Фигляр 2 (дорама)

Глава 2

Его поклон был чем-то средним между театральной элегантностью и цирковым номером. Он отвёл левую ногу назад, корпус наклонил вперёд и чуть влево, голова склонилась к левому плечу, взгляд оставался устремлённым вперёд. Правая рука мягко коснулась левого бедра, а левая сделала плавный взмах назад, словно он снимал невидимую шляпу. Это был "Благородный отшаг" — поклон, который мог бы вызвать восхищение в другом контексте, но здесь выглядел как вызов всему, что сидящие за столом считали нормой.

Если до этого их поразил его внешний вид, то этот поклон стал контрольным выстрелом.

— Простите мои манеры, — произнёс он густым баритоном, мягким, как бархат, что ещё сильнее диссонировало с его внешним видом и главным образом одеждой.

— Врождённая травма позвоночника, — пояснил он свой странный поклон. — Традиционные инса и чоль вызывают сильнейшие невралгические боли. К сожалению, медицина бессильна, а народные целители разводят руками.

Его слова прозвучали настолько обыденно, будто он говорил о погоде, а не о своём физическом недостатке.

Реакция сидящих за столом была разной. Пак Гён-хо прищурился и едва заметно улыбнулся. В его глазах читался интерес: он повидал многое, и ценил людей с характером. Но этот парень, казалось, нарочно искал границы.

Ми-ран и Хё-джин обменялись настороженными взглядами. Их безмолвный обмен мнениями был моментальным: оба видели угрозу — не в прямом смысле, но в том, что он нарушал их мир. В их жизни было мало места для странностей.

Со-юн чуть склонила голову, изучая гостя с любопытством, как редкий экспонат. А Юн-ги хмыкнул про себя: "Ну, зато будет о чём написать в посте".

Сун-ми сидела, забыв моргать. В её глазах Ин-хо уже стал героем аниме. Его голос, его движения, даже этот дурацкий бумажный пакет — всё было странным, а значит, романтичным. Её пальцы сжались на коленях, щёки порозовели.

И только Ён-су, всю жизнь проработавшая в этом доме, стояла с невозмутимой полуулыбкой, в которой читалась смесь лёгкой иронии и житейской осведомлённости: "буря пройдёт — сервиз уцелеет".

Наконец закончив с осмотром, и отойдя от произведённого им впечатления, гостя пригласили за стол.

Ин-хо сел на своё место — небрежно, но с таким достоинством, будто рядом стояли камердинеры и резной стул доставили из Версаля. Он развернул салфетку с грацией, которая на мгновение заставила забыть про его наряд, и положил её на колени так, будто всё происходящее — часть репетиции благородного ужина при дворе. Что отчасти соответствовало моменту.

Взял палочки для еды. Пальцы скользнули по гладкой древесине, обхватывая приборы с точностью фехтовальщика перед ударом. Запястье едва заметно повернулось, будто он держал не простой столовый прибор, а тонкую, смертоносную шпагу. Прикоснулся к бокалу — пальцы легко сомкнулись на тонком стекле, движение столь естественное и точное, будто он дирижировал симфонией из плавных линий и прозрачного блеска.

Разговоры за столом затихли сами собой — каждый ожидал, что он ещё выкинет.

— Канг Ин-хо-сси, — первой нарушила молчание Ми-ран, — вы занимаетесь... чем-то? Учитесь?

— Бесспорно, Пак-саммоним — Ин-хо ответил, подчёркнуто вежливо выговаривая титул. — Я изучаю поведение высокоорганизованных сообществ в различных средах.

Он поднял взгляд. Левый, янтарный, поймал её глаза. — Также разбираю французскую философию и механику изящного обращения.

Хё-джин закашлялся.

— Это как...что за дисциплина? — удивился он ни к кому не обращаясь.

