Желтый адмирал

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Списание на берег закончилось, и это лучшее, что можно было о нем сказать. Еще до отречения Наполеона корабли блокадной эскадры начали отправлять домой по одному или по два, и "Беллона" была едва ли не последней; и все это время те члены экипажа, которые в свое время были насильно завербованы с торговых судов, злились все больше. На протяжении всей войны – или, точнее, войн, – торговому флоту не хватало матросов, и, соответственно, заработная плата была высокой; и вот теперь эти уродливые, наглые псы с "Грампуса", "Дриады" и "Ахатеса" первыми заходили в порты, чтобы снять сливки раньше всех остальных, хотя они и не пробыли на блокаде и половины того срока, который отслужила "Беллона", и не пережили и четверти страданий ее команды от штормов и нехватки припасов. Были и те, кто хотел бы увидеть своих жен и детей, но это не вызывало ни такого острого желания, ни такого сильного разочарования.

Они говорили об этом офицерам своего отряда, а офицеры рассказывали капитану, который понимал их чувства, но ничего, абсолютно ничего не мог с этим поделать. Его немногочисленные попытки что-то изменить приводили к очень неприятным выговорам или полностью игнорировались, и последние недели на борту были крайне неуютными. Например, ни у кого не было особого желания приводить палубы в состояние безупречной чистоты, ведь вскоре по ним будут топтаться рабочие верфи в своих подкованных гвоздями сапогах, которые будут снимать с кораблей такелаж и готовить их к долгой стоянке; многие другие приказы тоже встречались лишь односложными ответами, взглядами исподлобья и молчаливым неприятием, хотя не было случаев намеренной дерзости или невыполнения приказов и никаких намеков на возможный мятеж. Помимо всего прочего, склонные к этим актам скрытого сопротивления "неуклюжие болваны", как их обычно называли, составляли едва ли пятую часть команды, а многие из остальных моряков на "Беллоне" давно служили на военных кораблях, причем некоторые из них были товарищами капитана Обри по многим плаваниям, и они ни в малейшей степени не одобряли подобные выходки или что-либо подобное им.

И все же, несмотря на это, неуклюжие болваны сделали эти последние дни достаточно неприятными и продлили неизбежный болезненный конец плавания "Беллоны": среди них было несколько особо въедливых "матросских адвокатов", и когда уполномоченный верфи и его секретари поднялись на борт вместе с судовыми расчетными книгами и несколькими тщательно охраняемыми мешками денег, они столкнулись с огромным количеством жалоб и споров по поводу дат начала службы, первых полученных квалификаций, дат повышения в звании, вычетов за одежду, венерические лекарства и тому подобное, так что вся эта процедура продлилась до конца дня и еще заняла пару часов следующего утра.

– По крайней мере, все закончилось хорошо, – сказал Стивен, когда они сели в экипаж.

– Да, наверное, если все это можно назвать хорошим, – сказал Джек, отводя взгляд от причала, где одиноко стояла "Беллона", – странно пустая, заброшенная, выглядевшая особенно нелепо, потому что какие-то озорники из матросов ослабили брасы и топенанты, отчего реи накренились туда и сюда, как руки у гигантского морского пугала. Он посмотрел влево – туда, где собралась группа местных женщин, чтобы встретить тех из матросов "Беллоны", которые еще держались на ногах, у дверей "Старого петуха и быка", в котором они встречались с секретарем призового агента.

– Ах, как люблю я моряков, – пели женщины. – Разбитных весельчаков... – Тут их прервала подъехавшая повозка пивовара, которая вынудила остановиться и экипаж, но когда они закончили кричать и жестикулировать, обращаясь к работникам на повозке, то продолжили петь:

– При деньгах всегда матросы,

А солдаты – без гроша,

Ах, как люблю я моряков,

Для солдат я слишком хороша.

Мой матросик дорогой,

Погуляю я с тобой,

Ах, как люблю я моряков,

А к солдатам – ни ногой.

Большинство из них, возможно, и выглядели бы сносно при свете фонарей, хотя было много и таких, которые рассчитывали только на темноту, но их изможденные лица, обожженные неумолимым солнцем, крашеные волосы и вульгарная, безвкусная и грязная одежда представляли собой печальное зрелище. Джек расстался со многими старыми товарищами, когда они покидали корабль, и только что закончился прощальный обед, что он давал своим офицерам, которые изо всех сил старались скрыть свою крайнюю тревогу по поводу назначений на другие корабли. При внешней веселости все чувствовали себя очень подавленно, и теперь вид этих проституток подействовал на Джека особенно угнетающе.

Дальше они следовали в молчании. И все же вскоре они выехали за город, на природу, навстречу весне; по чистому голубому небу медленно плыли редкие белые облака, а легкий ветерок едва шевелил яркую молодую листву, и это успокаивающе действовало на людей, которые провели на блокаде Бреста одну из самых суровых зим за всю войну, особенно потому, что почтовая карета, по просьбе Стивена, ехала по проселочным дорогам через очаровательные возделанные поля, где по обе стороны от дороги виднелись всходы, – местность, излюбленная перелетными птицами. Стивен знал, что Джек не выказывал особого интереса к птицам, которых нельзя было подстрелить на обед, поэтому не стал беспокоить его ни редкой камышевкой неподалеку от Дартфорда, ни самцом лугового луня, которого он вроде бы разглядел вдалеке справа; но когда они прогуливались взад-вперед на постоялом дворе, ожидая замены лошадей, доктор заметил:

– Пока вы занимались корабельными делами и выплатой жалованья матросам, секретарь уполномоченного Адиралтейства передал мне несколько писем, которые пришли из Лондона. В них подтверждаются все мои договоренности. Рассказать вам о них?

– Будьте любезны.

– Я подумал, что нам следует пару дней отдохнуть в "Блэкс" и вообще ничего не делать, кроме посещения Королевского научного общества на второй день. Затем на третий день вам придется встретиться с чилийцами, и я думаю, что это лучше будет сделать в моей комнате в "Лозе": вряд ли мы сможем обсуждать такие вопросы в "Блэкс", и, в любом случае, это будет более конфиденциально. В субботу и в пятницу мы можем снова отдохнуть; возможно, послушаем где-нибудь музыку. И затем, при условии, что и вы, и чилийцы останетесь довольны друг другом, мы должны будем предстать перед комитетом, а если все пройдет хорошо, то и заехать в Адмиралтейство для соблюдения необходимых формальностей.

– После чего меня исключат из списков флота?

– Правильнее будет сказать, временно уберут. Это очень важный шаг, который позволит вам управлять нанятым судном – частным судном, капитаном которого является частное лицо.

– Что ж, я рад, что это будет не в пятницу.

– Джек, не нужно быть очень проницательным, чтобы понять, что мысль о том, что вас вычеркнут из списков, вряд ли приводит вас в восторг.

– Вы правы.

– Любезный друг, если у вас есть какие-то сомнения, давай полностью забудем об этом плане.

– О, нет, конечно же, нет. Простите, Стивен. Я просто в крайне расстроенных чувствах... В эти последние дни я видел, как команда буквально разваливается на куски, сам корабль, вероятно, пойдет на слом, все мои мичманы брошены на произвол судьбы, в отчаянии, без единого пенни, – у них же нет и половинного жалованья, знаете ли, – и с очень, очень небольшим шансом попасть на другой корабль... Все это так угнетает и, боюсь, делает меня чертовски неблагодарным, потому что я глупо цепляюсь за то, чтобы мое имя было хоть в каком-нибудь списке. Но это бессмысленно, ведь, учитывая, что половина флота или даже больше списана на берег, а также влияние донесений Странраера, у меня нет ни единого шанса получить назначение. А без корабля у меня едва ли есть хоть малейшая возможность не остаться обойденным, когда придет время для следующего производства. Чтобы избежать этого, я с радостью отправился бы на дырявой плоскодонке на Шпицберген, не говоря уже о том, чтобы снова повести наш милый сердцу "Сюрприз" вокруг мыса Горн. Нет, что вы, любезный Стивен. Пожалуйста, простите меня: я всего лишь поддался слабому, глупому суеверию... Я совсем одичал.

