Желтый адмирал

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Через два дня после полнолуния Джек Обри, измученный постоянными усилиями заставить верфь работать с двойным усердием, привел свой корабль – с угрюмой, обрюзгшей, рассеянной, с пятнистыми лицами и затуманенными глазами после столь долгого стояния в порту командой, – к морской эскадре.

Он поднял сигнал со своим номером и сразу же был вызван на борт флагмана. Начальник штаба встретил его словами:

– Что ж, Обри, честное слово, вы отлично провели время на берегу, и я вижу, что верфь для вас не пожалела рангоута. К сожалению, должен вам сообщить, что адмирал чувствует себя неважно, очень плохо; и, как я понимаю, вы должны встретиться с его секретарем.

Мистер Крэддок, как и большинство секретарей адмиралов, занимающих важные посты, был сдержанным, довольно способным человеком средних лет, привыкшим иметь дело с дипломатической и официальной корреспонденцией, а также с вопросами, связанными с разведкой. Он сказал, что, хотя лорд Странраер действительно получил письмо капитана Обри и отчет, отправленный с "Ринглом", он счел нужным, ввиду полученной конфиденциальной информации, на некоторое время задержать тендер и отправить его к месту встречи немного раньше назначенной даты. "Рингл" еще не вернулся в эскадру, и не исключено, что доктор Мэтьюрин, возможно, получив важную информацию, мог дать мистеру Риду указание воспользоваться благоприятным ветром, чтобы добраться до Даунса[100].

Капитан Обри поклонился, выразил надежду, что адмирал чувствует себя, по крайней мере, сносно, и спросил, делал ли он какие-либо замечания по поводу того, что "Беллона" потеряла контакт с эскадрой, или о захваченном ей призе.

– Это вопросы не относятся к моей компетенции, – бесстрастным тоном произнес секретарь. – Но я уверен, что капитан Кэлверт даст вам указания относительно дальнейших действий.

Так оно и было, и хотя тот отказался комментировать неспособность "Беллоны" разобрать сигнал к общему повороту, но все же сказал:

– Что касается приза, – а я рад за вас, уверен, добыча замечательная, – он пожалуй, единственный адмирал на всем флоте, который остался бы совершенно равнодушен. Деньги его не интересуют.

Джек об этом слышал и раньше: у адмирала действительно была такая репутация. Конечно, у него было приличное состояние, и в море он жил очень скромно, приглашая гостей не больше, чем было строго необходимо; однако это как-то не вязалось с его страстью к огораживанию все больших и больших участков общинных земель, заливных лугов и открытых пастбищ.

В ожидании выздоровления лорда Странраера, – как сказал Крэддок, они с нетерпением ждали возвращения доктора Мэтьюрина, в которого адмирал так верил, – Джека вернули в прибрежную эскадру. Даже на этом позднем этапе войны, когда Веллингтон находился далеко к северу от Пиренеев, укрепившись на Гаронне[101] и готовый к продвижению на север, всегда существовала вероятность того, что французский флот, воспользовавшись благоприятным северо-восточным ветром, выйдет из Бреста и, возможно, разгромит разрозненные силы Странраера в двух отдельных сражениях, и если это совпало бы с одним из удивительных успехов Бонапарта на суше, то он смог бы переломить ход войны или, во всяком случае, завершить ее в блеске славы. Тем временем капитан Обри должен был возобновить патрулирование под командованием капитана Фэншоу, в то же время уделяя особое внимание обследованию определенных участков побережья и, прежде всего, определению местоположения и глубины залегания ряда подводных скал, – таких как та, на которой потерпел крушение "Блистательный" в 1804 году[102].

Вряд ли кто-то мог бы быть в более подавленном настроении, чем Джек Обри, и все же было поразительно видеть, как он снова окунулся в службу в море, – тяжелую, особенно в это время года и в Брестской бухте, но с устоявшимся порядком вещей, который он знал с детства, и выполняя задачу, которая приносила ему глубокое удовлетворение. Ему всегда нравилось заниматься гидрографической съемкой, и теперь он отдался этим подводным скалам с полным убеждением в том, что определение их местоположения – абсолютное благо. "Возможно, Странраер так же относится к огораживанию", размышлял он, качаясь в лодке и вглядываясь сквозь запотевший от дождя окуляр буссоли в буйки, торчащие в пяти саженях над вершиной этой коварной скалы, которую называли "Буйволом".

– Мистер Мэннеринг, отметьте 137° на восток.

В большинстве плаваний среди мичманов попадались один-два парня, которым действительно нравились навигация и математика и которые с нескрываемым восторгом начинали постигать основные ее принципы; в этом случае Мэннеринг был одним из таких молодых людей, – с тем же рвением, серьезностью и растущим энтузиазмом.

