Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Тайны мадридского двора

Договор о продаже Испании русской эскадры из пяти семидесятичетырехпушечных линейных кораблей и шести сорокапушечных фрегатов был подписан в Мадриде 11 августа 1818 г. Договор подписали испанский военный министр дон Франсиско де Эгийя и русский посол в Испании Татищев.

Проданная эскадра вышла из Кронштадта под командованием контр-адмирала фон Моллера и прибыла в Кадис 4 сентября. На борту “Дрездена” с посланием русского императора испанскому королю прибыл в Испанию лейтенант Александр Иванович Траверсе-младший.

Через сорок лет после восстания английских колоний в Северной Америке восстали испанские колонии в Южной. Во главе восстания — Боливар[259]. Понятно, что Испании нужны эти корабли, чтобы отправить в свои охваченные восстанием американские колонии экспедиционный корпус. Но зачем нужна эта продажа России, лишающейся одиннадцати кораблей, морской министр понять не может и весьма гневается.

Фердинанд VII и его кабинет приняли решение о покупке русской эскадры, не поставив об этом в известность морского министра, дона Васкеса де Фигероа. Прибытие эскадры в Кадис министр воспринял как личное оскорбление и приказал коменданту порта, дону Франсиско Идальго де Сизнерос, подвергнуть русские корабли тщательной проверке. Сизнерос, явно идя навстречу своему начальнику, в своем заключении отметил неудовлетворительное состояние кораблей, которые, по его мнению, все нуждались в ремонте. Кроме того, за исключением двух кораблей, переименованных испанцами в “Алехандро” (бывший “Дрезден”) и “Мария-Изабель”, они вообще не были мореходными.

Александр Траверсе, ознакомившись с этим заключением, был возмущен до глубины души; все корабли были недавней постройки, а три самых старых только что отремонтированы.

Эта сделка, которую провернул лично Фердинанд VII и его излюбленные советники Эгийя и Угарте, дала толчок к правительственному кризису, направляемому оппозицией.

Эскадра была продана за тринадцать миллионов шестьсот тысяч рублей. Часть этой суммы в размере четырехсот тысяч фунтов стерлингов предполагалось оплатить переводом на Россию английского долга Испании. Удивительным образом все экземпляры этого немаловажного соглашения исчезли из государственных архивов, его текст известен только из публикации в “Морнинг Кроникл”.

Что касается остальной части платежа, а именно пяти миллионов трехсот тысяч рублей, то на эту сумму было выдано долговое обязательство, скрепленное 27 сентября 1819 г. подписями Татищева и Антонио де Угарте-и-Ларсабад. Согласно его третьей статьи Испания соглашалась выплатить России два миллиона шестьсот пять тысяч франков, которые Испании должно правительство Франции.

Александр Траверсе вернулся в Кронштадт на борту английского транспорта “Фейриленд”, которым командовал капитан-лейтенант Богданов; для экипажей проданной эскадры были выделены испанские транспорты. У Ютландии они потерпели крушение, много матросов погибло[260].

В 1818 г. Алексадр Траверсе был вновь послан в Мадрид с царскими депешами; он ехал сухопутным путем и прибыл к месту назначения 20 октября. Оттуда он уехал в Париж, 2 января 1819 г. вернулся в Мадрид и вновь уехал в Париж. 20 октября Его Католическое Величество отметил служебное рвение русского офицера, наградив его орденом Карла III.[261] Не приходится сомневаться, что сыну русского морского министра было поручено следить за исполнением этой сложной межгосударственной сделки.

Была ли связь между продажей Испании русской эскадры и закреплением России на американском континенте? Какие у России были права на те земли в Калифорнии, которые использовались ею для ведения выгодных торговых операций и для строительства важных морских баз?

В 1811 г. русские в обмен на три одеяла, два топора, три мотыги и несколько стеклянных шариков приобрели у индейского вождя участок земли в восемнадцати милях к северу от залива Бодега, неподалеку от Иерба Буена (так в то время назывался Сан-Франциско).

Мадрид устами Сеа Бермудеса, своего посла в Санкт-Петербурге, неоднократно заявлял протесты по поводу расположения главных калифорнийских баз Российско-американской компании: это Форт-Росс к северу от Иерба Буэна и Фаральонские острова у выхода из обширного залива.

Царь, хотя и являлся акционером Компании, предоставлял ей возможность действовать в Калифорнии в качестве частного предприятия. Такая позиция позволяла ему в зависимости от развития событий либо отмежевываться от территориальных приобретений Компании, либо их санкционировать.

Беспокойство испанцев тем временем нарастало, и, наконец, в ноте от 15 мая 1817 г. Бермудес потребовал от России ликвидации ее фортов в Калифорнии. Санкт-Петербург ответил в расплывчатых выражениях; вместе с тем, чтобы подвести под свои права юридическую базу, русские пригласили в Форт-Росс индейских вождей, подписали с ними соглашение и даже вручили им серебряные медали с надписью “союзные России”.

Однако права собственности, полученные по соглашению с индейцами, не имели значения в глазах цивилизованных наций, тогда как права Испании на Калифорнию были подкреплены всей системой международных договоров.

Калифорния — настоящее золотое дно. Значительный доход приносила добыча пушнины: каждый год от полутора до двух тысяч шкурок морской выдры доставлялось в Ново-Архангельск. Так, может быть, именно для того, чтобы удержать за собой калифорнийские территории, русские и пошли на соглашение о продаже кораблей? Может, это своеобразное отступное, которое пришлось дать Испании?

И кроме того, помощь, оказанная Фердинанду VII в его борьбе против восставших колоний, вполне укладывалась в ту политическую стратегию России, которая была закреплена в Священном союзе.

Именно к этому времени относится известное высказывание графа Ламбера: “Россия в силу своего географического положения не нуждается в значительных военно-морских силах и не способна владеть колониями в Америке”. Поразительно, как решился заявить такое высокопоставленный чиновник, к тому же близко соприкасавшийся по службе с графом Гурьевым, имевшим в американских колониях непосредственную заинтересованность.