– Возможно, и так... Но скажите мне, Джек, вы ведь не забыли о том, что вас обещали потом восстановить в списке капитанов, не так ли?

– О, Боже мой, нет. Я цепляюсь за это день и ночь, как слон в посудной лавке. Но, знаете ли, обещания ведь так легко нарушаются. Первый лорд Адмиралтейства может умереть и быть заменен проклятым вигом – о, прошу прощения, брат мой, – или человеком, принадлежащим к другой партии, который совершенно ни в чем не разбирается; в то время как ваше имя, напечатанное в этом прекрасном списке, настолько прочно, насколько это вообще возможно в нашем изменчивом мире, где сегодня мы живы, а завтра... один Бог ведает.

– Одна из причин, почему мне нравится это заведение, – сказал Джек, когда почтовая карета доставила их к гостеприимно распахнутым дверям "Блэкс". – это то, что здесь не делают никаких опасных, необдуманных изменений. Добрый вечер, Джо.

– Добрый вечер, капитан Обри, сэр, – сказал дворецкий. – И вам добрый вечер, доктор. Я для вас подготовил семнадцатый и восемнадцатый, а Киллик сегодня после обеда доставил ваши вещи.

Джек с удовольствием кивнул и, махнув рукой в сторону манящего к себе камина в дальнем конце зала, воскликнул:

– Вот. Ставлю гинею, что точно такой же огонь горел в этом камине, когда мой дедушка приезжал сюда из Вулкомба; и я надеюсь, что он будет гореть и тогда, когда мой Джордж станет членом клуба.

Они поспешили наверх, надели городскую одежду, которую приготовил для них Киллик (в целом всегда внимательный и даже добрый), и снова встретились на лестничной площадке.

– Я пойду прямо в библиотеку, читать обо всех этих прошедших без нас неделях. Нет, даже месяцах, – сказал Стивен.

– Я тоже, – отозвался Джек. – но для начала было бы неплохо перекусить. Тогда можно было бы сидеть и читать "Морнинг пост" или "Военно-морскую хронику" без отвлекающего внимание урчания в животе. Я почти не обедал, как вы понимаете, – кусок в горло не лез.

– Если бы люди не знали, как заморить червячка, никто бы и учиться не смог, – сказал Стивен. – Кроме того, для ужина еще слишком рано, и вы получите только слегка подогретое мясо, оставшееся с обеда. Пойдемте, Джеймс принесет вам сэндвич и, полагаю, кружку пива.

Некоторое время они молча и жадно читали, с необычайным самообладанием начав примерно с того момента, когда прошлой осенью во время равноденственных штормов потеряли всякую регулярную связь с берегом, так что только разрозненные, почти бессмысленные для них новости о победах или поражениях, почти все из которых случились на суше, прорывались сквозь облако неведения. Но вскоре Джек, продвигаясь вперед по соленым морским водам "Военно-морской хроники", а не напыщенному болоту на страницах "Таймс", которая уделяла слишком много внимания кампаниям в Силезии и подобных местах, а также внутренней политике, воскликнул:

– Итак, они отправили Бони на Эльбу, остров Эльбу, разве не удивительно? А отвезли его туда на "Неустрашимом", 38 орудий, им командует молодой Том Ашер. Вы его знаете? Он ирландец.

– Разумеется, я знаю нескольких Ашеров; двое или трое учились в Тринити. Их полным-полно в восточных районах, и в их роду было несколько архиепископов ирландской церкви – протестантской, конечно.

– Полагаю, это влиятельные люди?

– В замке они на хорошем счету.

– В замке?

– В Дублинском замке, где живет лорд-наместник, когда он не в отъезде.

– Том никогда не упоминал о своих связях, но это все объясняет. Он получил чин капитана в восьмом году, когда ему и тридцати не было. Ничего о нем не скажу плохого, мы пару раз были товарищами по плаванию. Хотя на борту был мягким, тихим молодым человеком, – совсем не из тех, кто задирает нос, орет или ссорится, – он был настоящим дьяволом в вылазках, где вел себя необычайно храбро и лихо. Но ведь полно других необычайно храбрых молодых людей, у которых нет никаких связей и которые не получают капитана до тридцати лет. Более того, их даже командиром и штурманом не назначают, и они так и умирают лейтенантами, если не вообще помощниками штурмана. Продвижение по службе на флоте – довольно загадочная вещь. Вспомните хотя бы адмирала Пая[124], – Он вздохнул и, сделав небольшую паузу, продолжил: – Как вы думаете, мы могли бы сейчас поужинать?

– Позвольте мне дочитать эту печально известную речь Талейрана, и я с вами, – ответил Стивен.

В клубе было довольно людно, и дело было не только в начале лондонского сезона, но и в том, что все его члены, которые были морскими офицерами и могли свободно передвигаться, поспешили осадить Адмиралтейство и всех своих влиятельных друзей в надежде получить одно из немногих доступных назначений или, по крайней мере, хоть какую-нибудь должность. Они увидели сэра Джозефа Блейна, ужинавшего с другом на своем обычном месте; он поднялся, чтобы поприветствовать их, выразил надежду, что они снова увидятся в четверг, и вернулся к своему гостю. Они уселись за большим круглым столом для членов клуба, откуда Хинедж Дандас махал им салфеткой с тех пор, как они появились в дверях.

– Давно не имел удовольствия вас видеть, – сказал сосед Стивена слева. – Вы надолго в городе?

– Да, последний раз это было в Академии старинной музыки[125], – ответил Стивен. – Нет, всего лишь на несколько дней, полагаю.

– Однако, надеюсь, завтра вы будете здесь и у вас будет время? Говорят, будут исполнять Таллиса[126].

Он действительно пришел на концерт с Джеком, и оба получили глубокое удовольствие от музыки, обретая чувство внутреннего покоя, что, несомненно, пошло Джеку Обри на пользу, ведь в последнее время ему пришлось очень тяжело: в самый неподходящий момент он был вынужден оставить службу, списавшись на берег и передав дела, а также сделав то немногое, что было в его силах, для тех, за кого он чувствовал ответственность. Двое из его младших мичманов были сыновьями офицеров, погибших в звании лейтенанта и оставивших своим вдовам лишь пятьдесят фунтов годовой пенсии, в то время как остальные были почти в таком же беспомощном положении; а еще ведь были пожилые моряки, не имевшие права на призрение в Гринвиче[127], которым тоже было не на кого положиться.

Большую часть следующих двух дней они вообще ничего не делали, только читали в библиотеке, беседовали со своими многочисленными знакомыми в баре или в гостиной, прогуливались по Бонд-стрит, чтобы попробовать скрипки и смычки в магазине Хилла, или играли, хоть и не очень усердно, в бильярд. Стивену нравилось плавное движение шаров, их точные линии и углы, которые получались в результате их соприкосновения, то есть когда они вообще касались друг друга, что случалось редко, когда он наносил удары с любого расстояния, поскольку доктор играл гораздо менее умело, чем Джек, который часто шел на риск и получал живейшее удовольствие, если забивал чужой шар[128]. Когда ему это удалось три раза подряд, он отложил кий и сказал с бесконечным удовлетворением:

– Ну, вот, лучшего и желать нельзя. Теперь я буду почивать на лаврах. Пойдемте, Стивен, нам еще нужно переодеться.

Они поспешили в таверну, где многие члены Королевского научного общества собирались на обед перед официальными заседаниями в Сомерсет-хаусе, в помещении, которое обычно называли "Королевским клубом философов". Туда они прибыли с флотской быстротой незадолго до президента общества, сэра Джозефа Бэнкса, который очень любезно встретил их, поздравил с победой и выразил надежду, что у доктора Мэтьюрина наконец-то появится время для серьезного изучения ботаники, – возможно, на Камчатке, очень многообещающем регионе, почти неизвестном.

– Но я забываю, – сказал он. – Вы же теперь женаты. Как и я, знаете ли, и это очень комфортное и благословенное состояние, – И он перешел к разговору с другими членами клуба, которые один за другим входили в длинный низкий зал.