— Скорее, это образ жизни, — сказал Ин-хо и неспешно отломил кусок булочки. — Впрочем, иногда я подрабатываю в супермаркете, — он кивнул на пакет. — Как способ не забывать, кто ты есть. И к чему всё может вернуться.

Юн-ги не удержался:

— Каких это «средах»? — спросил разглядывая Ин-хо.

Гён-хо едва заметно повёл бровью — вопрос прозвучал уж слишком фамильярно: без имени, без «-сси». В этой обстановке такое резануло слух. Ин-хо уловил нюанс и кивнул самому себе — сдержанно, почти незаметно, но ясно отметив бестактность.

— Например, среде бытового лицемерия, — ответил он, спокойно, но пристально глядя на Юн-ги.

— Ин-хо-сси, и кто же вы, по-вашему? — вмешалась Со-юн. Её голос был вежлив, но холоден. Она всё ещё решала, стоит ли воспринимать этого мальчишку всерьёз.

Ин-хо поднял на неё взгляд с лёгким изумлением и почти с нежностью, как будто она задала самый разумный вопрос в комнате.

— О, юная госпожа... Я — это процесс. Эволюция. Между лордом Байроном — и доставщиком пиццы. Между романтичным разбоем — и банальным хулиганством. Я аккорд, сыгранный на двух плохо настроенных инструментах.

Он сделал глоток воды — медленно, как будто это была амброзия, а не обычная вода из графина.

Слова прозвучали, и наступила тишина, давая место размышлениям. Каждый пытался осмыслить сказанное на своём уровне.

Сун-ми была очарована и ничего не поняла. Она ни на минуту не отводила глаз от Ин-хо и только ждала, когда сможет поговорить с ним без свидетелей.

Хё-джин скривился и пробормотал, не поднимая глаз:

— А почему нас ещё не представили этому... философу? Или тут уже по старшинству зовут — юная, средняя, пожилая?

Пак Гён-хо хмыкнул — коротко, насмешливо — и сделал большой глоток соджу, наслаждаясь происходящим эпатажем

Ин-хо продолжал есть спокойно, почти церемониально, словно каждое движение — осознанный жест, адресованный невидимому наблюдателю. Он не позировал — делал всё привычно. Не притворялся, не оправдывался. Просто кушал. И чем меньше он старался произвести впечатление, тем труднее было отвести от него взгляд.

Его карикатурный, гротескный наряд будто исчез, растворился в воздухе — остался только он: грациозный, невозможный, невероятный... сирота.

***

Чон Со-мин подошла к кованой калитке особняка Паков. Указательный палец с безупречным, но сдержанным маникюром — никакой фривольности или гламура, чистая деловая элегантность — нажал на кнопку домофона. В этом движении было острое желание поставить точку в конце дня, жирную, твёрдую точку, как в отчёте, где больше нечего добавить. Точка — раздражению. Точка — усталости. Точка — этому вечеру, который уже с самого начала намекал, что собрался перерасти в катастрофу.

Через несколько секунд — мягкий, вкрадчивый голос Хан Ён-су:

— Аннёнхасэё? Нугусэё? — (Здравствуйте, кто это?)

— Аннён, Ён-су-сси. Это Чон Со-мин.

Пауза. Мгновение — и голос чуть потеплел:

— Ах, Со-мин-сси! Что-то случилось?

— Да. Я должна была привести Канг Ин-хо по поручению господина Чон-хо-нима. Но… мы разминулись. Он не появлялся?

Снова тишина, чуть дольше. И потом:

— Ин-хо-сси уже пришёл.

— Что? — вырвалось прежде, чем она успела подумать, — ... уже здесь?

— Сейчас он в столовой с остальными. Хотите, я доложу господину Гён-хо-ниму? Или вы зайдёте Со-мин-сси? — продолжила Ён-су.

Со-мин замерла, вдыхая через нос, закрыла глаза: "Расслабь руки. Подбери лицо. Ты взрослая женщина, у тебя каблуки по восемь сантиметров — ты всегда на высоте."