Первую часть этого высказывания многие историки, не слишком заботясь о правдоподобии, считают своего рода исповеданием веры русского морского министра[262].

Нехватка денег

Летом 1820 г. с позволения великого князя Николая, курировавшего порты и всю береговую оборону Империи, маркиз совершил инспекционную поездку по северному и южному побережью Финского залива. Он побывал также в Архангельске, где посетил старейшие в России верфи, и пришел к выводу, что оборонительные сооружения из дерева необходимо менять на каменные. Вернувшись в Санкт-Петербург, он неоднократно поднимал вопрос об увеличении средств, выделяемых на оборону морских границ.

В записке, представленной кабинету министров осенью 1820 г., Траверсе совершенно определенно указал на критическое положение флота.

“За девять лет, что я несу ответственность за морское министерство, не было года, чтобы бюджет отвечал его действительным нуждам. В связи с особыми обстоятельствами Балтийский флот лишился одиннадцати кораблей, проданных Испании: причины, повлекшие это решение, и вред, нанесенный флоту, поистине несоизмеримы! Из-за недостатка средств деревянные укрепления в Кронштадте пришли в негодность: починки, предпринимаемые ежегодно, не могут уже спасти их от неминуемого разрушения, если не будут взяты более решительные меры. Гражданские строения во всех портах обретаются в столь же плачевном состоянии.

Я должен отметить то обстоятельство, что за семь лет число линейных кораблей на Балтике увеличилось с восьми до двадцати семи. Число работающих также увеличилось и была произведена перепись всех, взятых на работу, из чего следует, что экономия не останавливала дело.

В последние годы министерства адмирала Чичагова бюджет флота был значительно больше, если взять во внимание изменение обменного курса и тройной, если не четверной, рост цен на съестные припасы и строительные материалы. В нынешнее время потребность министерства в средствах значительно превышает те, что ему выделяются.

Я считаю своим священным долгом заявить, что эта продолжающаяся из года в год экономия есть плод ошибочного расчета, могущего повлечь за собой тяжкие последствия. Имея честь представить настоящий доклад Комитету министров, я прошу уделить ему особое внимание ввиду двойной цели, мной преследуемой: исполнить волю Его Императорского Величества, желающего, чтобы его флот ни в чем не испытывал недостатка, а также отвести от меня обвинения в том, что сейчас там происходит и что объясняется недостатком средств.

России нужен флот, чтобы флаг ее уважали, чтобы вести морскую торговлю, чтобы держать в узде своих неприятелей. Этого не будет, если флот не снабжать и не содержать в лучшем виде”[263].

Министерство финансов неуклонно урезало сметы, представляемые морским министерством. В 1813 г. вместо запрошенных двадцати двух миллионов было дано всего семнадцать. В 1815 г. сумма, отпущенная на флот, упала до пятнадцати миллионов, и граф Гурьев заявил, что превышать ее недопустимо. На морские экспедиции также выделялись очень небольшие деньги. Скудость средств особенно сказывалась на строительстве и вооружении кораблей[264].

Тем не менее, сравнение с уровнем 1791 г. по числу кораблей Балтийского и Черноморского флота указывает на весьма активную кораблестроительную деятельность в период, когда Траверсе возглавлял Морское министерство, и это несмотря на потерю эскадры Сенявина, конфискованной англичанами, на передачу Франции судов, базировавшихся в Средиземном море, на частичную остановку верфей во время войны 1812 г., на продажу Испании одиннадцати кораблей и, наконец, на недостаточность средств.

В декабре 1820 г. адмирал Траверсе составил новую записку о состоянии оборонительных сооружений в Финском заливе. Особенное беспокойство у него вызывал Кронштадт.

“Надлежит произвести фортификационные работы на северном берегу канала перед цитаделью и двумя выдвинутыми вперед батареями.

Фундамент для насыпи под батарею надобно рыть до глубины в 14 футов. Это дело посильное. Насыпь можно сложить из камней, которые в изобилии находятся в самом Кронштадте; их только нужно доставить до места. Времени и забот это потребует, но у нас есть на это вся зима.

Выстроенную Петром Великим систему обороны Санкт-Петербурга с помощью выдвинутых в море баз необходимо развивать и совершенствовать.

Я предлагаю разместить эту батарею на двух сторонах, так чтобы она могла поражать все морские силы, которые осмелятся приблизиться к Кронштадту, а под другим углом — те, что преодолеют этот огневой заслон. Батареи Рисбанка (великолепное оборонительное сооружение времен Павла) обеспечат перекрестный огонь, что полностью закроет этот проход для неприятеля. Но даже преодолев его, он попадет под соединенный огонь первой из вышеозначенных батарей, Рисбанка и Кронштадтской цитадели.

Инженерам надлежит позаботиться об обеспечении безопасности тех участков, которые не выходят на фарватер.

С северной стороны Кронштадта необходимо соорудить насыпь, которая либо полностью закроет проход, либо его уменьшит. В граните для этих надобностей нет недостатка по берегам Финляндии.

Все это, однако, неосуществимо без потребного бюджета”[265].

В остальной части записки министр подробно разбирает состояние оборонительных сооружений Кронштадта.

Николаев — “мое второе дитя”

После отъезда из Николаева Траверсе не оставлял своим попечением Черноморский флот — свое “второе дитя”. Дитя подросло благодаря работе верфей, налаженной еще в то время, когда Траверсе командовал Черноморским флотом. Новые корабли сходили со стапелей регулярно. В мае 1816 г. вице-адмирал Грейг, сменивший вице-адмирала Языкова на посту командира, докладывал министру о спуске на воду семидесятичетырехпушечного корабля “Норд Адлер” и двух двадцатипушечных бригов, “Ганимеда” и “Меркурия”, того самого “Меркурия”, который в 1829 г. покроет себя славой в войне с турками.