Прежде чем сесть за стол, оба увидели многих из своих друзей: гидрограф Адмиралтейства бросил на Джека многозначительный взгляд, но сказал только: "Я очень надеюсь, что вы скоро представите нам еще одну статью о колебании земной оси", а главный корабел военно-морского флота Роберт Сеппингс, знаменитый кораблестроитель[129], который укрепил "Беллону" с помощью диагональных распорок и двойных шпангоутов, протиснулся сквозь толпу, чтобы спросить капитана Обри, как его корабль выдержал бури и штормы у берегов Бреста.

– Превосходно, сэр, превосходно, благодарю вас, – сказал Джек. – Воды в трюме редко было больше десяти сантиметров, и судно держалось настолько достойно, насколько можно пожелать.

– Я так рад это слышать, – воскликнул тот и перешел к рассказу о своем сыне Томасе, который применял те же принципы при строительстве или ремонте небольших судов на своей новой верфи в Пуле. – ...он так полон надежд, только что женился, горит желанием работать круглые сутки, а тут и война закончилась... – После еще нескольких слов на ту же тему их попросили занять свои места.

"Философы" не отличались особым аскетизмом, – мало кто из них когда-либо позволял философским вопросам испортить себе аппетит, а их президент весил под сто килограммов, – и теперь они принялись за обед со всей серьезностью, которой тот заслуживал.

– Хотел бы я уговорить вас выпить немного этого портера, – сказал Джек, поднимая свою кружку. – Он замечательно сочетается с ростбифом.

– Прошу меня простить, – ответил Стивен. – Но я все же подожду, пока подадут вино.

Долго ждать ему не пришлось. Когда с говядиной, превосходно разделанной и поданной с хреном, горчицей, репой, картофелем и капустой, было покончено, скатерть убрали и было подано вино, а также фруктовый тарт, пирог с патокой и все виды сыра, известные в трех королевствах. Стивен, когда их проносили мимо, остановился на стилтоне, чеддере и двойном глостере, а также взял графин кларета (вероятно, это латур, подумал он) и немного хрустящего хлеба. Он выпил за здоровье всех, кто, кланяясь ему, кричал "Выпьем с вами, сэр", но сам поднял бокал только в сторону сэра Джозефа и еще раз в честь нового члена клуба, одного герцога-математика из Шотландии. Поэтому с обеда он ушел, совершенно твердо держась на ногах, чего нельзя было сказать обо всех других членах клуба и их гостях, особенно о Джеке Обри, который неизменно налегал на портвейн, не пропуская ни одного знакомого в своих тостах. Однако от "Митры" до Сомерсет-хауса было довольно далеко, и к тому времени, когда они добрались туда, уже практически все члены клуба были настроены довольно философски, а жесткие скамьи и скучный характер прочитанного им доклада, посвященного истории интегрального исчисления и новому подходу к некоторым аспектам математического анализа, окончательно всех протрезвили.

Джек и Стивен вернулись в Сент-Джеймс, зайдя по дороге в "Лозу"; было уже поздно, и в баре было полно народу, поэтому они поднялись в комнату Стивена, чтобы договориться о завтрашнем ужине для чилийцев, – рыбе, предпочтительно солнечнику с близлежащего рынка в Биллингсгейте, – и как раз в этот момент в комнату ворвались две маленькие девочки в ночных рубашечках, чтобы узнать, как у доктора дела. Увидев перед собой и капитана, они остановились как вкопанные, и Стивену пришлось подвести их за руку, чтобы они выполнили свой нерешительный поклон, ведь на борту корабля Джек вызывал ужас, – по крайней мере, у тех, кто был в возрасте Сары и Эмили.

– Что ж, сэр, – сказала миссис Броуд, когда обе босиком прошлепали наверх, обратно в постель. – я никогда не думала, что увижу их такими смущенными. На улице или в баре они за словом в карман не лезут, если кто-то с ними вздумает шутить. Но будьте уверены, у вас будет лучший солнечник во всем Биллингсгейте: в торговле на рынке им нет равных, они добрые, вежливые, и все их любят, но обмануть их просто невозможно. Но, скажите, сэр, – спросила она, обращаясь к Стивену. – Ваши джентльмены говорят по-английски?

– Да, двое из них говорят довольно бегло, и хотя третий едва ли сможет спросить дорогу, остальные смогут поддержать беседу.

Они действительно могли поддерживать разговор, если он велся на не очень сложную тему; и когда они сидели за столом в комнате Стивена, то были особенно вежливы с Джеком, чья репутация морского офицера была им хорошо известна и к чьим словам они прислушивались с почтительным вниманием; но все же знание языка не позволяло им обсуждать все тонкости плана (на самом деле они пришли, чтобы оценить внушительные размеры капитана Обри и его личную харизму), и они предоставили это Гарсии и Стивену, которые, извинившись перед Джеком, перешли на испанский. Все трое гостей были очень хорошо воспитанными джентльменами, с темной кожей, но довольно симпатичными; и хотя их обходительность по английским меркам была несколько излишней, их лица выражали полную решимость. Они явно были людьми, с которыми не стоило шутить; и хотя их не удалось уговорить выпить больше одного бокала превосходного мерсо, а к отличному пудингу с салом они едва притронулись, Джек нашел их приятной компанией, и, расставаясь, они дружески пожали друг другу руки, а Гарсия сказал с серьезным видом, что был очень рад знакомству.

– Надеюсь, вы поладили со вашим собеседником так же хорошо, как я с его спутниками, – сказал Джек, когда чилийцев усадили в наемную карету. – Они мне показались очень порядочными людьми.

– Да, мы с Гарсией во всем согласились, ведь, как вам известно, мы обсуждали все это в деталях задолго до этого, еще в Сантьяго. Нам придется кое-что изложить в письменном виде для нашего руководства, но, по сути, все так, как я обрисовал вам ранее: вы на "Сюрпризе" изучите и нанесете на карту их побережье, отправившись в плавание в начале следующего года, – с обеих сторон предусмотрена шестимесячная отсрочка, и, конечно же, вы будете свободны в любое время, если Англия вступит в войну. Вы поможете им создать и обучить небольшой военно-морской флот, а если перуанцы, провозгласив свою независимость, нападут на Чили, вы будете защищать эту страну. Однако вы будете освобождены от всех обязанностей по отношению к ним в случае, если между Англией и какой-либо иностранной державой начнется война. Каким именно будет ваш статус с точки зрения Адмиралтейства, я пока не совсем уверен; мы этого не узнаем, пока не предстанем перед комитетом, но я полагаю, что вам будет предоставлен бессрочный отпуск в вашем нынешнем звании и что вы будете прикомандированы к гидрографическому департаменту. Когда ваше исследование будет завершено или вы сочтете, что ваша задача выполнена, вы сможете вернуться, и вас восстановят в звании без потери старшинства в производстве. Как вы понимаете, это дает вам возможность проявить себя на службе и отличиться в то время, когда все остальные капитаны, претендующие на адмиральский чин, будут праздно сидеть на берегу или, в лучшем случае, проводить бесконечные учения в мирном и скучном Средиземном море.

– Стивен, – сказал Джек, останавливаясь на улице перед Сент-Джеймским дворцом. – я бесконечно вам признателен. Я не мог бы просить большего, нет, и даже и половины не мог бы просить, – Он зашагал дальше, едва не угодив под колеса кареты с парой лошадей: раздалось страшное ругательство, а кнут щелкнул прямо у него над ухом. – Но "Сюрприз", безусловно, требуется укрепить, прежде чем он сможет обогнуть мыс Горн. Как я рад, что узнал о сыне Сеппингса. О, как я надеюсь, что комитет и Адмиралтейство будут делать вид, что я им нравлюсь, несмотря ни на что.