Его отношение к делу было утешением для Джека, как и, хотя и совсем в другом масштабе, появление "Рингла", уверенно шедшего против обычного юго-западного ветра. Очень скоро в подзорную трубу он разглядел, что Стивена на борту нет; Джек и не ожидал его увидеть, но он получил удовольствие от рассказа Рида об их великолепном плавании до Даунса: большую часть времени скорость была восемь-девять узлов, а во время прилива достигала четырнадцати, они не успевали скучать, и доктор был в отличном настроении.

Этот великолепный переход доставил доктора на берег так быстро, а почтовая карета домчала его в Лондон с такой скоростью, что у него было время оставить сэру Джозефу записку в Адмиралтействе с приглашением вечером на ужин в их клубе: он вернулся на целых два с половиной дня раньше, чем он предполагал.

Он снял единственную свободную комнату в клубе – маленькое полукруглое помещение, из которого, если встать очень прямо и перегнуться через перила, можно было увидеть хорошо известный публичный дом миссис Эббот. Но Стивена больше заботило, как привести себя в надлежащий вид, насколько это было возможно; он почистил ногти, а грязную рубашку постарался скрыть под черным шейным платком. Закрепив платок парой аккуратных хирургических швов, он спустился в гостиную с прекрасным, манящим к себе камином.

Сэр Джозеф не заставил себя ждать.

– Как я рад вас видеть, Стивен! – воскликнул он. – По подсчетам Уоррена, вы должны были уже быть за тысячу километров отсюда, и расстояние увеличивалось бы с каждым днем.

– Так бы оно и было, если бы я следовал нашему первоначальному плану. Но я узнал кое-что действительно важное, и, поскольку почтового голубя под рукой не оказалось, я решил, что сам доставлю сообщение. Что за чудесный запах!

– Жареный лук. Дверь в кухню на ремонте.

– Жареный лук, шкворчащий на сковороде бекон, поджаренные сардины, аромат кофе – о, как все это возбуждает мои животные желания! Я сегодня не обедал.

– Тогда давайте сразу приступим к трапезе. Мой дорогой Голдинг, как поживаете? – бросил он проходящему мимо члену клуба в придворном мундире. – Что вы возьмете?

– Пудинг с говядиной и почками, без сомнения: у меня слюнки текут от одного его названия. А вы?

– Как обычно, отварную птицу с устричным соусом и пинту кларета, и я готов съесть их как можно скорее. Вид вашего голода пробудил мой собственный аппетит.

Они переместились в уже наполненную гостями столовую и некоторое время сосредоточенно ели, перекидываясь лишь несколькими словами:

– Как ваша птица?

– Превосходно, благодарю вас, а как ваш пудинг?

– Прекрасно, замечательно, – сказал Стивен, доставая мелкую косточку изо рта. В рецепт подаваемого в "Блэкс" мясного пудинга входил и жаворонок. – Вот, например, настоящий жаворонок, Alauda arvensis, а не один из тех жалких воробьев, которых можно встретить в некоторых заведениях.

Немного насытившись, они начали рассказывать друг другу о своих последних находках – мотыльках, бабочках, жуках. Затем подали десерт: яблочный пирог для Стивена, силлэбаб для сэра Джозефа.

– Мое путешествие было в высшей степени приятным, – сказал Стивен, набрасываясь на взбитые сливки. – Хотя судно, которое буквально летит по волнам, наполняет радостью всех на борту, я не мог дождаться возвращения в Лондон. Мне так много нужно вам рассказать, и я искренне надеюсь, что даже у вас по коже поползут мурашки.

– О, вот как? – спросил Блейн, испытующе глядя на него. – Может быть, лучше выпьем кофе у меня дома?

Они прошли по затянутой туманом Сент-Джеймс-стрит до Шеферд-маркет и знакомого книжного магазина, вдали от шума главных улиц.

– Вы когда-нибудь встречали разведчика-любителя? – спросил Стивен, когда они сели за стол с чашками кофе и птифур.

– Вы же не имеете в виду Диего Диаза?

– Ну, да, – сказал Стивен озадаченно.

– О, его можно увидеть повсюду – в "Элмаксе", "Уайтсе"[103], на больших раутах. Он в дружеских отношениях с большинством женщин, которые принимают гостей в Лондоне, и знаком с очень многими людьми. Однако сотрудники посольства относятся к нему осторожно, несмотря на его обширные связи.

– Да, он привлекает к себе достаточно внимания. Но я еще к нему вернусь, если позволите. А пока я хотел бы рассказать о тех чилийцах, с которыми я встретился во Франции.

– Прошу, продолжайте.