Но отсутствие средств вынуждало Траверсе раз за разом отклонять просьбы Грейга, который настаивал на постройке ангаров для поставки кораблей на зимнюю стоянку, указывал на плохую подготовку моряков и на невозможность ее должным образом организовать. Александр Траверсе-старший, служивший в Херсоне до 1823 г., тоже писал отцу о нехватке хороших матросов и о том, что они, тем не менее, постоянно жалуются на дурное обращение с ними офицеров.

Севастополь, как и Николаев, составлял предмет постоянных забот министра. “Место для двух доков подготовлено, чертежи сделаны, камень можно раздобыть неподалеку, на Буге или на Днепре, есть место для третьего дока”, — Грейг умолял Траверсе дать приказ о начале работ, а Траверсе изо всех сил пытался раздобыть деньги.

Никак не удавалось обзавестись землечерпалкой подобной той, что действовала в Кронштадте: углубив Днепр, можно было бы спускать построенные фрегаты из Николаева прямо к морю, не прибегая к помощи камелей, которые обходились очень дорого.

Но казна была пуста. Денег постоянно не хватало, при этом верфи продолжали работать[266]. Траверсе убедил императора разрешить постройку в Николаеве обсерватории, а вице-адмиралу Грейгу выхлопотал в награду за его неуемную энергию орден Александра Невского с бриллиантовыми украшениями.

В 1820 г. начались волнения на Балканах. В ответ на репрессии со стороны турок греки подняли восстание против османского гнета. Царь осудил это движение как революционное и отказался оказать помощь восставшим. Тем не менее, весной 1821 г. он предложил союзникам предпринять совместные действия против Порты.

Траверсе приказал Грейгу привести флот в состояние боевой готовности, так как отношения с Турцией резко ухудшились. Порта стала препятствовать свободному проходу русских торговых судов через проливы. Барон Строганов, русский посол в Константинополе, сообщил 12 мая 1821 г. графу де Ланжерону, военному губернатору Одессы, что турки отказали в проходе двум русским судам с грузом пшеницы и овса. 2 июня 1821 г. Грейг писал Траверсе: “Турки явно ведут дело к разрыву. Мы располагаем всем необходимым, чтобы вооружить флот, но я предвижу большие трудности в части снабжения продовольствием. Наша казна пуста…”

Разрыв действительно состоялся. Барон Строганов покинул Константинополь в июле 1821 г., дипломатические отношения с Турцией были прерваны. Но до военных действий дело не дошло.

В 1822 г. состоялся Веронский конгресс, на котором Россия, Австрия, Пруссия и Англия обсуждали греческий вопрос и вырабатывали линию поведения относительно восстаний в Южной Америке и в Испании.

Траур на верфях Санкт-Петербурга

Мартовским утром 1821 г. маркиз де Траверсе проводил на Смоленском кладбище в последний путь своего друга Франсуа Брюна де Сент-Ипполита, скончавшегося 18 марта вдали от своего родного Прованса, вдали от Тулона, где он обучился искусству морского инженера и который покинул двадцать лет назад. Министр лишился в его лице незаменимого помощника. Брюн много сделал для успешной работы санкт-петербургских верфей, в частности, внес большой вклад в успех двух полярных экспедиций, лично наблюдая за ремонтом шлюпов, готовившихся к походу в Арктику и Антарктику.

Его вдова, Виктуар Поль, вела свой род по прямой линии от Шевалье Поля, одного из самых замечательных офицеров флота Людовика XIV, чье имя наводило ужас на берберийских пиратов. Вместе с ним боролись с морским разбоем на Средиземном море Жакоб Дюкен и его сын Абраам, предки Жана Батиста. Брюн и Траверсе нередко вспоминали о своих предках, чьими подвигами отмечены почти два столетия истории флота. В апреле по представлению Траверсе вдове генерал-майора Брюна была назначена пенсия, о чем он известил министра финансов графа Гурьева.

“Его Императорское Величество всемилостивейше пожаловать изволил вдове Советника Главной контрольной экспедиции Генерал-Майора Брюна С.-Иполит единовременно пять тысяч рублей и в пенсион по четыре тысячи рублей в год”[267].

Смерть Луизы-Ульрики

Луиза-Ульрика Брюин маркиза де Траверсе скончалась 29 марта 1821 г. в шесть тридцать утра в своем доме на Английской набережной. Маркиз перевез ее тело в Романщину с тем, чтобы исполнить ее последнюю волю и чтобы “ее прах покоился в одной могиле с моим”, как записал он в своем дневнике 1 апреля.

Маркиза была похоронена на православном кладбище рядом с маленькой церковью; здесь же хоронили жителей окрестных деревень. Из двух ее детей только Маринка, которой исполнилось уже четырнадцать лет, провожала ее в последний путь. Федор приехать не смог. Он служит в счетной экспедиции Николаевского адмиралтейства, неподалеку в Херсоне уже десять лет служит его единокровный брат, Александр-старший. На похороны съехались многочисленные родственники Луизы-Ульрики из Фридрихсгама и Гельсингфорса — братья Карл, Питер и Антон вместе с малолетними дочерьми.

Отныне каждый вечер маркиз вместе с Маринкой будет навещать могилу супруги и молиться за нее в церкви Богоматери[268]. Это церковь XVII в., квадратная в плане, на колокольне и куполе — железные позолоченные четырехконечные кресты. Увидев ее впервые, маркиза была поражена царившей в ней разрухой и решила привести ее в порядок. На разбитый каменный пол настелили новый деревянный, восстановили в первоначальном виде трехъярусный иконостас, где по углам имелись лики четырех евангелистов, в центре — распятие с изображением Тайной Вечери. На алтарь маркиза пожертвовала богато вышитый покров.

Особенно часто маркиз молился перед двумя иконами, принесенными в дар его женой, — иконой Спаса в серебряной двенадцатифунтовой ризе и иконой Тихвинской Божьей матери в серебряном окладе с драгоценными камнями. Маркиз также принес в дар церкви сосуды из позолоченного серебра.