– В комитете у вас будут, в основном, друзья или, по крайней мере, благожелательно настроенные нейтральные лица; это не то место, где лорд Странраер имеет большое влияние, если вообще имеет. Я бы посоветовал вам в понедельник одеться очень скромно, вести себя сдержанно, ничего не говорить, если только к вам не обратятся напрямую, а в таком случае отвечать четко и кратко, и всегда выглядеть умным и внимательным, но не проявлять цинизма или веселости.

Был вечер пятницы, и в "Блэкс" было почти пусто; после легкого ужина из валлийского кролика и нескольких партий в нарды они отправились спать пораньше, и Джек сказал на прощание:

– Если вы беспокоитесь насчет комитета и Адмиралтейства хотя бы на десятую долю так же, как я, то я не знаю, как мы продержимся субботу и воскресенье.

Субботу они провели в Гринвиче, в большом военно-морском госпитале, навестили бывших товарищей по плаваниям, пожилых или искалеченных матросов, поужинали с офицерами и с приливом вернулись в Лондон на очередной концерт; а в воскресенье Стивен посетил мессу с девочками, Джек прошелся до королевской часовни[130], а потом они наняли двух смирных старых серых кобыл (сестер) и отправились в Хэмпстед-Хит[131], посещая памятные места.

В понедельник утром от беспокойства у Джека пропал аппетит, и он съел только кусочек тоста.

– Удивляюсь вашей бесчувственности, – сказал он, наблюдая, как Стивен поглощает сосиски, бекон и яичницу, макая хлеб в желтки.

– Это скорее сила духа, чем бесчувственность, – сказал Стивен. – Я прекрасно понимаю, что от этой встречи может зависеть, посинеете вы со временем или пожелтеете, но я переношу это испытание с мужественной стойкостью.

– Я не решаюсь поправлять столь героическую личность, проявляющую такое поразительное спокойствие в любых ситуациях, но позвольте заметить, что слово "посинение" в смысле присвоения звания контр-адмирала синей эскадры, хотя и звучит правдоподобно, на флоте не используется. А вот "пожелтение", боюсь, можно услышать слишком часто.

– Я не могу рекомендовать больше одной чашки кофе, – сказал Стивен. – Две чашки кофе у человека с нервным темпераментом вполне могут вызвать несвоевременное чувство срочности, – потребность, которую невозможно удовлетворить, какой бы настоятельной она ни была.

Они молча шли по Уайтхоллу, и Джек чувствовал себя неуютно в гражданской одежде, да и на душе у него было неспокойно.

– Послушайте, брат мой, – сказал Стивен, положив руку на рукав Джека, когда они повернули за последний угол. – На этом собрании пятеро участников – мои друзья. Как я уже сказал, они дружелюбно настроены по отношению к вам. Из остальных, насколько мне известно, никто не настроен враждебно к вам, и все знают о вашей репутации моряка. Вам не следует ожидать допроса: присутствующие там важные лица уже знают все, что им нужно знать; и эта официальная встреча, как и многие другие, подобные ей, в значительной степени направлена на то, чтобы то, что уже было решено, получило единодушное официальное одобрение.

Так, судя по всему, все и было. Обсуждением руководили сэр Джозеф Блейн и один интеллигентный человек из министерства иностранных дел, и по мере того, как разговор переходил от одного конца стола к другому, некоторым участникам приходилось объяснять одно и то же дважды, но в несколько иных выражениях, так что Джек наконец расслабился. Он старался выглядеть настолько умным, насколько это было возможно, и внимательным; но ему было ясно, что три или четыре человека, которые действительно что-то понимали, были сторонниками этого плана, и только казначейство все еще колебалось, но вскоре и его представителя убедили согласиться. На те несколько вопросов, которые Джеку задавали все, кроме гидрографа (который явно был на его стороне), можно было ответить очень легко и ясно; он так и сделал, но большая часть запутанных переговоров между ведомствами от него ускользнула. Впрочем, он об этом не жалел.

– И капитан Обри хорошо понимает ситуацию? – спросил председатель, который, похоже, не был полностью уверен в политическом чутье Джека на суше.

– Да, сэр, – ответил сэр Джозеф. – Доктор Мэтьюрин все подробно ему объяснил.

– В таком случае, джентльмены, – сказал председатель. – поскольку мы все пришли к единому мнению, я полагаю, мы можем завершить заседание, предоставив остальное казначейству, гидрографу и отделу снабжения. И, со своей стороны, позвольте мне пожелать капитану Обри спокойного, благополучного плавания и счастливого возвращения.

Следующий день в Адмиралтействе поначалу не обещал стать таким уж серьезным испытанием, отчасти потому, что само здание было ему хорошо знакомо, а отчасти потому, что Джек был в форме и находился в самой военно-морской обстановке из всех возможных. Он должен был спросить сэра Джозефа Блейна и как только произнес это имя, на каменном лице привратника, изможденном до бесчеловечности постоянными отказами бесчисленным офицерам в приеме у первого лорда, появилась почти улыбка, и он сказал:

– Конечно, сэр. Джоб, проводи капитана в дальнюю комнату ожидания.

Здесь его встретил сэр Джозеф, справился о здоровье доктора, поздравил Джека с единодушным одобрением комитета и повел его по незнакомым коридорам в особенно мрачный, плохо освещенный кабинет с низким потолком, где за столом сидел какой-то пожилой чиновник, поставив ноги на ковер размером метр на два, что было признаком очень высокого положения. Несмотря на столь высокий статус, пожилой чиновник поднялся, указал им на смутно различимые стулья и сказал:

– Сэр Джозеф, я уверен, что вы останетесь мной довольны. У меня на столе лежат все необходимые бумаги, подписанные и скрепленные печатями, в двух экземплярах. Если капитан Обри будет так любезен придвинуть свой стул немного ближе, он сможет поставить свою подпись под каждым документом. Хотя подождите, сэр Джозеф, не будете ли вы так любезны передать бумаги одну за другой, чтобы не было ошибки в количестве или содержании? А я сейчас сниму нагар со свечи: некоторые из них написаны довольно мелко.

Один за другим Джек подтвердил получение документов и спрятал их за пазуху. После последнего, в котором содержалось формальное условие: "Я понимаю, что предоставленная настоящим отсрочка немедленно отменяется в случае войны между Англией и любой другой державой", пожилой джентльмен посыпал подписи песком, встал и сказал:

– Вот так, сэр Джозеф, очень быстро управились. Какое утешение для того, кто ценит порядок, – Он поклонился.

– Это была замечательная демонстрация точности и скорости, – сказал сэр Джозеф.

– Очень похоже на бортовой залп, сделанный хорошо обученной командой, – заметил Джек. – Я весьма вам обязан, сэр.

Чиновник сдержанно улыбнулся, снова поклонился и открыл перед ними дверь.

– Теперь я отведу вас в кабинет главного гидрографа, – сказал Блейн, пока они с Джеком шли по очередному коридору. – Будем надеяться, что мистер Далхаузи будет столь же расторопен.

Мистер Далхаузи совсем не был таким же расторопным, но он провел большую часть жизни в море и знал его, как свои пять пальцев, а Джек очень хорошо разбирался в гидрографической съемке и других подобных вопросах. Их беседа была приятной и дружеской, но, несмотря на это, когда Джек вышел из Уайтхолла на широкую и безлюдную улицу, он все еще был несколько ошеломлен тем количеством приказов, инструкций, предписаний и других бумаг, которые он получил и подписал и которыми теперь был связан.

– Я совершенно поражен, – сказал он Стивену. – Я ожидал продолжительных бесед, объяснений, указаний и так далее, вероятно, собеседования с четвертым лордом Адмиралтейства и некоторыми другими высокопоставленными лицами, с возможностью высказать свои собственные скромные просьбы, но ничего подобного. Меня упаковали, как посылку, и вот я чуть более чем за пять минут превратился из офицера, занимающего довольно высокое положение в списке капитанов, в человека, исключенного из него, откомандированного в гидрографический департамент и получившего указание отправиться в Чили на нанятом судне "Сюрприз" в течение семи календарных месяцев с сегодняшнего дня, чтобы провести съемку побережья и островов, согласуя все свои действия с моим политическим советником. Однако мне будут выплачивать полное жалованье до конца этого лунного месяца, после чего я буду получать только половину. И вот я здесь, – Он похлопал себя по сюртуку. – свободен, как ветер, и необъяснимо встревожен.