– Точнее, с которыми возобновил знакомство, потому что я уже общался с ними в Перу. За них поручились О'Хиггинс, Мендоса и Гузман; и вместе со своими друзьями они заинтересованы в возобновлении нашего союза, нашего взаимопонимания с перуанцами, – но на этот раз союза, направленного на независимость Чили. Я составил отчет о наших беседах, об их потребностях и надеждах, об их ресурсах и начинаниях в отношении отмены рабства. И поскольку, в отличие от перуанского предприятия, их замысел в значительной степени зависит от присутствия военно-морского флота, или хотя бы его имитации, я считаю уместным представить эти документы в первую очередь вам, вместе с их верительными грамотами и письмами от наших друзей в тех краях, в надежде, что вы обсудите этот вопрос.

– Я непременно это сделаю, – сказал Блейн, принимая пакет, и, пристально посмотрев на Стивена, добавил: – Как вы думаете, насколько сильно они рвутся в бой, насколько глубоко преданы своему делу, по сравнению с перуанцами?

– Основываясь на моем общении с ними в Америке и весьма долгих беседах, которые я вел на прошлой неделе, я должен сказать, что наши шансы на успех увеличились примерно на треть. И, как вы увидите, читая мой отчет, они гораздо больше полагаются на нападение и защиту на море, на свободу маневра, которую обеспечивает даже суровый океан, по сравнению с горами и ужасными пустынями юго-западной части Южной Америки.

– Я с нетерпением жду возможности прочитать ваш отчет: многие из тех, кто поддерживал нас в прошлый раз, будут в восторге.

– Спасибо вам за столь любезные слова, дорогой Джозеф. Вы же изложите его в более подходящем для Уайтхолла стиле, – неуклюжем, прямолинейном, с частым употреблением пассивного залога, – не так ли? Мне кажется, что кое-где в нем сквозит излишний энтузиазм.

Сэр Джозеф налил им удивительно мягкого, насыщенного, выдержанного бренди и, когда каждый в задумчивости выпил примерно по половине бокала, сказал:

– Есть только два довода, которые можно привести против ваших благословенных листьев коки: они снижают остроту вкуса и лишают сна. К счастью, сегодня я их не принимал, хотя вечером планирую это сделать, чтобы хорошенько вникнуть в ваши бумаги, – но это так, между прочим, и я продолжаю. Но их преимущества перевешивают все остальное: живость мысли, острота чувств, возможность спокойно разложить по полочкам все банальные проблемы, заботы и даже огорчения. А недавно я обнаружил, что они значительно повышают восприятие музыки, особенно сложной.

Они немного поговорили о своих поставщиках, о различиях между листьями из разных регионов, возможно, даже из разных подвидов одного и того же кустарника, и каждый показал содержимое своего кисета. Затем Стивен сказал:

– Можем мы поговорить о моем бесценном друге, капитане Обри?

– Безусловно, – ответил сэр Джозеф.

– Как и большинство офицеров его звания и выслуги лет, он, конечно, глубоко обеспокоен вероятностью того, что при будущем производстве может "пожелтеть". Можете ли вы мне что-нибудь сказать о его перспективах?

Блейн налил им еще бренди и ответил:

– Да, могу. Я очень хотел бы вас чем-то порадовать, но не могу; и я вовсе не уверен, что ему не стоит выйти в отставку в звании капитана, чтобы не подвергаться унижению быть обойденным. Разумеется, он великолепный моряк, и большинство это признает. Но в какой-то степени он сам себе самый активный и опасный враг, как я часто говорил вам, Стивен, умоляя держать его в море или в сельской глубинке. Он часто выступает перед Палатой общин с авторитетом опытного офицера, но очень редко говорит что-либо в пользу министерства. И его положение далеко не устойчиво. Кроме того, я должен сказать, в связи с его нынешними трудностями в судебных процессах, что юристы Адмиралтейства могли бы по-другому относиться к его защите, если бы он был более благонадежным, если бы он был твердым, безусловно преданным сторонником правительства.

– Я не могу не признать, что, когда он публично говорит о коррупции на верфях и неподходящих материалах, используемых для строительства военных кораблей, он иногда бывает прискорбно несдержан.

– У вас настоящий дар удивительно сдержанно высказываться даже по самым острым вопросам, Стивен. Но ведь он наживает себе врагов и вне стен парламента. Недавние донесения лорда Странраера нанесли вашему другу – и моему тоже, если позволите, – огромный вред. Пренебрежение долгом, оставление эскадры ради погони за призом... Призом, который, вероятно, обойдется ему недешево, хотя, как я слышал, он оказался великолепен: трюм просто набит золотым песком в маленьких кожаных мешочках.

– Вам же известно, почему возникла эта враждебность?

