Друид. Том 2. Пламя и кровь

Глава 16

– Николай Семёнович, скажите мне честно: как у вас обстоят дела со здоровьем?

Нефёдов, шагавший рядом по лесной тропе, удивлённо приподнял бровь. Портсигар замер на полпути к карману – привычный жест, который я уже научился читать. Когда Николай Семёнович нервничал, серебряная коробочка порхала в его пальцах, как пойманная бабочка. Когда задумывался – замирала.

– С чего вдруг такой вопрос? – он усмехнулся, но в голосе мелькнула настороженность. – Я, знаете ли, ещё вчера под пулями стоял и не жаловался. Здоров как бык, Всеволод Сергеевич. Спасибо за заботу.

– Я друид, Николай Семёнович, – мягко напомнил я. – Мне не нужно щупать вам пульс, чтобы понять, что организм не в порядке. Достаточно идти рядом. Так что давайте без светских реверансов. Что беспокоит?

Нефёдов покосился на меня с тем выражением, которое бывает у людей, застигнутых врасплох.

– Ну, если вы так ставите вопрос… – он помолчал, подбирая слова. – Сыпь иногда бывает. На руках и шее. Она то появляется, то исчезает. Лекари говорят – нервы, эдакая аристократическая хворь. Прописали мазь. Помогает на неделю, потом снова. Мелочь, право слово!

– Дальше, – попросил я. Несмотря на то, что Нефёдову явно было неловко о подобном рассказывать. Всё-таки он ко мне не как к лекарю пришёл.

– Дальше? – Нефёдов хмыкнул. – Нога левая бывает беспокоит. Старая травма, упал с лошади лет двадцать назад. Кость срослась криво, а переламывать заново я, уж извините, не дал. На погоду ноет так, что хоть на стену лезь. Но это, Всеволод Сергеевич, не болезнь. Это глупость моей юности.

– И всё?

– А вам мало? – он рассмеялся. – Последний раз мне обещал чудо один лекарь в Нижнем Новгороде. Взял три рубля серебром, помахал руками и посоветовал пить берёзовый сок натощак. Знаете, что произошло?

– Дайте угадаю. Расстройство желудка?

– Хуже. Расстройство желудка и счёт за повторный визит. С тех пор я, знаете ли, с некоторым скепсисом отношусь к чудесным исцелениям. Особенно если лекари обещают исцелить мне ногу без повторного перелома.

– Я берёзовый сок не предлагаю. И три рубля не возьму, – усмехнулся я.

– А что возьмёте? – насторожился Николай Семёнович.

– Увидите, и это точно вам понравится больше, чем банальная оленина, – я кивнул вперёд, туда, где тропа плавно поворачивала между старыми соснами. – Но сначала дойдём до места. И я обещаю вам, Николай Семёнович: к вечеру вы забудете и про сыпь, и про ногу.

– Ловлю на слове, – ответил он, но по глазам было видно, что расстроился такому повороту. Явно рассчитывал на что-то съестное, что водится только в этих землях. – Но если через час мне предложат попариться в бане с еловыми вениками и назовут это «друидическим ритуалом» – я, пожалуй, обижусь.

– Обижаться будете потом. А пока – смотрите под ноги и не отставайте.

Лес принял нас, как принимает гостей старый дом – с тихим, ненавязчивым гостеприимством. Я отдал ему немного своей магии, и он ответил благодарностью.

Мох на тропе засветился, подсвечивая каждый корень и каждую выбоину. Ветви над головой раздвинулись ровно настолько, чтобы утреннее солнце легло на дорожку золотистыми пятнами. Воздух стал гуще, теплее, напитался запахом хвои и дикого шиповника.

Нефёдов замолчал. Я обернулся и увидел, как его пальцы, потянувшиеся было к портсигару, замерли на полпути. Он не стал доставать папиросу. Даже у этого прожжённого циника хватило чутья понять, что закурить здесь – всё равно что плюнуть на пол в храме.

– Ваш лес… – начал он и осёкся. Прокашлялся. – Он живой? В смысле – по-настоящему живой? Не как деревья, а как… существо?

– Он чувствует, – ответил я, не оборачиваясь. – Не думает, как мы. Но чувствует. И всё помнит.

Николай Семёнович переварил это молча. Несколько шагов мы прошли в тишине, нарушаемой лишь шорохом листвы и далёким перестуком дятла.