– У меня все тоже прошло подозрительно быстро. Человек, ответственный за наем судов от имени Его Величества, принял меня, немедленно согласился на предложенную мной сумму, выдал мне счет за аренду за первый квартал со сроком оплаты в девяносто дней и попрощался со мной. Он даже пожелал мне счастливого пути.

– Где-то недалеко от Данмоу есть пивная, мимо которой я проходил, когда охотился в тех краях, которая называется "Мир перевернулся с ног на голову", – сказал Джек. Он посмотрел в окно, а затем, улыбнувшись, обернулся и сказал: – Что вы скажете на то, чтобы хоть раз побыть кутилами и прокатиться в наемном экипаже до самого Вулкомба? Я могу встретиться со своим призовым агентом сегодня днем, купить подарки для семьи, отправить Киллика с нашими сундуками на почтовой карете и выехать утром после завтрака.

Стивен на мгновение задумался и, тоже улыбнувшись, ответил:

– С превеликим удовольствием.

Когда морской офицер вроде Джека Обри, военный моряк до мозга костей, неделю или две проводит в море, он незаметно разрывает все свои связи с берегом (в широком смысле этого слова) и возвращается к упорядоченной, строго регламентированной, построенной на традициях жизни, где суша ограничена носом и кормой корабля, а все остальное – непрерывная водная гладь до горизонта. И это пространство, вместе со временем, отмеряемым склянками, является естественной формой его существования.

То же самое справедливо и в обратном случае: моряк, который достаточно долго пробыл на суше, особенно в местности, удаленной от моря, со временем возвращается к привычкам и даже внешности большинства других людей. Поэтому капитана Обри, возвращавшегося в Вулкомб верхом на крепкой, невозмутимой серой кобыле, легко было принять за обычного жизнерадостного деревенского джентльмена с румяным лицом, как у многих его соседей. И это было тем более примечательно, что на самом деле он не был отрезан от моря, а с первой недели после возвращения домой был очень занят на "Сюрпризе": перегнал его с небольшой командой из Шелмерстона на верфь молодого Сеппингса в Пуле, а затем отправлялся туда почти каждую среду посмотреть, как у них идут дела. Этот порядок был нарушен только однажды, когда его лошадь взбрыкнула и упала вместе с ним на скользком участке дороги близ Громвелла, – нелепое происшествие, в результате которого он сломал ключицу, а чересчур резвого мерина заменили на спокойную серую кобылу.

Сторонний наблюдатель скорее бы принял за моряка его спутника, доктора Мэтьюрина, однако причиной этого была не его внешность и не то, как он сидел на лошади (в данном случае на такой прелестной маленькой арабской кобыле, какую только можно вообразить), а старый и ужасно поношенный синий сюртук, в котором все еще можно было опознать часть униформы военно-морского хирурга и который, по словам его владельца, еще вполне можно было носить.

Они остановились на вершине холма и посмотрели вниз на Вулкомб, деревню, дом, фермы и домики, и на обширную, так и не тронутую пустошь Симмонз-Ли.

– Боже мой, – сказал Джек. – как хорошо я помню, как мы вернулись домой, а все женщины были в голубой гостиной вместе с женой священника и леди Батлер, где болтали без умолку и пили чай. Они так удивились, увидев нас, мы их застали врасплох; конечно, они обрадовались и встретили нас добрыми словами и поцелуями, но мне показалось, что только Джордж и Бригита не выглядели немного растерянными. Я почувствовал себя чужим. Я и понятия не имел, что женщины могут так хорошо ладить друг с другом, когда они одни; возможно, в женских монастырях дела обстоят примерно так.

– Возможно, так оно и есть, – сказал Стивен, который повидал их немало. – Я действительно на это надеюсь.

– Тогда они все закричали, что теперь наступил мир, ура, ура, мы всегда будем дома, и дети не будут расти такими грубыми и необузданными. Потом, конечно, была неловкая ситуация, когда за чашкой их мерзкого чая нам пришлось сказать, что нет, вовсе нет, мы отправляемся в Чили, как только починим корабль, и что за крик поднялся!

– Полагаю, что я сделал удачный ход, сказав, что нас не будет всего шесть месяцев или, возможно, год, и что правительство было к нам необычайно благосклонно.

– Да, вы поступили правильно. Но настоящий переломный момент наступил за ужином, когда я сказал, что они все, вместе с детьми, должны тоже поплыть до Мадейры, там полюбоваться островом вместе с нами неделю или две, а затем отправиться домой на пакетботе. Возможно, таким плаванием не удивишь Диану или Клариссу, но Софи вообще никогда не была за границей и очень хочет поехать. Как и дети.

– Они постоянно спрашивают у меня португальские слова и все время их повторяют. Однако, любезный, разве вы справедливы к Софи? Она так же сильно не хочет, чтобы вы пожелтели, как и вы сами, и отлично понимает, что такая служба и возможность – вероятность – отличиться является самой лучшей страховкой от этого.

– Да, конечно, теперь она это понимает, потому что я день за днем ей повторяю, что, каким бы ребячеством это ей ни казалось, поднятие адмиральского вымпела – это единственное, что сделает меня счастливым и даст мне почувствовать, что моя карьера удалась. Но я действительно верю, что эта замечательная идея о совместном плавании была крайне удачной, – возможно, она даже возникла под ее влиянием.

– Это действительно была отличная идея, – Стивен мог бы еще добавить, что Софи была уверена в том, что муж, занятый службой в южной части Тихого океана, не мог причинить вреда своей карьере в Палате общин, но это означало бы предать ее доверие, и, пока они ехали дальше, он размышлял о том, что отношение Дианы, хотя и менее заботливое, было для него более комфортным. Она была дочерью военного, и для нее участие в боевых действиях, перспектива продвижения по службе и отличия имели приоритет над всеми остальными соображениями. Когда Стивен ей сказал, что они направляются к мысу Горн, она задумалась и сказала:

– Я сейчас же попрошу кого-нибудь из жен рыбаков связать тебе толстые нижние рубашки и панталоны из небеленой шерсти.

Они въехали во двор, и Джордж с Бригитой выбежали им навстречу, наперебой рассказывая Стивену, что в дальнем стойле лежит дохлая летучая мышь, они прикрыли ее сеном, и, пожалуйста, пожалуйста, не мог бы он для них сделать из нее чучело?

Джек вошел в дом один, поручив лошадей Падину. Софи, стоявшая в гостиной, выглядела очень хорошенькой; они поцеловались, и она спросила его, как дела на корабле.

– То, что они уже сделали, отлично, очень хорошо, – сказал Джек. – и когда они закончат, корабль будет таким же прочным, как гренландское китобойное судно, и таким же непроницаемым, идеально подходящим для южных льдов. Но они пока дошли только до миделя, – я покажу тебе на модели, – и сейчас они ждут кницы, которые были обещаны еще в прошлом месяце; а их бригадир, Эссекс, серьезно поранил себе ногу декселем. Молодой Сеппингс, бедняга, рассыпается в извинениях, и я уверен, что он делает все, что в его силах; но когда мы отплывем, одному милостивому Богу известно. В следующий раз, милая, ты должна поехать со мной и применить свое женское обаяние. Диана могла бы нас отвезти, если ты не захочешь ехать верхом.

Однако обаяние даже трех женщин, собравшихся вместе, – ведь Кларисса тоже поехала с ними, – и разодетых по такому случаю, не могло ускорить работу настолько, чтобы завершить ее раньше конца года; а поскольку поместье Вулкомб почти полностью состояло из участков, сданных в аренду фермерам, так что оставались лишь пастбища, едва достаточные для лошадей и коров, и в это время года поблизости не было возможности ни порыбачить, ни пострелять, Джек был лишен обычных занятий сельского джентльмена. И он мог бы сойти с ума от скуки, если бы не его обязанности мирового судьи, общество жены, друзей и детей, обширные знакомства в округе и его давняя любовь – астрономия. Теперь он стал несколько богаче (хотя и не слишком) и распорядился построить очень удобную маленькую обсерваторию и установил там свои телескопы.