— Нет. Не надо его беспокоить. Я пройду в дом, Ён-су-сси.

Щелчок. Калитка открылась — гостеприимно и ненавязчиво подталкивая к следующему действию.

Со-мин шагнула внутрь. Каблуки застучали по каменной дорожке — чётко, гневно, как удары секундной стрелки в последний час свидания.

— Щибаль, — пробормотала она сквозь зубы, крепче сжимая сумку. — Этот мальчишка — моё личное проклятие. Мичинном. Почему он никогда не может просто... соответствовать? Он же кореец.

Сад был идеальным. Слишком идеальным. Как открытка роскошного курорта на Чеджудо, каждая ветка — под контролем, каждая роза — на своём месте. Идеальный сад, в котором ей сейчас хотелось вырвать парочку цветов с корнем.

Она поправила волосы. Вдохнула. Глубоко.

— Ладно, Со-мин. Ты улаживала конфликты между людьми, которые считают себя выше бога. Спасала репутации тех, кто давно растерял совесть. Перекраивала расписания, обходя катастрофы, пока все они даже не осознавали, что катастрофа была. Так что да, ты справишься и с этим.

Она поднялась по ступеням крыльца. Дверь отворилась с лёгким скрипом, будто жалуясь гостье на свою старую обязанность.

Интерьер встретил её выверенной строгостью и богатством, в котором всё говорило о статусе и традициях живущих в доме. Лаконичные панели из палисандра с чуть потускневшим блеском лака, старинные вазы на каменных постаментах, ритмичное чередование пустоты и акцентов — всё напоминало: здесь важна не мода, а наследие. Воздух пах властью и временем. И безмолвной иерархией.

Зеркала в полный рост, не для красоты — а чтобы ты видел и знал, кто ты и как выглядишь, прежде чем войдёшь к тем, кто привык смотреть на мир с вершины власти.

Со-мин поймала своё отражение, провела рукой по гладко собранным волосам и тихо вздохнула:

— Сколько ещё нужно дипломов, чтобы меня перестали нагружать подобными поручениями?

Собственно, если Ин-хо уже здесь, то формально — задание выполнено. Галочку поставили. Со-мин даже почувствовала мимолётное облегчение. Осталось «отметиться» у господина Пака и перекинуться парой вежливых слов с этим... субъектом.

Она устроилась в гостиной, опустилась на низкий винтажный диван с твёрдой спинкой и взглядом зацепилась за журнальный столик — из красного дерева, ручная работа, подпись мастера в углу, ещё бы. Место явно кричало «статус».

Со-мин скрестила ноги, достала телефон, проверила уведомления, выключила экран и просто... села ждать.

— Щи-ба-а-аль... — выдохнула она себе под нос, глядя на дверной проём, за которым проходил ужин.

Она сделала глубокий вдох. Ну что ж. Сейчас он, Ин-хо-сси, появится — и снова начнётся цирк. Или драма. Или оба жанра разом.

"Я его знаю всего три дня и уже становлюсь мнительной истеричкой"

Наконец дверь открылась, и появился Пак Гён-хо. Она вскочила, поклонилась, чётко, с нужным углом, как положено. Он кивнул — почти незаметно — и жестом пригласил следовать за ним.

Со-мин уже двинулась вперёд, но… увидела.

Нет. Она увидела.

Его.

Карикатуру. Персонажа буффонады. Удар по вкусу, по нервам, по репутации. Мальчишка, которому всего то нужно было посетить дом уважаемой семьи как человек, без катастроф без этого своего бунтарства. И, конечно, он умудрился провалить даже это.

— Ну что за моджори… — губы не шевелились, но в голове уже бил гневный метроном. — Что я буду говорить Чон-хо-ниму, как я буду оправдываться? Что за ужас на нём надет?

Ин-хо будто услышал её мысли. Сделал шаг вперёд — специально, чтобы она рассмотрела его полностью и получше.