Рядом с домом священника маркиза велела выстроить еще один — для диакона. Продолжая оставаться лютеранкой, она присутствовала по воскресеньям на божественной литургии вместе с мужем-католиком и детьми — никто из них не отделял себя от православного населения Романщины. Дети маркиза сохранили религию отца, за исключением Александра-старшего, который перешел в православие, чтобы ничто не разделяло его с женой, Натальей Николаевной Языковой.

Министерство переезжает в Романщину

Вторично овдовев, маркиз де Траверсе подал государю прошение об отставке. Он удручен смертью жены и, кроме того, уже некоторое время чувствует, что силы его убывают. Об отставке он думал уже в конце 1820 г.

В декабре он писал с нескрываемой горечью своему брату Огюсту, узнав об убийстве дофина: “Трагическая смерть этого принца, которого так высоко ценили во всей Европе, есть следствие тех волнений, которые ныне происходят по всему миру и столь беспокоят нашего государя. Герцог де Берри, побывав в России вместе со своим кузеном герцогом Энгиенским, оставил по себе наилучшие воспоминания”.

Но Александр не принял отставку министра: он должен остаться на своем посту, это его долг по отношению к государю и Империи. Но желая облегчить положение маркиза, Александр повелел перевести министерство и его канцелярию в имение Траверсе. Для связи с Санкт-Петербургом были отряжены курьеры, ежедневно возившие почту. Маркиз был благодарен своему государю: он не разлучился с могилой любимой жены, а деревенский покой благоприятно сказывался на его здоровье. Тем более, он не утратил интереса к работе: что ни день он получал справки и доклады, тщательно их изучал, ставил на них свои резолюции. По его состоянию тела и души о лучших условиях не приходилось и мечтать.

Женитьба Александра-младшего

На смену горю приходила и радость. В июле состоялось бракосочетание второго сына маркиза, двадцатипятилетнего Александра.

Будучи откомандирован в 1819 г. в Ревель по устройству здешнего порта, он познакомился с Александриной Леонтьевной Спафарьевой.

Это дочь генерал-майора Леонтия Васильевича Спафарьева, выходца из старинного греческого рода, давно обосновавшегося в России, и баронессы Анны фон Розенберг из прибалтийской лютеранской семьи.

“Александра Леонтьевна была в полном смысле слова красавица, с сердцем и душою, вполне соответствовавшими счастливой наружности”. Она очень любила мужа, который “был видный и красивый мужчина, очень добрый и веселый”[269].

Спафарьев относится к числу заметных деятелей русского флота. Талантливый инженер, он усовершенствовал систему сигнализации в Финском заливе, тем самым способствовав улучшению условий навигации на важном торговом маршруте Выборг — Або. Траверсе на посту министра всегда проявлял заботу об этой стороне деятельности береговых служб.

Беллинсгаузен отмечал в своем судовом журнале: “Я должен сказать, что исправность нынешних маяков в Финском заливе и бдительное наблюдение за освещением оных старанием директора маяков генерал-майора Спафаръева столько облегчает плавание по Финскому заливу, что в ясную погоду нет нужды заботиться о точном счислении пути корабля”[270].

В 1821 г. Спафарьев отвечал за работу всех маяков на Финском заливе. Он оставил несколько ценных трудов по проблемам навигации.

По словам его дочери Александры, “маяки были его детищем. Он с любовью занимался этим делом. Разных маячных моделей из пробкового дерева, рефлекторов, у него было видимо-невидимо, и много он потратил на них денег”[271].

Александр привез свою жену в Романщину, чтобы познакомить с отцом. Александра даже помогала свекру в работе, например писала под его диктовку резюме представленного Беллинсгаузеном рапорта об его экспедиции в Антарктику и Тихий океан. Этот документ предназначался для императора и был ему вручен во время его визита в Романщину 24 сентября 1821 г.

Визит государя

К 1821 г. границы российских владений на Тихом океане и в Америке не были закреплены никаким официальным документом. Особенной деликатности и точных топографических сведений требовала демаркация границ между Россией и Японией. Этим занимался товарищ министра финансов граф Ламбер. Сам министр, граф Гурьев, хотя и располагал значительным пакетом акций Российско-американской компании, не был сторонником расширения ее территориальных владений. Проект был направлен для ознакомления Траверсе, который вызвал в Романщину для консультаций капитана Головнина. Исправленный в Романщине проект был возвращен графу Гурьеву, который, учтя замечания морского министра, вновь отправил его Траверсе на подпись.

С 1821 по 1825 г. государь неоднократно бывал в имении у Траверсе. Он останавливался в Романщине, отправляясь на маневры или возвращаясь с европейских конгрессов. Здесь он, как правило, проводит ночь и обсуждает со своим министром различные государственные дела, в том числе касающиеся русских колоний в Америке. Например, он заезжал в Романщину 12 сентября 1821 г. по дороге в Белоруссию, где должен был состояться смотр войск, и также на обратном пути, 24—25 сентября. Именно в этот приезд государь поставил свою подпись рядом с подписью Траверсе под указом о разделе Курильских островов, согласно которому два южных острова отходили Японии, а два северных — России.

По представлению Траверсе Александр присвоил Головнину чин капитан-командора.

Император обсуждал с Траверсе демаркацию границ в русской Америке.

Россия впервые официально обозначила свои претензии на территории в Тихом океане, заявив о своем суверенитете над Алеутскими и Командорскими островами.

Траверсе, представив императору отчет о путешествии Беллинсгаузена и Лазарева, лично им отредактированный и переписанный с помощью невестки, обратился к государю с просьбой дать аудиенцию двум этим мореплавателям, которые два месяца назад вернулись из антарктической экспедиции, в ходе которой открыли множество неизвестных земель и высоко подняли престиж России как морской державы.

В царствование Александра I Российская империя стала самым обширным государством мира. Она простиралась от прусских границ до Аляски, включая огромные пространства северо-восточной Европы и северной Азии. Александр I воистину был царем “всея Руси”.