– Теперь я понимаю, – наконец произнёс он негромко, – почему Шатунов вас так боялся.

Я промолчал. Мне нечего было добавить. Шатунов боялся, потому что чувствовал то, чего не мог понять.

Лечебница показалась из-за поворота. Сначала проступили очертания крыши, покрытой живым мхом, потом стены из тёсаного камня, переплетённые корнями, и наконец – широкое крыльцо, по обе стороны которого светились грибы-фонари, бросая мягкий зеленоватый отсвет на ступени.

Нефёдов остановился. Его взгляд скользнул по фасаду.

– Что ж, – протянул он, и голос его звучал непривычно тихо. – А вот это уже не берёзовый сок.

Дверь открылась, и навстречу вышла Елизавета. В рабочем платье, с лёгкой улыбкой на лице. Никакой суеты, никаких лишних движений.

– Николай Семёнович, – она коротко кивнула. – Рада видеть вас снова.

– Елизавета! – Нефёдов мгновенно надел привычную маску галантности. – Какая приятная неожиданность. Хотя после вчерашних приключений, полагаю, мне не стоит удивляться ничему в этом поместье.

– Не стоит, – согласилась Лиза без тени улыбки. – Проходите. Всеволод предупредил, что вам понадобится осмотр.

– Осмотр? – Нефёдов покосился на меня. – Вы, оказывается, не только друид, но и доносчик. Уже успели передать мою медицинскую историю?

– Я ничего не передавал, – усмехнулся я. – Елизавета сама увидит всё, что нужно. Доверьтесь ей, Николай Семёнович.

Мы прошли внутрь. Лечебница встретила нас теплом и мягким светом – растения на стенах пульсировали в собственном, неторопливом ритме, наполняя воздух свежестью.

Лиза указала Нефёдову на кресло у окна и без лишних предисловий приступила к делу.

– Снимите перчатку, – попросила она. – Правую руку, пожалуйста.

Нефёдов подчинился с лёгкой иронией на лице, но я заметил, как дрогнули его пальцы, когда Лиза перехватила его запястье. Она осмотрела кожу – быстро, профессионально, без единого лишнего слова. Потом перевела взгляд на шею, чуть наклонила голову.

– Эта сыпь давно? – спросила она.

– Года три.

– Чем лечили?

– Мазь. Цинковая основа, кажется. Лекарь в Петербурге прописал.

– Выбросьте её, – отрезала Лиза. – Она маскирует, а не лечит. Цинк забивает поры и загоняет воспаление глубже. Через год начнутся язвы, а через два – придётся вырезать.

Нефёдов моргнул. Видимо, привык к лекарям, которые мнутся, подбирают обтекаемые формулировки и называют гнойники «небольшим раздражением кожных покровов». Лиза в обтекаемости замечена не была.

– Вы… весьма прямолинейны, Елизавета Павловна, – произнёс он.

– Я целитель, а не придворная дама, – она отвернулась к столу, где в ряд стояли склянки с отварами. – Мне платят не за комплименты, а за результат. Ногу покажите.

– Может, сначала познакомимся поближе? – попробовал пошутить Нефёдов, но Лиза даже не обернулась.

– Мы познакомились вчера, Николай Семёнович. Этого достаточно. Ногу, пожалуйста.

Нефёдов закатал штанину. Я увидел чуть искривлённое колено, старые шрамы и характерную припухлость, которая выдавала хроническое воспаление. Лиза ощупала сустав, надавила в двух точках – Нефёдов шумно втянул воздух сквозь зубы, но не издал ни звука.

– Кость срослась с разворотом, – констатировала Лиза. – Кто ставил?

– Костоправ из Волгина. В те времена кроме него никто не брался.

– Коновал, а не костоправ, – Лиза покачала головой. – Ладно, хуже уже не будет. Садитесь.

Она взяла две склянки. Первую – тёмную, с густой жидкостью, пахнущую чем-то горьким и земляным – протянула Нефёдову.

– Пейте.

Нефёдов понюхал и скривился.

– Это точно для внутреннего применения?

– Пейте, – повторила Лиза, и в её голосе звякнула сталь. – Всё сразу, не морщась, не запивая. На пустой желудок. Отвар из трав раскроет капилляры и подготовит ткани к действию источника.

Николай Семёнович бросил на меня страдальческий взгляд. Я лишь развёл руками. В конце концов он сам приключений на моих землях искал. А тут выбор небольшой: либо монстры, либо лечебница.