Большой, раскинувший в стороны свои флигели старый дом жил в том размеренном ритме, к которому привыкли многие поколения, – в спокойной, но непрерывной деятельности. Стивен с помощью Падина и внука старого Хардинга Уилла провел довольно подробную перепись гнездящихся неподалеку птиц, в частности куликов, обитающих в окрестностях пруда; Софи, часто с Дианой, наносила необходимые визиты или принимала гостей; Диана постоянно занималась выездкой своих арабских скакунов; Кларисса обучала Джорджа и Бригиту латыни и французскому и много читала, подняв пыль веков с множества книг; и всегда рядом были знакомые лица – в доме, на конюшнях, в деревне и по всей округе. А дома, если кто-то забывал о своих обязанностях, всегда был Киллик, который не стеснялся о них напомнить; в то время как очень частые разногласия между Бонденом и Мэнсоном по поводу границ между правами рулевого капитана и его дворецкого не позволяли семейной гармонии стать слишком монотонной или приторной.

Затем – Джек по-прежнему раз в неделю ездил в Пул, – после хорошего урожая наступила осень, и они со Стивеном настреляли изрядное количество вулкомбских куропаток, несколько фазанов, – почти наверняка наследство капитана Гриффитса (дом был заперт, а смотрителей распустили), – лесных голубей, кроликов, зайцев и изредка перепелок.

В ноябре Джек, Диана и Стивен начали охотиться с гончими мистера Колвина; и с этого времени и до наступления сильных морозов все трое выезжали в поля, по крайней мере, раз в неделю, редко возвращаясь без добычи, и было несколько особенно удачных выездов. А когда морозы все-таки наступили, они принесли с собой огромное количество свияг и острохвостых тетеревов и даже трех темноклювых гагар, оказавших честь пруду на общинной земле. Однако все эти занятия – действительно приятные для тех, у кого был такой вкус и чей организм был способен выдержать нагрузки, – никогда не заставляли Джека надолго покидать верфь Сеппингса. Время от времени Стивен, номинальный владелец "Сюрприза", ездил с ним, чтобы посмотреть, как медленно, но неуклонно продвигаются работы; но как только на пруду появились гагары, а также, судя по всему, полярная сова, его уже невозможно было выманить из тщательно подготовленной засидки.

И все же однажды, вскоре после Рождества, когда врожденное чутье северных птиц подсказало им, что теперь они могут вернуться на свои унылые пустоши, а полярная сова все-таки оказалась обманом, Стивен отправился встречать своего возвращающегося друга и обнаружил его на дороге, по которой тот всегда ездил, как раз по эту сторону Саутэма. Он ехал ему навстречу с большим нетерпением, потому что Джек отсутствовал с понедельника, так как в Портсмуте встречался с друзьями, с помощью которых он надеялся раздобыть немного меди, которой все еще катастрофически не хватало.

– Рад вас видеть, – крикнул доктор еще за несколько метров, а подъехав ближе, спросил: – Что такое, Джек? Вы заболели? Злитесь?

– Нет, – ответил Джек. – Просто замерз и немного расстроился. Я проезжал через Портсмут, как я вам говорил, и там, на Коммон-Хард, совсем рядом с "Кораблем", я увидел лорда Кейта, который спускался к своей шлюпке. Я, конечно, отошел в сторону, снял шляпу и стоял там, улыбаясь, как болван. Он посмотрел прямо сквозь меня, и выражение его лица совершенно не изменилось. Я никогда не видел этого человека, которого я так уважал, таким холодным и жестоким. Боже мой, это о многом говорит; не удивительно, что я стал выглядеть еще более желтым.

– А леди Кейт с ним была?

– Куини? Да, и ее я знаю еще дольше. Она опиралась на руку своей служанки, вся закутанная в меховую накидку, и смотрела вниз; хотя, конечно, там действительно нужно было смотреть под ноги. В любом случае, мне хотелось бы так думать: ведь мы так давно знакомы, я практически вырос у нее на руках. Я не осмелился ее окликнуть.

– Адмирал направляется на Средиземное море, полагаю?

– Да. На борту "Ройял Соверена".

– Такая ответственность, столько всего нужно помнить! А ведь лорду Кейту должно быть уже лет семьдесят.

– Да. Я понимаю, о чем вы говорите, и надеюсь, что вы правы. Однако позвольте мне сообщить вам кое-что более радостное: Сеппингс заканчивает корпус на следующей неделе, и это такая тонкая, чуть ли не столярная работа. И у нас уже есть медь, две с лишним тысячи листов, и пятьсот килограмм гвоздей, а также десять стоп бумаги, которую нужно подложить под обшивку. Он думает, что сможет все закончить в первую или вторую неделю февраля.

– Я очень этому рад, – сказал Стивен. – потому что я получил известия от наших чилийских друзей. Они будут в Фуншале к концу месяца или в первых числах марта.

– В марте на Мадейре погода бывает просто прелестная. Я так хотел бы показать детям апельсины и лимоны.

– Кремовые яблони.

– Ананасы и бананы.

– И на Мадейре обитает эндемичный крапивник, которого я никогда не видел, не говоря уже о его яйцах.

– Если мы собираемся отплыть во вторую неделю февраля, – сказал Джек. – я должен как можно скорее съездить в Шелмерстон и набрать матросов из лучших ветеранов "Сюрприза". Несмотря на то, что после заключения мира с американцами мы не можем обещать им призовых денег, я все же думаю, что у нас будет хороший выбор, потому что многие команды были списаны на берег, а торговые суда не хотят брать новых моряков, пока торговля не восстановится в прежнем объеме.

Итак, вторая неделя февраля приобрела огромное значение. Джордж и Бригита постоянно изучали календарь и до такой степени стали пренебрегать уроками, что Кларисса, которая очень редко употребляла грубые слова, когда дело касалось детей, однажды сказала, что они – пара безмозглых простофиль, годных только на то, чтобы выносить навоз из конюшни. Все силы Софи и Дианы уходили на приготовления: сбор одежды для разной погоды, ожидаемой в море и на Мадейре, поддержание надлежащего порядка в доме и на птичьем дворе в их отсутствие, и тысячи других мелочей, которым нет названия. К счастью, у Софи теперь была экономка, старая знакомая из деревни по имени миссис Флауэр; она была вдовой и до замужества работала в прислугах, начав служить в кладовой в Вулкомбе, еще при матери Джека; но даже при этом, как только была назначена дата выезда, сколько всего было нужно успеть! И все равно потом произошло неописуемое замешательство, почти паника, когда капитан Обри, вернувшись из Пула, весело сказал:

– Ну, вот, все готово, Хардинг, Сомерс и Хьюэлл будут очень рады поучаствовать. Последний слой чернения на реях высох, выбленки на вантах увязаны, припасы и вода погружены, попутный ветер и устойчивый барометр, и мы можем подняться на борт уже завтра.

Они поднялись на борт не завтра, но очень скоро; и когда они подъехали к Пулу, в карете напротив Клариссы сидела и клевала носом очень бледная, измученная нервотрепкой Софи. А к тому моменту, как они увидели "Сюрприз", она заснула с открытым ртом. Джордж и Бригита в целом были послушными, ласковыми детьми, и, увидев, что она уснула, притихли; но при виде "Сюрприза" Бригита нежно положила руку ей на колено и прошептала:

– А вот и он.

Софи мгновенно проснулась и увидела маленький фрегат, – весь как с иголочки, свежевыкрашенный, с выровненными реями и свернутыми парусами. Казалось, все на нем, затаив дыхание, ожидали, что на борт поднимется сам король (теперь, увы, принц-регент) в сопровождении свиты адмиралов; и, конечно же, на борту следили за красивой зеленой каретой, которой управляла леди.