Орден святого Андрея Первозванного

В Романщине государь вручил своему верному слуге, маркизу де Траверсе, орден св. Андрея Первозванного (указ подписан 30 августа 1821 г., в день св. Александра). Это самый почетный и самый старый русский орден — он был учрежден еще Петром Великим в 1698 г. в честь апостола Андрея, первого проповедника христианства на Руси.

На ордене был изображен св. Андрей, распятый на синем косом кресте; крест был положен на двуглавого орла, увенчанного тремя коронами. Орденский знак носился на цепи из орденских крестов или императорских шифров. Кавалерами ордена могли стать члены императорской фамилии, высшие государственные деятели, а также знатные лица княжеского или графского звания, как русские, так и иностранцы, отметившие свою службу России особенными заслугами.

3 августа 1822 г. Александр выехал в Западную Европу. Проведя в Романщине ночь с 4 на 5 августа, он проследовал в Верону через Варшаву и Вену. Царь очень изменился; все обратили внимание, что в Вероне он проводил большую часть времени в полнейшем одиночестве. Из Венеции 4 декабря он выехал обратно в Санкт-Петербург.

Зима в этом году выдалась морозная, температура опускалась ниже двадцати шести градусов. Александр ехал по покрытым снегом польским равнинам в открытых санях. 19 января он прибыл в Романщину. Царь и министр засиделись до поздней ночи в кабинете отведенных императору покоев первого этажа за беседой о последних европейских событиях, в особенности о греческом восстании. Царь считал, что к нему причастны “тайные общества” и что необходимо принять решительные меры против этого пожара, который охватил весь юг Европы и грозит перекинуться в другие страны.

На следующий день Александр вернулся в Царское Село.

Траверсе видел, что с царем происходит что-то неладное. Своими наблюдениями он делился с Маринкой: как тяжко видеть государя грустным, рассеянным, погруженным в скорбные мысли. На настроение Александра влияли и изменения европейской политической ситуации. После двухлетней давности конгресса в Троппау рассеялись надежды на сохранение мира в Европе. Волнения в Испании, Италии и на Балканах предвещали наступление эпохи новых войн, против которых Священный союз был бессилен[272].

Либеральные планы царя и гуманные мечты его юности не выдержали испытания действительностью. Революции в Европе, восстание Семеновского полка в Санкт-Петербурге, польский вопрос, донесения о возникновении в России тайных обществ — все это мучило Александра.

Маркиз де Траверсе внимательно следил по ежедневно ему доставлявшимся газетам за всем, происходящим в России и Европе. Он вел обширную переписку[273], получал доклады и справки из Адмиралтейства, известия об экспедициях и — особенно для него дорогие и слишком редкие — письма из Франции.

Огорчали его письма от соотечественника, графа де Ланжерона, который был смещен с поста новороссийского губернатора и уступил его графу Воронцову.

Летом 1823 г. Александр принял важное решение. После окончания маневров в Царском Селе он побывал в имении графа Аракчеева, затем 10 июля приехал к Траверсе, откуда вернулся в Царское. 16 августа он уехал в Москву, увозя с собой манифест, подписанный утром этого дня великим князем Константином. Этот манифест об отречении от престола в пользу Николая, будет оставлен на хранение в Успенском соборе Кремля. О нем знали немногие: императрица, граф Аракчеев и несколько ближайших советников.

Рапорты и визиты путешественников

В октябре 1821 г. маркиз получил от Анжу первый доклад. Некоторым разочарованием для министра стало то, что экспедиции не удалось обнаружить новых земель за берегами Сибири. Зато Анжу достиг острова Новая Сибирь в Новосибирском архипелаге и смог продвинуться до 76° 15' с.ш.

“В июне я предпринял несколько попыток проникнуть на север, сначала на санях, а потом пешим ходом, но тонкий лед, покрытый влажными соляными пятнами, ломался под ногами. На горизонте все время была ясность и можно со всей уверенностью утверждать: севернее 76° 15' земель нет”[274].

Особенно Траверсе был доволен произведенными Анжу съемками, которые позволили внести многочисленные исправления в карты обследованных им районов. Наблюдая за морскими течениями и приливами, Анжу на основании полученных им данных пришел к выводу, что море у берегов Сибири не заперто большим участком суши.

В следующем году вернулись из своего кругосветного плавания Васильев и Шишмарев. Для личного доклада министру они прибыли в Романщину. Их визит состоялся 28 августа 1822 г.

“Мы побывали в неприступном ледяном аду. Если проход между Россией и Америкой и существует, ледяной барьер нельзя ни обогнуть, ни пересечь; дальше той широты, которой мы достигли в ходе трехлетних кампаний, пути нет”[275].

Рассказ о путешествии на край света затянулся на всю ночь. “Ничего не изменилось, — не без грусти констатировал Траверсе. — По-прежнему, чтобы попасть из России в Америку, нужно объехать вокруг света”.

Крузенштерн из своего эстляндского имения поддерживал постоянную переписку с Траверсе. Он просил у Адмиралтейства денег на публикацию географических атласов, а Адмиралтейство ждало публикации, чтобы деньги выделить. Эта нелепая ситуация надолго задержала выход в свет замечательного исследования Крузенштерна о южных морях.

Прислал отчет и Врангель, вернувшийся из своего путешествия по Сибири только в 1823 г. Результаты впечатляющие. Впервые составлена достоверная карта северо-востока России, включающая очертания берегов и близлежащие острова. Для ее создания использовалось сто пятнадцать астрономических пунктов.

Траверсе, ознакомившись с итогами экспедиции, укрепился в убеждении, что между двумя континентами есть морской проход. Врангель также понимал, что обнаружил решительные доказательства существования пролива, но значительно скромнее, чем министр, оценивал свою роль.

На карте полярных областей России, постоянно лежащей на его рабочем столе, Траверсе особенно пристально изучает северное побережье Сибири за мысом Шелагский, точное местоположение которого определил Врангель. Можно ли теперь уверенно утверждать, что за Беринговым проливом нет никакой земли, кроме островов, и что только льды преграждают путь к Тихому океану?