Нефёдов вздохнул, зажмурился и выпил залпом. Его лицо прошло через четыре стадии за три секунды: отвращение, удивление, ещё раз отвращение и, наконец, мрачная решимость не показать слабость.

– Великолепно, – выдавил он. – Если это и есть ваш рецепт счастья, Елизавета, то я предпочту остаться несчастным.

– Это рецепт здоровья, – невозмутимо ответила Лиза, подливая вторую склянку в каменную чашу у бортика ванны с минеральной водой. – А теперь – раздевайтесь и в воду. Проведёте там не менее часа. Не вылезайте раньше, даже если покажется, что хватит. Мы будем снаружи.

Нефёдов посмотрел на ванну. Я видел, как в нём борется скептицизм с чем-то другим – может быть, надеждой, которую он старательно давил последние двадцать лет.

– Ступайте, Николай Семёнович, – сказал я. – Худшее, что может случиться – вы просто примете ванну. Не самое страшное испытание для человека, который вчера стоял под дулом револьвера.

Нефёдов хмыкнул, но в итоге согласился.

Мы с Лизой вышли в соседнюю комнату. Она прикрыла дверь и только тогда позволила себе улыбку.

– Характер у него не сахар, – тихо сказала она.

– А у тебя? – слегка усмехнулся я.

– У меня характер идеальный, – она вскинула подбородок. – Для целителя. Ты мне лучше скажи, зачем барона сюда привёл? Только не говори, что из человеколюбия.

– Потому что Нефёдов – это голос аристократа, – ответил я. – Если он расскажет нужным людям о том, что испытал, через месяц к нам потянется уже столичная аристократия. А это деньги, связи и защита. Нам это нужно, особенно после вчерашнего.

Она помолчала.

– Только не продавай лечебницу, – тихо сказала она.

– Не собираюсь. Это моя земля, мой лес и моя магия. Нефёдов получит свою долю за посредничество – и ни копейки больше. Я не настолько наивен.

– Вот и хорошо, – Лиза кивнула. – А теперь иди. Мне нужно подготовить второй отвар для обтирания, когда он вылезет.

Я вышел на крыльцо лечебницы. Сел на ступени, подставил лицо солнцу.

Час прошёл в тишине. Я закрыл глаза и позволил себе просто дышать. Мана возвращалась – медленно, по капле, как вода в пересохший колодец. Каналы ныли, но уже не горели. Ещё пара дней – и я вернусь в форму. А пока придётся экономить каждую каплю.

Дверь за спиной скрипнула.

Я обернулся. На пороге стоял Нефёдов. Одетый, причёсанный, с привычным портсигаром в руках. Но что-то в нём было другим. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что именно.

Он стоял ровно. На обеих ногах. Без привычного лёгкого наклона влево, которым компенсировал больное колено.

Нефёдов медленно поднял правую руку. Повернул тыльной стороной. Пошевелил пальцами. Кожа была чистой – ни единого красного пятнышка, ни следа сыпи, которая, по его словам, не отступала три года.

Потом он сделал шаг. Другой. Третий. Без хромоты. Без той едва заметной паузы на левую ногу, которую я отметил краем глаза с первого дня нашего знакомства.

Молчание затягивалось.

– Всеволод Сергеевич, – наконец произнёс Нефёдов, и голос его звучал так, как я не слышал ни разу за всё время нашего общения. Без иронии, без усмешки, без двойного дна. – Последние годы я просыпался каждое утро с болью в колене. Привык к ней, как привыкают к скверному соседу – терпишь, потому что деваться некуда. Сегодня, после часа в этой воде, я впервые не чувствую ни боли, ни дискомфорта.

Он замолчал. Достал папиросу, повертел в пальцах, но не закурил.

– Вы понимаете, что у вас здесь? – спросил он.

– Понимаю.

– Нет, – Нефёдов покачал головой. – Не понимаете. Вам двадцать с небольшим. Вы не знаете, что такое жить с болью, которая стала частью тебя. Которую ты перестал замечать, но она всё равно жрёт тебя изнутри, день за днём, по кусочку. Вы не представляете, сколько людей в Петербурге, в Москве, в каждой губернии отдали бы любые деньги за то, что я только что испытал. Любые, Всеволод Сергеевич.

