрацию – тот самый беззвучный мотив, которым я пел для лиственниц. Только теперь всё было наоборот.

Дуб меня почуял. Стоило мне коснуться его системы корней, как он взревел вибрацией, от которой задрожала земля. Корни рванулись ко мне.

Я не двинулся с места. Если сейчас разорву контакт, то второго шанса не будет.

Ближайший корень ударил в землю в полуметре от моего колена. Комья грязи полетели в лицо. Я не шелохнулся. Тянул магию Шатунова из дуба.

Я чувствовал, как она входит в мои каналы и они от неё сжимаются. Неприятно, но терпимо. Главное – не торопиться. Не рвать, а тянуть. Равномерно, как сматываешь нитку с клубка.

Дуб замедлялся. Его удары становились тише, корни – вялыми. Багровые трещины на коре тускнели, из алых превращаясь в бурые. Я забирал из него то, что влил Шатунов, и дерево, лишаясь чужеродного топлива, теряло силу двигаться.

На середине процесса я понял, что переоценил свою выносливость. Чужая магия накапливалась внутри, и я не успевал её рассеивать.

Каналы ныли, в висках стучало, а перед глазами начинали плыть пятна.

Я сбросил часть чужой энергии в землю под собой. Чужая почва неохотно приняла. Заскрипели корни мелких деревьев вокруг поляны. Трава под моими ладонями пожелтела и высохла – магия крови убивала всё, к чему прикасалась. Но мне стало легче. Можно продолжать.

Последняя порция далась тяжелее всего. Просто магия крови в сердцевине дуба, рядом с самой печатью, оказалась плотнее. Шатунов, видимо, вложил туда максимум, надеясь, что именно оно «починит» барьер. Я тянул эту дрянь по капле, как вытаскивают занозу из-под ногтя, стараясь не повредить то, что под ней. Саму печать.

Когда последний сгусток чужой магии вышел из ствола и рассеялся в воздухе, дуб замер.

Тишина наступила так резко, что у меня зазвенело в ушах. Корни обмякли и бессильно легли на землю. Ветви безвольно повисли. Ствол затрещал, медленно накренился и начал падать.

Удар о землю прокатился по поляне глухим, тяжёлым эхом.

Несколько секунд ничего не происходило. Только пыль оседала и сухие листья кружились в воздухе.

А потом лес забрал его.

Листья соседних деревьев набросились на ствол. Мох пополз по коре, затягивая трещины. Мелкие корни выбрались из земли и оплели мёртвого гиганта, утягивая вниз, в почву. Грибы проклюнулись – белые шляпки, похожие на крохотные фонарики. За считанные минуты дуб превратился в невысокий холм, покрытый мхом.

Лес Шатунова, пусть и под воздействием аномалии, ещё помнил, как хоронить своих.

Щит вокруг Лизы мигнул и рассеялся. Она выскочила, подбежала. Схватила мои руки – и замерла, увидев ладони. Ожоги, красные, вздувшиеся. Лопнувший сосуд в глазу. Лицо, мокрое от пота и крови.

– Дурак, – сказала она ровным голосом. Руки уже работали: мазь, бинты, пропитанные мятой.

– Благодарю за диагноз, – прохрипел я.

– Каналы обожжены чужой магией. Дни, может, неделя на восстановление. Ты хоть понимаешь, что…

– Лиза.

Она замолчала. Подняла глаза.

– Спасибо, что ты здесь, – сказал я.

Она моргнула и отвернулась. Молча продолжила бинтовать. И только через минуту, не поднимая головы, сказала:

– Не благодари. Лучше объясни, что с печатью. Она была внутри этого монстра.

Я посмотрел на дуб в двадцати шагах от нас. Крепкий, здоровый, с густой кроной. Единственное по-настоящему живое дерево на этой поляне.

– Смотри сама. Возьми линзу, – улыбнулся я.

Лиза достала артефакт и приложила к глазу. Повернулась к дубу.

И выпучила глаза так, что я испугался за артефакт – казалось, он сейчас вылетит из глазницы.

– Она… там?! Внутри?! – Лиза опустила линзу, посмотрела на меня, снова подняла линзу, снова посмотрела. – Она переселилась?!

– Печати не умирают, пока есть хоть одно живое дерево рядом, – я позволил себе улыбнуться. – Когда якорь погибает, магия ищет новый дом. Цепляется за жизнь. Это свойство древних печатей – они упрямее любого друида.

Золотистое свечение внутри нового дуба разгоралось. Ничего общего с багровой агонией блуждающего монстра.

– Осталось подзарядить, – я поднялся.

Ноги не слушались. Мышцы дрожали. Но я подошёл к дубу и прижал забинтованные ладони к тёплой коре.

Закрыл глаза.

И отдал всё. Каждую каплю маны.

Золотое свечение вспыхнуло, побежало по коре волнами. Земля вокруг дуба ожила: трава позеленела, пробились цветы, мох на камнях налился изумрудом. Барьер восстанавливался – невидимый, но ощутимый. Давящая тяжесть аномалии отступала, как тьма от фонаря.

Когда я отнял руки, ноги подломились. Я сел на землю, привалившись спиной к стволу. Маны во мне больше не осталось. Я не чувствовал даже собственного дара. Только тишину внутри.

Лиза дала мне в руки горькую настойку, которую я сразу выпил. Артефакт в её груди засветился. Она делилась своей энергией – крохами, но мне хватило, чтобы мир перестал плыть перед глазами.

– Можешь идти? – спросила она.

– Медленно, но могу.

– Тогда пошли. Нам нужно возвращаться на тракт.

Обратный путь дался тяжело. Я опирался на Лизу и ненавидел каждый шаг, который делал не своими силами. Она молчала. Просто шла рядом, подставив плечо. И в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах.

– Всеволод, – она нарушила тишину, когда до тракта оставалось минут десять. – Здесь могут быть другие печати? В других деревьях?

– Нет, – я покачал головой. – Я бы почувствовал. Да и земли Шатунова для этого не приспособлены. У него никогда не было друида. Этот дуб – единственная печать на всю территорию.

Мы вышли на тракт.

Но здесь вместо тёмно-зелёного автомобиля на дороге стояли три экипажа. Верховые – шестеро, в тёмных мундирах с красной окантовкой. Люди Шатунова. При оружии – двое с ружьями поперёк сёдел, двое с саблями. Лошади переступали на месте, фыркая, словно чуяли неладное.

А в центре, верхом на вороном коне восседал барон Игорь Станиславович собственной персоной.

Выглядел он скверно. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, от которых его лицо казалось черепом, обтянутым кожей. Левая рука на перевязи – последствия дуэли.

Но спина прямая, взгляд – ледяной. И на губах – тонкая, злая улыбка человека, который наконец-то получил то, чего долго ждал.

Нефёдова нигде не было. А магии у меня не осталось.

Я почувствовал, как Лиза напряглась. Как её рука дёрнулась к сумке. Я мягко, но твёрдо перехватил её запястье: не надо. Не сейчас.

– Быстро же вы поправились после дуэли, Игорь Станиславович, – спокойно сказал я. – Хотя вижу, рука ещё не в порядке.

Челюсть Шатунова медленно сжалась, глаза сузились, и он наклонился в седле – так, чтобы я хорошо видел каждую черту его перекошенного лица.

– А вот за это унижение ты ответишь, Дубровский, – произнёс он тихо, и каждое слово падало, как капля яда на стекло. – Причём по всей строгости моих земель.