Рубашка — того мутного цвета, какого можно добиться только бесчисленными стирками и ноской несколькими поколениями владельцев. Мятая, похоже её только что отобрали у бродячей собаки. Брюки — смешной длины, мешковатые, сидящие так, будто его в детстве пугали словом "поясница". И апофеоз затрапезности — бумажный пакет из супермаркета. Влажный. Мятый. С драмой.

Со-мин открыла рот, готовясь высказать всё, что накопилось, но застыла.

Глаза.

Разные.

Правый — карий, глубокий, взрослый. Левый — янтарный, дикий, почти звериный. Он повернул лицо левой стороной и смотрел. Прямо. Не мигая.

«Холь, что за…?»

Её слова остались где-то на вдохе.

Она зажмурилась и помотала даже головой пытаясь отогнать наваждение, стоящее перед ней.

— Добрый вечер, Со-мин-сси, — раздался спокойный, даже вежливый голос. Совсем не тот, который она хотела бы сейчас слышать.

Ну всё. Это точно он.

Она распахнула глаза и почти сорвалась:

— Ин-хо! Что у тебя с глазами?

Вежливость сбежала. Босиком. Через чёрный ход. Такой секретаря Со-мин в этом доме ещё не видели.

— С глазами? — он поднял бровь. — Это называется гетерохромия. Очень редкая, между прочим.

Он будто щёлкнул пальцами, отгоняя её панику.

— Но они же были… нормальные! Я же видела!

— Линзы, — пожал плечами он. — Мы же инкогнито ехали. Маскировка. Агент 007 и его куратор, помнишь?

Он усмехнулся. Легко. Как будто они не в доме Паков, а в вагоне метро, проносящемся сквозь ночь.

— А одежда? — выдохнула она сквозь зубы, глядя на его нелепый силуэт. — Это что вообще такое, во что ты вырядился?

Он посмотрел на себя, медленно, как будто оценивая впервые.

— А что? Это винтаж. Апсайкл. Стритстайл. Мода будущего, Со-мин-сси.

— Это. — она ткнула пальцем. — Позор.

— Ну, не твой же, — невозмутимо ответил он. — Это чисто мой перформанс.

И он подмигнул. Янтарным глазом.

Со-мин задыхается от возмущения, но тут раздаётся голос, холодный, как мраморный пол под ногами.

— Молодые люди, вы закончили?

Пак Гён-хо стоит и наблюдает их пикировку, его взгляд — смесь усталости и снисхождения. Со-мин вздрагивает, чувствуя, как кровь отливает от лица. «Щибаль, я всё испортила», — мелькает в голове. Она кланяется, резко, почти механически.

— Простите, Гён-хо-ним, — её голос дрожит, но она старается держать спину прямо. — Я… ошеломлена. Это было… неподобающе.

Пак Гён-хо смотрит на неё, и его губы едва заметно кривятся — не то в улыбке, не то в раздражении.

— Иди домой, Со-мин-а, — говорит он, махнув рукой, как будто отгоняет муху. — И не беспокойся. Ничего не говори Чон-хо. Мы разберёмся. По-семейному.

Он поворачивается к Ин-хо, и его тон становится чуть твёрже.

— Канг Ин-хо, пройдём в кабинет.

Ин-хо кивает, но перед тем, как двинуться, бросает на Со-мин короткий взгляд. Янтарный глаз вспыхивает игривым блеском, а карий — остаётся спокойным, словно наблюдает из тени. Она отворачивается, чувствуя, как горят щёки.

Со-мин хватает сумку, бормоча себе под нос «оммая, что за день», и идёт к выходу. Дверь особняка закрывается за ней с тяжёлым щелчком, Она замирает на секунду, глядя на звёзды, которые едва видны за городским сиянием. «Ин-хо, мичинном, — шепчет она. — Это ещё не конец. Я всё тебе выскажу».