Причем эта леди выглядела великолепно, и они приняли бы ее, капитана с женой и доктора на борт со всеми сдержанными формальностями, допустимыми на частном судне, – по сути, на большой океанской яхте. Но Бригита, эта бесстрашная путешественница (она когда-то пересекла Ла-Манш на "Рингле"), вырвалась из-под опеки и бросилась вперед по мосткам, чтобы поприветствовать и даже обнять своих бывших товарищей по плаванию, сорвав скромную церемонию, которую они собирались провести.

Она восхищалась лодками, кораблями и морем; во время своего первого плавания, а также второго, на пакетботе, который доставил ее обратно из Валенсии, она узнала и до сих пор не забыла огромное количество матросских словечек и теперь объясняла их все Джорджу высоким, ясным голосом, пока они сновали с кормы на нос и обратно.

– Добро пожаловать на борт, сэр, – сказал Хардинг. – Что за прелестное судно. А в море он тоже проявляет себя достойно?

– Он может держать почти так же круто к ветру, как вон тот чудесный "Рингл", – ответил Джек, кивая на тендер, качавшийся на воде неподалеку. – И под ветер его практически не сносит. Мне жаль, что приходится оставить шхуну здесь, – Хардинг взглянул на него, но на флоте не принято было расспрашивать старших офицеров, даже на таком судне, как это, с женщинами и детьми на палубе и без морских пехотинцев.

Отдавая должное сдержанности своего первого лейтенанта, Джек сказал:

– Но синий катер тоже обшили медью, и если мы сдвинем его мачту немного к носу, я думаю, он станет отличной заменой.

Вернув свое состояние, Стивен дал распоряжение снабдить корабль всем самым лучшим; и Джек, который чувствовал себя свободнее после получения денег за последний приз, заполнил те пробелы, которые мог заметить только моряк, добавив, среди прочего, снасти из манильской пеньки, блоки самого лучшего качества, полные комплекты парусов для любой погоды, нарезанные настоящим мастером своего дела из превосходной парусины.

Все еще дул попутный ветер, и барометр был на удивление стабилен, когда они, приняв на борт свежее молоко и овощи, отчалили, вышли из гавани, расправили свои белоснежные крылья и унеслись прочь с отливом.

– Вот это грота-брас! – крикнула Бригита, когда они убирали паруса для идеально плавного отплытия. – Нет, дурачок, в конце рея, – Она охрипла от объяснений, и Джордж, хотя и признавал ее превосходство, все больше мрачнел. Но теперь, когда "Сюрприз" столкнулся с волнением и качкой, а поднимаемая им волна становилась все больше, с захватывающим дух шипением проносясь вдоль борта, вся доброта и искренность вернулись к нему, и он поклялся, что поднимется на верхушку мачты, как только матросы будут не так заняты.

На самом деле, его отец, зная, что Джордж не страдает ни головокружением, ни морской болезнью, вскоре после этого взял его с собой наверх, если не на самую верхушку мачты, то, по крайней мере, на грота-салинг, стоя на грот-марсе и направляя снизу его ноги. День был погожий и ясный, и с такой высоты Джордж мог видеть километров на тридцать вокруг: огромное сверкающее море с несколькими судами по левому борту и английское побережье, простиравшееся все дальше и дальше по правому борту.

– Если посмотришь назад, то увидишь Уайт, – сказал Джек, двигаясь с легкостью паука, – огромного, но очень доброго паука. Восторженный вид Джорджа тронул его сердце, и вскоре он сказал: – Некоторым сначала не совсем нравится находиться здесь, наверху.

– О, сэр, – воскликнул Джордж. – Мне совсем не страшно, можно я заберусь на самый верх мачты?

– Храни тебя Бог, – сказал Джек, смеясь. – Скоро, но не раньше, чем почувствуешь себя как дома на салинге. Вон там Сейнт-Альбанс-Хед[132], а за ним Лалворт. Мы делаем около восьми узлов и держим курс на юго-юго-запад, так что примерно к обеду ты, возможно, увидишь Олдерни[133] и, возможно, оконечность мыса Хаг во Франции.

Джордж радостно засмеялся и повторил:

– Мыс Хаг во Франции.

Когда, наконец, его удалось убедить покинуть салинг и спуститься на грот-марс и дальше вниз по вантам, он, как и его отец, съехал последние пару метров до палубы по бакштагу. Отряхнув руки, он с сияющим лицом посмотрел на Джека и сказал:

– О, сэр, я тоже буду моряком. Лучше ничего и вообразить нельзя.

Во время этого довольно продолжительного путешествия не произошло ничего, что могло бы изменить его мнение. Почти неизменный северо-восточный бриз изо дня в день нес их вперед со скоростью от семи до десяти узлов, и хотя ночью они убирали брамсели и иногда брали рифы на марселях, часто казалось, что они достигнут острова уже через неделю. И все же раз или два ветер поворачивал им навстречу, и дети с удовольствием наблюдали, как фрегат шел галсами, что выполнялось с удивительной легкостью и плавностью, потому что он был настолько маневренным, насколько это вообще возможно для корабля, и в его команде были настоящие моряки, которые плавали на нем много лет, часто в очень бурных морях.

Только однажды ветер совсем стих, но об этом почти никто не пожалел, потому что все на борту смогли понаблюдать, как группа дельфинов жадно набросилась на стаю сарганов, которая уменьшалась прямо на глазах. Затем, когда Джордж и его отец, нырнув в море из шлюпки-четверки, вернулись на корабль, они все уставились на черепаху – по-видимому, спавшую, – прямо под кормой фрегата.

– Ее же нельзя есть. О, ее же не съедят, – сказала Бригита, с тревогой посмотрев на Стивена: она любила черепах и слышала, что из них варят суп.

– О, нет, что ты, – ответил Стивен. – Это каретта, морская черепаха.

В тот вечер матросы пели и танцевали на баке, пока не сменилась вахта, и так закончился день, который, казалось, был создан для того, чтобы море навсегда завоевало сердце мальчишки. Джордж дважды поднимался на грота-салинг с Бонденом, и для полного совершенства не хватало только кита.

Но зато остров, широко раскинувшийся по эту сторону горизонта на следующее утро, стал отличной заменой киту, – остров с высокими горами посередине, покрытыми снегом, хотя здесь, внизу, даже после завтрака можно было гулять в одежде без рукавов. По левому борту, километрах в тридцати, виднелся еще один остров, а прямо по курсу – несколько длинных, узких скал, которые, как сказали матросы, назывались Дезертас. И все же, хотя в этом названии было свое очарование, они не отводили глаз от самой Мадейры, которая становилась все ближе и ближе, а ее побережье, часто с отвесными скалами, неуклонно перемещалось слева направо.

– О, как бы я хотела, чтобы Падин был здесь, – сказала Бригита. – Он очень любит скалы.

– Кто-то же должен охранять дом, когда все мужчины в отъезде, – сказал Джордж. – А Падин такой сильный, что может разорвать льва пополам. К тому же им с конюхом нужно было отогнать карету обратно домой.

"Сюрприз" прошел сквозь группу португальских корабликов[134], этих медуз с чем-то вроде гребня, выступающего высоко над поверхностью, с помощью которого они, как говорят, плывут, помогая себе ужасно ядовитыми жалящими щупальцами, свисающими глубоко вниз.

– Если бы вы оказались среди этих тварей, мастер Джордж, – сказал Джо Плейс, который плавал с Джеком по всему свету. – вы бы умерли в страшных муках, не успев и на борт вернуться живым, – Он рассмеялся и добавил: – Хуже, чем попасть к акулам, это ведь длится дольше, – И он снова усмехнулся над своей мыслью.

Но это не испортило никому настроения, ведь перед ними открылась гавань Фуншала, бухта, заполненная судами, с небольшим фортом на островной скале, а за ней показался город – белые домики, возвышающиеся один над другим на огромную высоту, среди которых зеленели пальмы, затем виноградники и поля сахарного тростника, поднимавшиеся выше и выше, к горам.

Стивен пришел на бак – женщины внизу были заняты упаковкой вещей в своей обычной, несколько раздраженной манере, – и в подзорную трубу показывал детям не только апельсины и лимоны, но и банановые деревья среди сахарного тростника, а также жителей острова, одетых в местные костюмы, очень необычные, но приятные для непривычного глаза.