Траверсе заносит в свой журнал в качестве последнего вывода следующие слова: “Пока на земном шаре не произойдут какие-нибудь изменения, не остается надежды найти Северо-восточный проход и доступ к полюсу”. Только теплое течение может пробить мореходам путь среди вечных льдов.

Мог ли Траверсе предполагать, что именно пар, которым приводятся в действие двигатели на “Скором” и “Везувии”, позволит через полвека решить эту задачу?

Англичане продолжали ревниво следить за организованными по инициативе Траверсе русскими полярными экспедициями. Барроу, Берни, Кокерс ловили все сведения о них, поступающие из России. Огромное впечатление на англичан произвело путешествие Беллинсгаузена. Они признавали что русский мореход превзошел самого Кука.

Вновь, как и во времена Войны за независимость, Траверсе оказался с Англией по разную сторону баррикад, но теперешнее мирное состязание обходилось без пушечных выстрелов. Англичанам очень не хотелось, чтобы первенство в открытии Северного пути в Тихий океан отобрала у них Россия, лишь недавно вошедшая в число морских держав.

В одном из номеров “Курьера Глазго” за 1824 г. была помещена статья, где говорилось, что русские способны продвинуться до реки Маккензи. Это издание получали в Романщине. С чувством законной гордости Траверсе прочел в английской газете:

“Славу географических открытий оспаривают друг у друга искуснейшие мореплаватели двух самых мощных морских держав Европы. Они не щадят усилий для того, чтобы разрешить самую запутанную географическую головоломку нашего времени. Открытие Северного морского прохода между Атлантическим и Тихим океанами имеет для России огромное значение. В этом случае русские получают возможность беспрепятственно снабжать из Архангельска северо-восточную Сибирь и русскую Америку: на этот путь уйдет меньше времени, чем требуется англичанам, чтобы достичь Ямайки. Ничто тогда не может помешать России овладеть Японией и другими тихоокеанскими островами”.

Исследование Новой Земли

На своей карте северных морей Траверсе отмечал также продвижение брига “Новая Земля”, на котором Литке отправился исследовать Новую Землю — самый большой остров в Северном Ледовитом океане. Он вышел в море в начале июля 1821 г., чтобы воспользоваться сезоном, когда море в наибольшей степени очищается ото льдов и туманов становится меньше. Траверсе поручил Литке определить точные координаты острова и обследовать пролив Маточкин Шар, который прорезает Новую Землю с запада на восток.

Предыдущая попытка была предпринята в 1819—1820 гг. Лазаревым, и Траверсе внимательно изучал причины его неудачи. Бриг Литке готовили к плаванию по методу англичанина Сеппингса: подводную часть корпуса укрепили медной обшивкой, обшивной пояс сделали особенно прочным. Министр не скупился на инструкции:

“Цель поручения, вам делаемого, не есть подробное описание Новой Земли, но единственно обозрение на первый раз берегов оной и познание величины сего острова по определению географического положения главных его мысов и длины пролива, Маточкиным Шаром именуемого… Судя по состоянию судна и здоровью экипажа, можете пробыть у Новой Земли, пока время позволит, а потом возвратиться в Архангельск. Впрочем, не отнимается у вас воля в сем отношении поступать по собственному вашему усмотрению, но ни в коем, однако, случае не должно вам оставаться там на зимовку. Если же, паче чаяния, необходимость к тому принудит вас, то главнейшее попечение приложите о сохранении здоровья экипажа и о целости брига, чтобы на следующее лето возвратиться. На таковой случай предоставлено от меня главному командиру Архангельского порта отпустить на ваше судно избу в срубе и кирпич, или же верх с двумя каминами и двумя чугунными печками”[276].

Очень важно было не допустить, чтобы экипаж пал жертвой цинги, как в 1820 г. Поэтому особенное внимание было уделено провизии: не забыли даже о лимонном соке и сбитне — это считалось надежным средством от болезней.

Часть Новой Земли была в свое время обследована, но составленные полвека назад карты противоречат друг другу; Литке, однако, взял их с собой, потому что больше ему не на что опереться. Одной из его задач является установление истинной широты острова.

Адмирал Траверсе с нетерпением ждал известий о ходе этой экспедиции.

Между 1821 и 1824 г. Литке трижды штурмовал Новую Землю, все на том же бриге, который хорошо показал себя в этом ужасном климате с частыми бурями, встречными ветрами, густыми туманами и снежными зарядами, которые возможны уже в середине августа. Потом Литке вспоминал:

”Нас окружали со всех сторон мелькавшие сквозь мрак, подобно призракам, ледяные исполины. Мертвая тишина прерываема была только плеском волн о льды, отдаленным грохотом разрушавшихся льдин и изредка глухим воем моржей. Все вместе составляло нечто унылое и ужасное”[277].

Только в августе 1822 г. экипаж смог высадиться на остров для обследования Маточкина Шара. Карты оказались никуда не годными. Литке исследовал обе части острова, пролив между ними и близлежащие острова. Он достиг 76° ³/₄' с.ш.

Экспедиция вернулась в Архангельск в последний день августа 1824 г. Теперь ясно, что Новая Земля — это не огромная масса льда, там есть сланцевые горы, глинистые почвы, своя флора и фауна. Литке доставил в Архангельск многочисленные описания тундры и местного животного мира.

Но главным итогом экспедиции явилось создание первой достоверной карты острова, на которой отныне появилось имя великого гидрографа Сарычева вместе с именами Головнина и Крузенштерна.

Часть южного берега Новой Земли получила имя организатора экспедиции — Земля Траверсе.

Это уже третий географический пункт, названный в честь Ивана Ивановича Траверсе: после архипелага близ Антарктиды и острова в центре Тихого океана — земля в Северном Ледовитом океане.

Когда император бывал в Романщине, он вместе со своим министром склонялся над картами и с чувством гордости изучал морские пути, проложенные русскими путешественниками. Их героическим трудом Россия внесла вклад первостепенной важности в исследование земного шара, а империя Александра распространилась на заполярные области северного и южного полушария.