Кабинет встречает Ин-хо как старый зверь — тяжёлым взглядом стен, запахом табака, что оседает на языке. Он стоит у двери, всё ещё в своей нелепой рубашке, мятой, будто её жевала собака, и брюках, которые кричат «я здесь чужой». Но глаза — карий и янтарный — смотрят прямо, без тени смущения. Напротив, в кожаном кресле, Пак Гён-хо — воплощение власти, которую не нужно доказывать. Его пальцы неспешно крутят трубку, движения точные, как механизм часов, что тикают в углу.

Ин-хо оглядывает комнату. Фотографии на стенах — чёрно-белые лица, строгие костюмы, старые здания с вывесками на хангыле. История клана Пак, вырезанная в рамки. На столе — бронзовый подсвечник, коробка «Golden Grass» и конверт, лежащий так, будто он здесь главный. Ин-хо чувствует, как атмосфера давит, но уголок его рта всё равно дёргается в усмешке. «Чинча, — думает он, — отличная сцена из дорамы про чеболей».

Гён-хо набивает трубку табаком из коробки, пальцы двигаются с ленивой уверенностью. Щелчок зажигалки, огонёк вспыхивает, и дым поднимается, серый, как его взгляд. Он делает глубокую затяжку, и кабинет наполняется терпким ароматом. Ин-хо смотрит, не шевелясь, ему нравится ритуал, проделываемый старым патриархом. Ему нравится, как всё выверено, как будто сцена написана кем-то заранее, и каждый знает свою реплику. Он — исключение.

Молчание. Тяжёлое, как стол между ними. Тиканье часов. Гён-хо рассматривает Ин-хо, будто тот — пазл, который нужно собрать или сломать. Ин-хо отвечает взглядом: карий глаз — спокойный, янтарный — дерзкий, как солнечный блик на лезвии.

Наконец Гён-хо выдыхает дым и протягивает конверт. Его движение медленное, но точное и уверенное. Как у человека, который делал это жест десятки раз. Как у того, кто всегда выбирал момент.

— Читай, — голос низкий, с той властной тяжестью, что строила корпорацию Daewon Group с нуля.

Ин-хо берёт конверт. Бумага чуть шуршит в его пальцах. Он не торопится. Он будто бы читает не письмо, а человека напротив. Он смотрит прямо на Пака, чуть склонив голову набок, будто оценивает очередной экспонат.

— Читай, — повторяет Гён-хо, и в его тоне нет просьбы, только приказ. — Ты, я так понимаю, не в восторге, что у тебя появится опекун?

Ин-хо усмехается, и его улыбка — дерзкая, как нож, острый, но спрятанный. Он склоняет голову, театрально, почти насмешливо. Его голос — сдержанно вежлив, но в каждом слове — насмешка.

— Склоняю голову перед вашей мудростью, Гён-хо-ним, — говорит он. — Я в совершеннейшем не в восторге.

Гён-хо не реагирует. Его взгляд остаётся стальным, трубка зажата в пальцах, дым вьётся к потолку. Он кивает на конверт.

— В письме — последняя просьба моего друга, — говорит он, и голос становится тяжелее, как будто давит на плечи. — Сам понимаешь, не выполнить я не могу.

Ин-хо смотрит на конверт, на каллиграфическую подпись — Канг Сонг-вон. Его пальцы замирают, и на секунду янтарный глаз теряет свою дерзость.

Он открывает письмо. Бумага раскрывается медленно. Почерк аккуратный. Слова простые, но будто написаны с нажимом. Каждое слово — как последнее завещание. Он читает, не пропуская ни строки. Не торопясь. Будто бы читает их впервые. И в последний раз.

— Айсси, — бормочет он себе под нос. Слишком тихо, чтобы Гён-хо услышал. Или, может, он просто делает вид, что не слышит.

Тик-так. Тик-так. Часы на стене отсчитывают мгновения, которые уже не вернуть.

И решение уже принято. И его не отменить.