Я встретил его взгляд. Лиза вышла на крыльцо за моей спиной – я слышал её шаги, но не обернулся. Она всё слышала. В её молчании читались гордость за свою работу и предупреждение одновременно: не продешеви. Хотя на этот счёт можно было не переживать – в прошлой жизни я провёл не одну сотню переговоров.

– Я рад, что помогло, Николай Семёнович, – слегка улыбнулся я.

Нефёдов усмехнулся – тень прежней иронии вернулась в его глаза, как верный пёс к хозяину.

– «Рад, что помогло», – передразнил он. – Вы, Всеволод Сергеевич, сидите на золотой жиле и говорите об этом так, будто нашли на дороге медный пятак. Ладно. Об этом поговорим позже. А сейчас позвольте мне просто пройтись по вашему лесу. На двух здоровых ногах.

Он спустился с крыльца и зашагал по тропе. Я смотрел ему вслед и думал о том, что самая эффективная реклама – это не слова, а опыт. Нефёдов теперь не просто союзник. Он – живое доказательство.

Лиза тронула меня за локоть.

– Ты видел его лицо? – тихо спросила она.

– Видел.

– Он не притворялся. Я проверила его через линзу, когда он выходил. Воспаление в колене ушло полностью. Сыпь – тоже. Источник вместе с особым отваром работает даже лучше, чем я рассчитывала.

Она помолчала. Потом добавила:

– Всеволод, это серьёзно. Если к нам повалят больные из столицы – мне понадобятся помощники, запас ингредиентов, место для подготовки…

– Знаю, – кивнул я. – Мы это обсудим, тебе не о чем переживать.

Вечер наступил быстрее, чем хотелось. Нефёдов вернулся с прогулки раскрасневшийся, бодрый и с тем блеском в глазах, который бывает у деловых людей, учуявших запах большой сделки.

Мы ужинали в моём кабинете. Обстановка скромная – дубовый стол, два кресла, свечи в бронзовых подсвечниках. Роскоши тут не водилось, но Нефёдов не из тех, кто оценивает хозяина по мебели. Он оценивал по тому, что хозяин может предложить.

– Итак, – Нефёдов откинулся в кресле, держа в руке чашку кофе. – Давайте начистоту, Всеволод Сергеевич. Я весь день хожу на своих двоих, как молодой жеребец. Сегодня днём был дождь, и перед этим нога тоже не болела. Да и сыпь исчезла. Потом я выспался у вас так, как не высыпался за неделю. Потому признаю, вы и правда смогли меня удивить – это куда лучше оленины. И я очень, очень хочу узнать, что вы от меня хотите.

– Прямолинейность – это заразно, – заметил я. – Елизавета дурно на вас влияет.

– Елизавета – золото, а не женщина, – без тени иронии ответил Нефёдов. – Если бы все петербургские лекари работали, как она, мы бы жили до ста лет и умирали исключительно от скуки. Но не уводите разговор в сторону, друг мой. Что вы задумали?

Я отпил кофе и поставил чашку.

– Санаторий, – сказал я. – Лечебница уже работает. Источник даёт стабильный эффект. Елизавета составляет индивидуальные курсы под каждого пациента. Мне нужны клиенты. Состоятельные, влиятельные, которым есть что лечить и есть чем платить. А вам, Николай Семёнович, нужно то, что вы получили сегодня. И возможно, кое-что ещё.

Нефёдов прищурился. Он понимал, что свой долг за вчерашнюю поездку я уже отдал в виде излечения. И сейчас назревала новая сделка.

– Допустим. И какова моя роль в этом спектакле?

– Не в спектакле. Я предлагаю вам партнёрство. Вы рекомендуете лечебницу своим знакомым в Петербурге, Москве, где угодно. Вы же торговец и постоянно где-то бываете. Ваше слово в аристократических кругах стоит дорого – я это знаю, вы это знаете. Одна ваша рекомендация – и через месяц у моего крыльца очередь из карет.

– И что я получаю?

– Двенадцать процентов от каждого клиента, которого приведёте лично. Ваше лечение – раз в сезон, бесплатно, как жест доброй воли и крепости нашей дружбы.

Нефёдов поднял бровь.

– Двенадцать? Я думал, вы начнёте с пяти, чтобы я мог поторговаться до пятнадцати. А вы сразу – двенадцать. Это щедро, Всеволод Сергеевич. Подозрительно щедро.

– Это справедливо, – поправил я. – И это не только плата за будущих клиентов.

Я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза.

