Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Любовь с первого взгляда

Еще в те времена, когда Траверсе служил на Финском заливе, он свел знакомство с адмиралом Макаровым, владельцем прелестного поместья в ста пятидесяти километрах от Санкт-Петербурга. Побывав в Романщине по приглашению адмирала, Траверсе был буквально очарован этими местами, которые напомнили ему пейзажи далекого Пуату.

После смерти Макарова, случившейся в 1813 г., Траверсе решил приобрести его имение: четырнадцать тысяч десятин, т.е. пятнадцать тысяч гектаров, из которых десять тысяч гектаров превосходных лесов, что по оценке его управляющего многократно повышает их стоимость. Чтобы совершить эту покупку, Траверсе продал свое воронежское имение, расположенное в четырехстах километрах к югу от Москвы.

Длинное письмо, написанное маркизом 16 ноября 1813 г. романщинскому старосте Петру Панкратьеву, содержит подробные сведения об особенностях имения и о его хозяйстве. Кроме того, оно проливает свет на отношения владельца и крестьян.

“Первым моим приказом извещен ты, что я усадьбу Романщину с деревнями и принадлежащими к ним землями и всякими угодьями, равно как господским домом, скотом всяким и хлебом снятым и в земле посеянным купил… вследствие чего предписываю:

1. Собрать тебе всех крестьян и дворовых людей в первый воскресный день и объявить им, что я ваш господин, а потом отслушать божественную литургию и отслужить молебен Спасителю нашему Господу Иисусу Христу, дабы он излил свою святую милость на всех нас быть здоровым и отправлять всякому свое дело пристойным образом со всяким тщанием и трудолюбием. Отцам священникам Семену и Ивану свидетельствую мой поклон и как добрый христианин прошу их, чтобы нас включили в свою молитву, и уверен, что все вы подобно мне имеете к ним должное почтение,

2. Из донесения твоего от 11 числа сего месяца усматриваю, что ты овес почти уже весь перемолотил, которого намолочено 146 четвертей вообще; соображая же с первым твоим донесением к Матвею Михайловичу Муравьеву, полагаю, что умолот должен быть гораздо более, а потому нужно тебе осмотреться, не ошибся ли ты в донесении своем ко мне, что и нужно исправить и при первом случае донести мне.

3. Из того же твоего донесения нахожу, что скотский двор середина оного не покрыта, то с получением сего, немедля ничего, приступить тебе к сему исправлению, тем более, что и доски у тебя есть для сего, как ты и сам пишешь.

4. Без особливого моего приказания ничего не продавать, хотя ты и пишешь, что масла коровья 11 пуд 30 фунтов запродал; но поелику задатку еще не взял, то масло сие никому не отдавать… Матвей Михайлович не приказал и баранов продавать и колоть, а ты поспешил вопреки того приказа; впредь должен ты быть осторожнее.

5. Из доставленной мне Матвеем Михайловичем ведомости, что теперь находится в господском моем доме, усматриваю разность во многом, а потому и имеешь подробно о сем донести мне и объяснить, от чего та разность происходит.

6. Для необходимо нужных исправлений дома и различных служб повелеваю тебе в течение зимы вырубить и вывезти в Романщину восемь сот бревен, из них триста дерев четырехсаженных толщиною в семь вершков, а остальные пятьсот дерев трехсаженных толщиною в шесть вершков; и для сего собрать весь мир и предложить, чтобы между собою распределились по мнению и решению стариков, дабы сие необходимо нужное пособие было исполнено в точности, за что и с моей стороны не оставлю наградить, полагая заплатить по 25 копеек за каждое бревно по поставке всего количества, хотя, впрочем, долг крестьян и есть выполнить безденежно сие мое приказание…

9. Посоленую баранину хранить в таком месте, чтобы оная не испортилась к употреблению в пищу…

11. Как скоро сделаются морозы и пруды покроются льдом, тогда ежедневно наблюдать, чтобы имеющаяся в оных рыба не могла задушиться, то делать прорубы. Наистрожайше притом предписывается, чтобы никто не осмелился ловить карасей и другой рыбы, там пущенной…

26. Имеющуюся у тебя шерсть овечью, сколько оной найдется, свесить и отдать шерстобоям выбить хорошенько, дабы была мягка и удобно прясть; сколько же оной ныне есть, мне донести…

33. В твоих донесениях не усматриваю никакого отчета в поступивших к тебе деньгах; а потому прислать такой отчет и деньги хранить до приезда его превосходительства Матвея Михайловича в Романщину для окончательного расчета…”

Это лишь отрывок из длинного письма, включающего тридцать три пункта. Из него явствует, что маркиз обладал недюжинной хозяйственной сметкой. Маркиза де Траверсе также проявила себя умелой хозяйкой — строгой, взыскательной и бережливой, но, подобно мужу, она была справедлива и не мелочна. Девяносто крестьян их имения неизменно получали плату за их труд, и это в то время, когда крестьяне, как правило, работали на своих помещиков без всякого вознаграждения.