Третье поколение семейства Траверсе

Весной 1822 г. в семье маркиза произошло радостное событие. Жена его старшего сына после трех дочерей родила мальчика (у них уже был сын, но он умер в младенчестве). Как и его покойный брат, он получил имя Иван или Жан — так в роду Траверсе было принято называть старших сыновей. Адмирал уже видел в мечтах своего внука в кадетской форме[278].

Иван родился в Херсоне, здесь его отец вот уже десять лет служил в адмиралтействе. Но вырос он в Казани, куда его отца, капитана 2-го ранга, перевели на должность начальника кораблестроительного департамента[279].

Иван вскоре осиротел: его мать умерла в Казани в родах, дав жизнь девочке, которую окрестили Любовью. Его десятилетняя сестра Софья два года провела в Романщине при деде и тете Маринке.

Маркиз часто прогуливался с внучкой по своему любимому Островно.

В свой дневник он заносит все сколько-нибудь примечательные события повседневной жизни и, не изменяя давней привычке, каждое утро отмечает температуру воздуха, силу и направление ветра.

“Вторник 19-го, ясно, ветер свежий зюйд-ост-ост. С дамами и моей малюткой Софи мы были в лесу… Лес в лунах заходящего солнца был отменно красив со своими багряными листьями и серебристыми стволами берез”.

Чудесная картина, в которой есть что-то нереальное: буколика, где природа купается в свете, прозрачности и покое. У Траверсе гостят Голицыны. Вместе они совершают прогулки на лодке по озерам этого естественного парка, населенного множеством водоплавающих птиц — дети любят бегать по островкам, играть в прятки в березовых рощицах, срывать кувшинки. Однако письма маркиза брату Огюсту проникнуты меланхолией:

“Мой дорогой друг, я уже две недели в Островно и наслаждаюсь лесным и озерным воздухом. Но зимняя стужа скоро вернется…

Житейское коловращение разбросало нас по свету, многие уже в могиле. Дюкены и Тушенберы — под палящим солнцем юга, их кузен — у самого полюса. Счастливы те, кто в этом мире, исполненном печалей, достигают спасительной гавани…”

Балтийский флот под ударом стихии

В ноябре 1824 г. Романщину навестил Жюль, старший сын брата Огюста де Траверсе. Маркиз был рад повидать племянника, рад, что тот продолжил семейную традицию службы на флоте.

Жюль, офицер королевских военно-морских сил, недавно вернулся из плавания в Южную Америку и на Антилы: он прошел проливом Дрейка, побывал в Вальпараисо, находился в бухте Рио-де-Жанейро в октябре 1822 г., когда Бразилия провозгласила свою независимость. Неделю он провел на плантации “Ривьер Лезар” Хорна де ла Калле на Мартинике, улаживая дела по наследству покойной матери. Маркиз с интересом слушал его рассказы. “Когда я слушал твоего сына, мне казалось, что я вижу какой-то чудесный сон”, — писал он Огюсту. Но и Жюль с увлечением слушал рассказы дяди о полярных экспедициях русских моряков. Жюль писал отцу:

“Я приехал в Романщину 16 ноября, со мной был мой кузен Теодор. Нас ждали с нетерпением и приготовили самую теплую встречу. У меня не хватает слов, чтобы описать то волнение, которое испытал я и которое испытывали ваш почтенный брат и милейшая тетушка… Дядя не мог сдержать слез… Я собираюсь задержаться на месяц в Санкт-Петербурге, но с надеждой на развлечения приходится распрощаться. Ужасная катастрофа погрузила столицу в траур. В ночь на 7-е Петербург едва не погрузился в морскую пучину. Чудовищное наводнение сносило целые дома, все первые этажи зданий были затоплены. Два селения исчезли с лица земли. Из писем, которые получает дядя, ясно, что бедствие так или иначе коснулось всех. Вода не спадала в течение целого дня. Наводнение было вызвано сильнейшим ветром (вест-зюйд-вест), уровень воды на пять футов превысил уровень наводнения 1777 г., о котором до сих пор вспоминают с ужасом. Продлись оно чуть дольше, от Петербурга, стоящего на сваях, возможно, вообще бы ничего не осталось…”

Во время этого наводнения были затоплены все находящиеся в низинах части города, триста двадцать четыре дома разрушены, более пятисот человек погибли.

В траур погрузился и флот. В трех кронштадских доках, где были поставлены на зиму корабли, вода поднялась больше, чем на одиннадцать футов (больше, чем на четыре метра). Волны перехлеснули через крепостные стены, заливали бастионы, срывали ворота, разворачивали днища доков.

Из сорока шести судов, поставленных на зимнюю стоянку, лишь три корабля, три фрегата и один гемам не были сдвинуты с места — остальные плясали на разбушевавшихся волнах и бились друг о друга. “Святослав” и “Не тронь меня” нанесли “Востоку” и “Благонамеренному” больше повреждений, чем полярные льды.

Только через три дня, когда вода спала, можно было оценить размеры катастрофы. Большинство судов надо было ставить на ремонт, некоторые пришлось вообще разбирать — эта судьба постигла прекрасный фрегат “Феникс”, первый корабль, вышедший с петербургской верфи при Траверсе. Обломки судов находили в окрестностях в течение еще пяти лет.

Тем не менее пребывание Жюля в Санкт-Петербурге оказалось весьма приятным. Его ввел в столичное общество французский посол граф де Ла Фероне, который старался всячески угодить племяннику морского министра. Жюль познакомился со своей кузиной, Клер, и был очарован ее живостью и непосредственностью. Клер Розанова была одной из самых блестящих дам петербургского света. Жюль писал отцу: “На чаепитиях и приемах, куда меня водит Клер, я встретил столько князей и княгинь, сколько нельзя увидеть ни в одной европейской столице”.