– Давайте будем честны друг с другом, Николай Семёнович, – спокойно продолжил я. – Вчера я оказал вам неоценимую услугу. Пока я читал Шатунову лекцию о праве и морали, а внимание его охраны было приковано к моей персоне, ваши люди работали в его особняке. Артефакт, который вы так долго хотели заполучить, сейчас лежит в надёжном месте. Я не ошибаюсь?

Нефёдов замер. Папироса остановилась на полпути ко рту. Его лицо ничего не выразило, что само по себе было выражением: когда Николай Семёнович нарочито спокоен, значит, попали в точку.

– Всеволод Сергеевич, – медленно произнёс он, – вы опасный человек. Я это говорю как комплимент.

– Двенадцать процентов – это ещё и плата за моё вчерашнее молчание, – продолжил я. – И за будущее. Я не шантажирую, Николай Семёнович, избавьте меня от этого слова. Я расставляю точки. Мы оба вчера сыграли свою партию. Вы получили артефакт. Я получил безопасные границы. А двенадцать процентов – это цена того, чтобы наше сотрудничество продолжалось без недомолвок и взаимных подозрений. Честно, открыто, на ясных условиях.

Нефёдов молчал. За окном уже густели сумерки, и свечи в кабинете бросали тёплые тени на его лицо.

– Пятнадцать, – наконец сказал он. – И бесплатное лечение дважды в год.

– Двенадцать, – повторил я. – И лечение раз в сезон. Четыре раза в год, Николай Семёнович, более чем достаточно. Ваша нога в порядке. Сыпь ушла. Остальное – профилактика, а не спасение жизни.

Он усмехнулся. Понял, что торговаться в такой ситуации бесполезно.

– По рукам, Всеволод Сергеевич. По рукам, – закивал он.

Мы обменялись крепким рукопожатием.

– Знаете, что меня в вас восхищает? – Нефёдов допил кофе и поставил чашку. – Вам и тридцати нет, а торгуетесь, как одесский купец второй гильдии. Откуда это в потомственном дворянине?

– Наследственность, – ответил я с усмешкой, хотя про себя подумал совсем другое.

Это опыт из другой жизни, Николай Семёнович. Из совсем другой жизни, где торговаться учили не в дворянских салонах, а в местах куда менее изысканных.

Нефёдов ушёл, когда за окном окончательно стемнело. Его автомобиль фыркнул мотором, мелькнул фарами между деревьев и исчез за поворотом дороги.

Я стоял на крыльце, слушая, как затихает звук двигателя, и прикидывал в уме, сколько времени пройдёт, прежде чем Нефёдов приведёт первого клиента. Неделя? Две? Нужно подготовить санаторий к приёму гостей, обсудить с Лизой запасы ингредиентов, привести в порядок гостевые комнаты. Список дел рос в голове, как сорняк на заброшенном поле.

Но начать пришлось не с него. Стоило зайти в дом, как первым меня перехватил Архип.

Он стоял в коридоре второго этажа с таким выражением лица, которое я привык видеть у людей, вынужденных сообщить начальству дурную весть.

– Всеволод Сергеевич, – начал он, переминаясь с ноги на ногу. – Тут такое дело…

– Говори, – велел я.

– Потолок в восточном крыле течёт, – Архип почесал затылок. – Я и раньше замечал, что штукатурка сыреет, но думал, обойдётся. А сегодня с утра – лужа на полу. Степан ещё вчера велел этим заняться, но у меня, Всеволод Сергеевич, ни досок, ни гвоздей, ни черепицы нет. Вообще ничего. Я б и рад залатать, да нечем.

– Покажи, что там. Попробуем разобраться своими силами. Если не получится, уже Гаврилу позовём.

Мы прошли в восточное крыло. Архип не преувеличивал: на полу растеклась мутная лужа, штукатурка на потолке вспучилась и местами осыпалась, обнажив потемневшие балки перекрытия. Сквозь щель между досками просачивалась вода – не ручьём, но упрямой, настойчивой капелью, которая за неделю превратит этот угол в болото.

Можно было выделить деньги на ремонт. Но я придумал кое что получше.

Закрыл глаза и прислушался к тому, что было за стеной. Лес стоял рядом – буквально в десяти шагах от восточного крыла. Старый ясень, чьи корни я чувствовал даже сквозь фундамент.

Маны было мало. За ночь каналы восстановились едва-едва, самый минимум. Но на это должно хватить.

Я положил ладонь на стену и мысленно позвал.