В распоряжениях, которые каждую неделю получал Петр Панкратьев, часто встречаются слова “честность” и “усердие”. Это качества, которые маркиз особенно ценит в своих подчиненных.

Пензенское имение

В делах, связанных с имением под Пензой, маркиз проявлял ту же твердость и рачительность, что явствует из его более чем пятнадцатилетней переписки с управляющим Пьером Говеном — это почти пятьсот листов.

Крестьяне платили оброк дважды в год, в апреле и в октябре. Общая сумма доходила до одиннадцати тысяч рублей. Такой вид подати был преобладающим в четырех из семи черноземных губерний — Воронежской, Пензенской, Орловской и Тамбовской. Во Франции ему соответствовала арендная плата (“фермаж”).

При Петре Великом старый обычай обложения по “очагам” был заменен на подушный, причем считались лишь лица мужского пола. Крестьянами могли владеть только представители благородных сословий; купцы и мещане, как бы они ни были богаты, такого права не имели. Маркиз де Траверсе, представив свои дворянские свидетельства и позаботившись о том, чтобы его имя было включено в родословную книгу (в 1798 г., а затем в 1811 г. в Воронежской губернии), лишь следовал законному порядку.

Крепостные Синдорово и Колопино свободно распоряжались своим временем и своими землями. Среди них были ленивые и работящие и, соответственно, бедные и зажиточные. По словам Го-вена, “достаточные крестьяне недовольны тем, что им приходится платить оброк за бедняков; они говорят, что поступать таким манером значит еще больше плодить нищих: платя за весь мир — говорят они, — мы в два года все придем в разорение, ведь земли у нас поровну и сеем мы хлеба не больше других”.

Среди крепостных есть не только русские, значительную их часть составляет мордва[233], — народность, вовсе не склонная к земледелию. Говен их побаивался и много раз жаловался на их дикость и нежелание работать. Их можно заставить обрабатывать землю только под палкой.

Крепостные у других помещиков той же губернии три дня в неделю отрабатывают на барщине, и Пьер Говен не перестает убеждать маркиза в преимуществах такой формы ведения хозяйства.

Всего в пензенском имении две тысячи девятьсот девять десятин обрабатываемых земель. В 1797 г. в деревнях Синдорово и Колопино проживало шестьсот душ крестьян, и на каждого приходилось больше пяти гектаров земли. К 1813 г. число душ выросло до тысячи ста и соответственно вдвое уменьшились обрабатываемые площади. Выходом могло стать сведение лесов, но трудность в том, что большая их часть не разграничена с казенными, и пока это разграничение не проведено, увеличить посевные площади и тем самым облегчить положение крестьян невозможно.

Значительный доход приносили три мельницы (соответственно с двумя, тремя и четырьмя жерновами), причем мололи на них не только собственное зерно, но и собранное с соседних казенных земель. Некоторая часть продукции поступала на казенный водочный завод. Крестьяне, наделенные коммерческой жилкой, торговали зерном и наживали немалые деньги. Колопинские Борис и Петр даже ссужали деньги жителям уездного города.

Здешние земли давали богатый урожай ржи, овса, пшеницы, гречихи; выращивался здесь и лен, и умелые ткачихи имели неплохой доход. Многие промышляли извозом — тоже довольно доходное занятие.

Имелись у крестьян пасеки, дававшие превосходный белый мед. Пчелы брали взятки в июле, в пору цветения лип. Порода овец улучшилась с помощью испанских производителей: их маркиз присылал из Одессы, в окрестностях которой один немец, Мюллер, завел (подобно крымской приятельнице маркиза мадам де Вассаль) образцовое хозяйство, где разводил вывезенных из Испании мериносов. Комментарии Говена по этому поводу не лишены интереса: “Шерсть у них мягкая, как хлопок; хотелось бы иметь таких овец побольше, но посмотреть на них приходит столько народу, что я боюсь, как бы не было сглазу…”

Счета содержались Говеном в безукоризненном порядке: он отдавал их переписывать писцу и прилагал к отчету, который отсылался маркизу вместе с оброком каждое полугодие. “Вчера мы считали оброк вместе с почтмейстером, — писал управляющий, — а затем он занес итог в почтовую книгу”. Оброк выплачивался не серебром, а ассигнациями, но ни в коем случае не в банкнотах по пятьдесят и сто рублей: после войны с Наполеоном в обращении оказалось множество фальшивых билетов такого достоинства.

Большим событием для Синдорово и Колопино каждый раз являлся рекрутский набор. В 1812 г. надо было представить сорок четыре рекрута, т.е. одного человека на каждые двадцать пять душ. К этому добавлялись еще три лошади со сбруей, три ремонтные и две тысячи двести рублей на довольствие господ офицеров. Было немало дезертиров: не меньше тридцати человек прятались по лесам, не желая идти на войну. Маркиз снизил сумму оброка, поскольку уменьшилось число рабочих рук, но беглецов приказал разыскать. Война продолжалась, и продолжались рекрутские наборы. В 1813 г. забрили двадцать два человека, т.е. двух на каждую сотню душ и т.д. Бедняга-управляющий совсем потерял голову: “Крестьяне увечат себе ноги или руки, чтобы не попасть в число рекрутов, и это не только у нас, но и по всей губернии”.