Клер к тому времени дважды овдовела. После кончины ее первого мужа, контр-адмирала Леонтовича, она вышла замуж за графа фон Тизенгаузена из Прибалтики, но он также вскоре скончался — это случилось в 1815 г. на кавказских водах. Ее третьим мужем стал канцлер Розанов, чрезвычайно высоко ценимый при дворе. Он был частым гостем в Романщине.

Лейтенант Александр Траверсе-младший поторопился приехать из Ревеля, чтобы расспросить двоюродного брата о том, как поживает его отец, у которого Александр побывал в прошлом году. Племянник Жюля, лейтенант Александр Леонтович, адъютант адмирала фон Моллера, приехал из Кронштадта. Нет только Александра-старшего, который теперь возглавляет Казанское адмиралтейство и не смог отлучиться — занят сплавом корабельного леса в Астрахань. Но он порадовал отца известием о награждении орденом Анны второй степени.

В письме своему отцу Жюль набросал любопытный психологический портрет дядюшки:

«Ваш брат не богат, его прямой и благородный нрав не позволил ему использовать все выгоды занимаемого им положения. Именно его непритязательностью можно объяснить нерушимое согласие, которое царит между ним и русскими. У него нет завистников. Он пользуется всеобщим уважением, имя его окружено почетом. Дети его жалуются на его скромность. Он никогда ничего не просил у государя.

Император Александр бывает у него запросто и не жалеет для него наград и отличий. У дяди как у одного из высших сановников Империи имеется голубая лента (орден св. Андрея). Благодаря ему меня ждал любезный прием у всех, к кому я обращался, чтобы получить подорожную: мне она нужна, поскольку я делю свое время между Санкт-Петербургом и Романщиной.

Сами судите, до каких границ простирается деликатность дядюшки. Когда император путешествует, он обычно останавливается на ночь в Романщине. Однажды он пил здесь чай, который ему подавала Маринка. Встав из-за стола, государь достал прекрасный бриллиантовый фермуар и подарил его моей маленькой кузине. Дядюшка был очень этим недоволен и дал почувствовать свое недовольство барону Дибичу, который всегда сопровождает императора в поездках, сказав ему: “Посещения Его Величества для меня высокая честь и мне неприятно, что государь считает нужным оплачивать мое гостеприимство”. Императору об этом доложили и с тех пор он перестал делать подарки, бывая в Романщине».

Это письмо указывает на одно из отличительных свойств маркиза, наряду с его организаторским талантом и превосходными навыками моряка — на его “прямой и благородный нрав”. Именно за него его высоко ценили монархи, которым он служил.

Покидая Романщину, лейтенант 1-го ранга Жюль де Траверсе увозил с собой рекомендательное письмо от маркиза графу де Шабролю, французскому морскому министру.

Последнее посещение государем Романщины

Траверсе известили, что государь намерен заехать к нему 1 сентября 1825 г.

В четыре часа утра Александр выехал из Каменноостровского дворца и направился в Александре-Невскую лавру, где долго молился и подошел под благословение митрополита Серафима. Посетив инока Алексея, он покинул столицу и через Царское Село направился в Романщину, куда прибыл в пять часов пополудни. Погода стояла прекрасная.

Косые лучи солнца освещали дубовую аллею, по которой двигались экипажи царского поезда. Государя как всегда сопровождали начальник Главного штаба барон Дибич, личный врач Вилье, хирург Тарасов и еще два десятка лиц. Цель поездки — Таганрог, где находилась больная императрица: она наотрез отказалась покинуть Россию даже ради целебного воздуха Италии. В Санкт-Петербурге ей худо, а южный климат действовал на нее благотворно. Таганрог расположен в глубине залива на Азовском море и надежно защищен от ветров последними отрогами Кавказа.

Немного передохнув, государь предложил Траверсе совершить прогулку: они долго прогуливались вдоль прудов, в которых отражалось заходящее солнце. Мысли государя, казалось, витали где-то далеко.

Отобедав, государь пожелал остаться один в маленькой церкви Тихвинской Божьей матери, где молился до самой ночи. Поклонившись животворящему Кресту и одеяниям Богоматери, он попросил благословения у священника.

Маркиз ожидал его около дома. И вот на тропинке, ведущей к церкви, показался высокий силуэт императора. Но сегодня плечи государя словно сгибались под какой-то тяжестью. Ночь была звездная, но для него все окутывал непроглядный мрак.

Наутро государь как всегда тепло распрощался с маркизом, его дочерью и внучкой, и они долго смотрели, как последний экипаж поезда исчезает в глубине дубовой аллеи. Сердце маркиза вдруг сжало какое-то тяжкое предчувствие. 8 декабря маркиз записал в свой журнал: “Ужасная весть — государь скончался в Таганроге”.

Александр I умер сорока восьми лет — по официальному сообщению от прилива крови к головному мозгу. Он сильно простудился во время верховой прогулки под холодным ветром.

Среди бумаг маркиза, хранящихся в Военно-Морском архиве, имеется листок с различимыми до сих пор следами слез.

«Сколько счастливых мгновений воскресают в моих воспоминаниях! 2 сентября 1825 г., девять часов утра, государь садится в карету. Обняв меня и Марию, он ласково сказал нам: “Прощайте, через четыре месяца нас ждет радостная встреча”. Увы, я видел его в последний раз. Эти слова моего государя и благодетеля навсегда запечатлены в моей памяти»[280].

Адмирал Иван Иванович Траверсе никогда не забывал заносить в свой журнал сведения о погоде и направлении ветра, не забыл и в первые дни сентября 1825 г.:

“Сентябрь, первого дня.

Ясно, ветер норд-ост, свежий.

В пять часов пополудни прибыл государь.

Сентябрь, второго дня.

Ветер норд-ост-ост, холодный, ясно.

Государь уехал в восемь тридцать утра”[281].

В Петербургской губернии последними, с кем попрощался, отбывая на юг, император, были жители Романщины. Он любил здесь бывать, и здесь о нем хранили благодарную память.

В маленькой церкви, где он часто молился, по нему каждый день служат заупокойные службы.