Сперва раздался тихий треск. Потом – скрип, глухой и медленный. Стена дрогнула под моей рукой. Архип отшатнулся, уставившись на потолок широко раскрытыми глазами.

Из щели в перекрытии проклюнулся корень – тонкий, белёсый. За ним второй, третий. Они двигались неторопливо, но целенаправленно, заполняя трещины, оплетая расшатанные балки, стягивая разошедшиеся доски.

Кора наползала на сырую древесину, как живой бинт на рану. Ветвь, толстая и гладкая, прошла вдоль потолка и развернулась естественным орнаментом – не уродливым наростом, а чем-то, что словно всегда здесь было.

Через минуту всё закончилось. Течь прекратилась. Потолок был залатан – не досками и гвоздями, а живым деревом, которое теперь стало частью дома.

Мана просела ощутимо. Я почувствовал знакомую пустоту в каналах, головокружение, тяжесть в ногах. Но ничего критичного – к утру восстановлюсь.

Архип стоял с отвисшей челюстью.

– Мать честная… – выдохнул он. – Всеволод Сергеевич, оно… оно же живое?

– Живое, – подтвердил я. – И будет жить, пока стоит дом. Считай, что ясень стал частью перекрытия. Прочнее любой черепицы.

– Ну и дела… – Архип потрогал одну из ветвей – осторожно, кончиками пальцев, как трогают горячее.

Я оставил его разглядывать потолок и спустился вниз.

Вышел во двор и нашёл Виктора у конюшни. Одноглазый охотник чистил свой карабин. Единственный глаз поднялся на меня и опустился обратно к затвору.

– Как день, Виктор? – спросил я, ожидая услышать новости о сегодняшней вылазке.

– Тихо, Всеволод Сергеевич, – ответил он, не прерывая работы. – Спокойно. Обход прошёл чисто, следов аномальных существ нет.

– Это хорошо.

– Зверьё, правда, чудит. Кабаны с утра ушли от западной опушки. Все разом, вглубь леса. И птицы на границе с шатуновскими землями молчат. Ни сорок, ни соек. Тихо там.

– Возможно, чувствуют изменение энергетического фона. Теперь там есть защита от аномалии.

– Возможно, – Виктор кивнул.

– Или же там рядом поселился кто-то по вашей части, – продолжил я.

– А вот это мы уже завтра проверим. Может, удастся отыскать какие-то следы.

Мы ещё немного поговорили, после чего я поднялся и пошёл к себе в кабинет.

Сел за стол, разложил бумаги. За последнее время пришло немало писем, которые следовало разобрать. Очень жаль, что здесь нет интернета и мне придётся писать ответы на всё самостоятельно – красивым каллиграфическим почерком.

Вдруг в окно ударилось что-то маленькое и твёрдое.

Скрип.

Я открыл окно. Фамильяр Ярины влетел в кабинет, как деревянная пуля. Ничего общего с тем неуклюжим, забавным существом, которое вчера прыгало с руки на руку, путаясь в собственных лапках.

Сейчас Скрип метался по столу, сшибая бумаги, скрипел отчаянно, дёргал меня за рукав, щёлкал клювом в сторону окна.

– Тихо, – я подставил ладонь, и Скрип замер на ней, дрожа всем телом. Его жёлтые глаза горели тревогой.

Я сосредоточился. Скрип не мог говорить словами, как и лес. Но он нёс в себе образ – вложенный Яриной, усиленный её магией. Фамильяр передавал то, что видел, напрямую, минуя слова.

Граница. Дальняя, со стороны земель Шатунова. Подлесок – сломанный, вытоптанный, будто по нему прошло стадо. Тёмные силуэты между деревьев – крупные, неправильные, двигающиеся рывками. Много. Целая стая ломится через чащу. Тяжёлые шаги, треск веток, глухой рык.

Животные, которых аномалия обратила в монстров.

Я выпустил Скрипа, и он тут же взлетел на шкаф, продолжая тревожно скрипеть.

В голове мгновенно сложилась картина. Я починил печать Шатунова. Барьер снова заработал как надо.

А это означало, что все твари, которые уже просочились на земли барона за время, пока печать была мертва, оказались отрезаны от аномалии. Печать гнала заразу прочь, как организм выгоняет занозу.

Медлить нельзя. Уже к утру эти твари могут распространиться по моему лесу. Или ещё хуже – дойти до деревень.