Жаловаться можно было предводителю дворянства или губернатору, князю Голицину. Они либо сами разбирали жалобы, либо переправляли их в Санкт-Петербург. Положение крепостных крестьян определено российскими законоуложениями, за преступления их судит губернский суд. Со времени своего восшествия на трон Александр думал об освобождении крестьян, даже начал его осуществлять в Прибалтике, но должен был отступить перед лицом многочисленных экономических и социальных осложнений, связанных с такой радикальной реформой.

Письма Пьера Говена представляют собой нечто вроде дневника, в котором запечатлелась повседневная жизнь русской деревни. Почти каждую неделю маркизу доставлялись в Санкт-Петербург отчеты о больших и маленьких происшествиях, случившихся в его имении. Каждое письмо — это три или четыре страницы, испещренные убористым почерком.

Здесь рассказывается обо всем: о краже лошадей; о денежной сумке, которую почтмейстер выронил на переправе, и о том, как потом пришлось сушить бумажные деньги; о проливных дождях, из-за которых остановились мельницы; о страшной августовской засухе 1817 г., когда жара сожгла все посевы и даже не дала расцвесть липам; о пожарах, особенно страшных из-за сильных ветров, и о сгоревшем до тла Краснолобске — “настоящее светопреставление, но лес, слава Богу, не пострадал”.

Когда в конце 1815 г. составлялась очередная ревизская сказка, Говен сообщил, что регистрации подлежат лица не только мужского, но и женского пола — это чуть ли не впервые.

В своей декларации о доходах маркиз Иван Иванович де Траверсе объявил доход в пятнадцать тысяч рублей, из которых тысяча двести приходилась на его имения Гвоздевка в Воронежской губернии (сто тридцать две души) и Синдорово и Колопино в Пензенской (тысяча сто душ).

Эта декларация, датированная 11 февраля 1812 г., предназначалась для воронежского дворянского собрания. В то время маркиз еще не владел Романщиной. Уплатой налогов занимался Пьер Го-вен, ему часто приходилось успокаивать хозяина: “все подати уплачены, долга перед казной не осталось”.

Декабрьским вечером 1815 г. у подъезда дома на Английской набережной остановились четверо саней. Они привезли из Синдорово восьмерых молодых крестьян, “ладных и пригодных ко всякому делу”: их выбрал Говен по требованию маркиза для переселения в Романщину, где не хватает рабочих рук.

Поездка, которая откладывалась до того, как не установится санный путь, продолжалась две недели и прошла без приключений. Из пензенского имения доставили липовый мед для маркизы и семьдесят куньих шкурок на шубу маркизу.

Пензенские крестьяне увидели столицу впервые. Санкт-Петербург готовится к торжествам по случаю бракосочетания в царской фамилии: великая княгиня Екатерина, вдова принца Ольденбургского, выходит замуж за принца Вюртембергского. Брак был заключен 24 января. Крестьяне гордились высоким положением своего барина: “он в течение двух дней был гостем на государевом празднике, а на третий устроил у себя обед, на который съехалось множество генералов”.

Затем переселенцев отправили в Лугу, к интенданту Меркулову. Они будут заниматься в Романщине рубкой леса, полевыми, садовыми и столярными работами.

Четверо возчиков, вернувшись в Синдорово, поделились своими впечатлениями с Пьером Говеном, который в свою очередь не замедлил написать об этом маркизу: “они обошли весь дом и только и говорят, что о мебели и зеркалах”. Их поразил огромный город и роскошные дворцы на Неве.

Дача в Островно

Вскоре после своего назначения на министерский пост Траверсе получил от государя в подарок дачу в восьмидесяти верстах от Санкт-Петербурга.

Это прелестное место зовется Островно. Дача расположена на опушке бескрайнего березового леса, между излучинами Луги и Рыбинки. Для выходца с запада в этих пейзажах, озаренных бледным северным солнцем, есть нечто ирреальное.

Сохранился рисунок, сделанный рукой Александра Траверсе-старшего, надпись в углу уточняет, что это дар государя. Александр привез этот рисунок во Францию и подарил своему дяде Огюсту (в то время мэру Пуатье), когда ему понадобилось повидать рошфорского нотариуса после смерти отца.

Так французские Траверсе познакомились с этой “дачей среди вод”: дом стоял на острове, а на четырех окружающих его маленьких островах находились беседка, обелиск и два домика в форме пагод. К сожалению, от всех этих строений ничего не сохранилось. На поросшем лесом холмике остались развалины большой часовни, погребенные под кленовыми листьями — единственное свидетельство минувшего.

Дачу со всех сторон окружали леса. Сейчас невозможно определить ее размеры, но вряд ли она была меньше пяти тысяч десятин. Романщина неподалеку: в карете езды было часа два.