Стоя у правого борта, Джек и Хардинг разглядывали корабли и суда в гавани. Здесь было немало торговых судов и очень много рыбацких лодок, но их интересовали прежде всего британские военные корабли.

– "Помона", тридцать восемь пушек, – с абсолютной уверенностью сказал Джек, ведь он сам захватил ее во время кампании на Маврикии. – Полагаю, сейчас ей командует Рэнгем.

– Да, сэр, думаю, вы правы. А за ней – "Дувр", тридцать два орудия; но теперь он используется как транспорт. Я уверен, что вы заметили английский флаг над маленьким фортом, сэр?

– Да. И над замком, что высится над городом, тоже. Похоже, мы присматриваем за этим местом для португальцев еще с тех времен, когда и мы, и они воевали с Испанией. А вон там, за бригом, два корвета, "Радуга" и "Ганимед". Нам лучше встать на якорь между берегом и "Ганимедом", так мы укроемся от волнения. Дамам ни к чему было бы промокнуть. Они бы не стали возражать и против боцманского стула, чтобы спуститься в шлюпку.

Они действительно не возражали и тихо сидели на корме катера вместе с Джеком и Стивеном, а дети втиснулись туда, где могли поместиться, при этом им было запрещено опускать руки в воду, разговаривать или баловаться; и вот они пробирались между многочисленными лодками, которые сновали туда-сюда между берегом и кораблями, перевозя воду и припасы в одном направлении, а в другом – довольных матросов с военно-морских судов, направлявшихся в увольнение и одетых в выходную форму.

Когда катер был уже в двух-трех кабельтовых от берега, Стивен прошептал Джеку:

– Мне кажется, я вижу там наших чилийских друзей.

Он оказался прав. Катер врезался носом в мелкую гальку, и гребцы вытащили его на берег. Чилийцы с бесконечной вежливостью помогли дамам выйти на берег и сказали Стивену, что вся компания – их гости, и они заказали экипаж, чтобы отвезти их в английскую гостиницу. Это оказались запряженные волами сани c навесом, рассчитанные на четверых, с широкими деревянными полозьями, которые более или менее легко скользили по крутому неровному склону. Однако дети, хотя и были довольно послушными в обычной жизни, наотрез отказались в них садиться и бежали рядом или описывали круги поблизости.

Заведение могло бы сойти за приличную гостиницу в провинциальном городке в Англии, если бы не буйные заросли тропических растений во дворе; и здесь, пока женщины распаковывали вещи, Джек, Хардинг и Стивен встретили нескольких знакомых моряков. Стивен заметил хирурга с "Помоны", который подошел и спросил, как у него дела; они долго разговаривали, пока Джек и чилийцы не отправились показывать Софи, Клариссе и детям чудеса Фуншала. Стивену нравился мистер Гловер, этот в высшей степени уважаемый, добросовестный врач, который, поколебавшись, спросил:

– Вы не сочтете неприличным, если я расскажу об одном из ваших пациентов?

– О нет, прошу вас, говорите, – ответил Стивен.

– Ну, что ж, недавно я был на борту "Королевы Шарлотты", и Шерман попросил меня взглянуть на адмирала. Я нашел, что его состояние значительно ухудшилось. Шерман согласился со мной; он сказал, что вы прописали наперстянку и что они с адмиралом заметили значительное улучшение через два или три дня. Затем пациент увеличил дозу, а когда Шерман запротестовал, сказал, что вы врач и, следовательно, знаете больше, чем простой хирург. Более того, он, по-видимому, либо конфисковал флакон, либо получил препарат из другого источника, – здесь рассказ бедняги Шермана был довольно путаным, хотя я должен сказать, что он совсем не критиковал ваше назначение, – но в любом случае несчастный адмирал, должно быть, к настоящему времени употребил очень большие количества. Когда я осмотрел его и сказал, что это серьезное и очень опасное превышение дозы, он едва ли меня понял.

– Спасибо, дорогой коллега, – сказал Стивен. – Я немедленно, сейчас же напишу лорду Странраеру и попробую отговорить его в самых решительных выражениях. И я пошлю Шерману записку с предложением использовать настойку опия, чтобы унять постоянное беспокойство, сопровождающее такое состояние, а затем как можно скорее отправить адмирала на берег.

– Если он раньше не сойдет в могилу, – тихо добавил Гловер. – А теперь, может быть, вы сможете взглянуть на моего бедного капитана? У него перелом ноги, – обычное падение в люк, – и сейчас он в монастырской больнице, что неподалеку. Я уверен, что его такой визит очень подбодрит. Кроме того, должен признать, что он слишком долго не срастается. Я был бы рад услышать ваше мнение.

Чилийцы были добрыми, гостеприимными, учтивыми господами; очевидно, они знали, что капитан Обри и доктор Мэтьюрин хотели, чтобы их семьи увидели остров до того, как пакетбот отправится в Англию через две недели, но ведь они также желали как можно скорее увезти Джека в Южную Америку. И поэтому они показывали им остров с такой скоростью, что даже дети в изнеможении умолкли: за одно утро осмотрели два виноградника и обширную плантацию сахарного тростника, а после обеда – собор и мавзолей. На следующий день они отправились в горы верхом на мулах, с остановкой, чтобы осмотреть любопытные сооружения, в которых мадера выдерживалась в огромных бочках при температуре, которая даже в турецкой бане была бы сочтена чрезмерной. На следующий день было обещано еще одно таинственное приключение, и жертвы такого гостеприимства обсуждали различные варианты побега, сидя на террасе отеля, поедая великолепный английский завтрак и любуясь видом на гавань, когда Джек увидел, как шебека с необычайным количеством парусов ворвалась в гавань, протиснулась между пришвартованными кораблями и остановилась у причала. Молодой лейтенант в парадной форме военного флота выскочил на берег, пробежал по набережной и исчез в узких улочках.

– Ей-Богу, этот парень очень торопился, – сказал Джек, расслабляясь. – Я был уверен, что они кому-нибудь оборвут якорный канат. Милая, будь так добра, налей мне еще чашечку кофе. Я уже все выпил.

Кофе был передан и принят с благодарностью, но не было выпито и половины чашки, как появился тот молодой лейтенант. Он огляделся, увидел Джека, подошел ближе, снял шляпу и попросил прощения за то, что прерывает капитана Обри, но у него было письмо от адмирала.

– Спасибо, мистер Адамс, – сказал Джек, который в последний раз видел его мичманом. – Присядьте и выпейте чего-нибудь прохладительного, пока я почитаю это у себя в комнате. Прошу меня простить, дамы и господа, – добавил он, взяв письмо и поклонившись.

Письмо было от лорда Кейта, и оно было отправлено с "Ройял Соверена" в море 28 февраля 1815 года. В нем говорилось следующее:

"Мой дорогой Обри, мой рулевой Том сказал мне, что на днях я не заметил вас на Коммон-Хард. Я искренне сожалею о случившемся, потому что это могло показаться преднамеренным и привести к недоразумению.

Однако ваш и доктора Мэтьюрина близкий друг из Адмиралтейства сказал мне, где вас найти, так что надеюсь, что смогу исправить эту оплошность, а также и другие недоразумения, потому что сейчас нам нужны хорошие офицеры.

Позавчера Наполеон сбежал с острова Эльба. Вы должны взять под свое командование все корабли Его Величества, находящиеся в настоящее время в Фуншале, поднять свой брейд-вымпел на "Помоне", и, как только к вам присоединится "Брисеида", вам следует, не теряя ни минуты, направиться в Гибралтар, чтобы там заблокировать все выходы из пролива для любых судов до дальнейшего распоряжения. И для этих целей прилагаемый приказ дает вам соответствующие полномочия.

С наилучшими пожеланиями вам и миссис Обри, искренне ваш,

Кейт"

А внизу знакомой рукой было приписано:

"Дорогой Джек, я так рада за вас, с любовью, Куини".