– Я знаю, что адмирал, рьяный сторонник огораживания земель, посоветовал своему наследнику и племяннику, капитану Гриффитсу, огородить участок земли, граничащий с его поместьем и поместьем Обри, что на последнем этапе рассмотрения Обри выступил против петиции в комитете и что она была отклонена. Говорят также, что он настроил против Гриффитса деревенских жителей, которые сожгли его стога, постреляли его дичь и оленей, а его самого и его слуг забросали камнями в деревне, так что его жизнь там стала просто невыносимой. Странраер смотрит на это противоестественное неповиновение местных жителей, как на мятеж на корабле, и, конечно же, соответственным образом реагирует. Слово Странраера против находящегося на службе офицера имеет большой вес в правительстве.

– Я мало знаю об этом господине.

– Он очень способный, в этом нет сомнений, и очень хорошо разбирается в политической экономии. Конечно, он не сделал себе громкого имени на флоте, но это вполне могло быть вызвано отсутствием элементарной удачи. В молодости он был необычайно хорош собой и очень удачно женился на овдовевшей даме, имевшей в своем распоряжении очень большое состояние, – гораздо более крупное, чем у него. Правда, оно достанется ее сыну от первого брака или, скорее, его опекуну, поскольку он умственно неполноценен, но пока она жива, он контролирует по меньшей мере девять мест в Палате общин, не считая того значительного числа сторонников, которых он завоевал благодаря личному влиянию. Он выступает, и выступает очень успешно, в интересах крупных землевладельцев, и его поддержка очень ценится министерством, – я имею в виду его поддержку в Палате общин, поскольку в Палате лордов правительственное большинство настолько велико, что его голос там не играет почти никакой роли.

– Имеет ли он репутацию честного человека? Щепетилен ли он?

– В целом, он пользуется большим уважением, я ничего не знаю о нем предосудительного, но я бы не поручился за человека, столь могущественного, каким он был все эти годы, так увлеченного политикой и так страстно исповедующего свою религию огораживания, этого единственного спасения для страны.

– Я спрашиваю об этом, потому что, судя по всему, из брестской эскадры поступали некие приказы, которые при обычном ходе событий помешали бы Обри предстать перед комитетом.

Блейн поднял руки.

– О, что касается этого, я, конечно, не могу высказывать своего мнения, но я думаю, что любой закоренелый политик счел бы подобный поступок вполне простительным. И все же, щепетильный он или не очень, адмирал Странраер не любит капитана Джека, и его слово имеет значение.

– То же касается капитана Гриффитса, который голосует за своего дядю и является его наследником.

– Именно. Но, вступив в права наследования, капитан Гриффитс полностью потеряет свою парламентскую значимость и не сможет причинить никакого вреда. Его голос в Палате лордов не имеет существенного значения, и он не влияет ни на один голос в нижней палате парламента. У поместья Странраера нет ни одного места, ни одного округа, а все покровительство леди Странраер распространяется на другие места. Гриффитс получит лишь пустой титул, и у него даже больше шансов "пожелтеть", чем у Обри.

– Для меня было бы невыносимо, если бы это с ним случилось.

– Как и для меня. Как вы знаете, я очень его ценю. Может быть, до этого и не дойдет, – Сэр Джозеф прошелся по комнате. – Мелвиллу он тоже нравится. Как и вашему другу Кларенсу. Вероятно, можно было бы договориться о каком-то назначении на берегу, – скажем, уполномоченным адмиралтейства, или даже о какой-то гражданской должности, – что исключило бы его из списка претендентов на адмиральский чин, и тогда его бы никак не смогли сделать "желтым адмиралом". Или, например, что-то связанное с гидрографией, с возможностью дальнейшего восстановления на военном флоте. Я знаю, что он известный гидрограф... – Блейн сел, и довольно долго они смотрели на огонь и молчали, похожие на пару котов, погруженные в свои мысли. Наконец сэр Джозеф взял кочергу и аккуратно разломил треснувший кусок угля надвое; половинки рассыпались с приятным треском, и, откинувшись на спинку стула, он сказал: – Я полагаю, вы собирались рассказать мне что-то захватывающее?

– Верно. Эффект, конечно, несколько уменьшился из-за того, что вы сразу отгадали, кто мой злодей, но даже в этом случае вы все равно можете упасть без чувств от удивления. Дон Диего ведь не кажется по-настоящему грозным злодеем, не так ли?

– Да, я бы таковым его не назвал. У меня сложилось впечатление, что это очень богатый молодой или моложавый человек, увлекающийся азартными играми с очень высокими ставками в "Крокфордсе" и "Бруксе", стремящийся завязать знакомства среди политиков, склонный задавать нескромные вопросы и при этом пытающийся убедить всех, что у него есть глубокие знания и личные источники информации. Он вхож во многие круги общества, и хотя вы можете подумать, что он просто хвастается, когда называет среди своих знакомых полдюжины герцогов и членов кабинета министров, они действительно знают его лично. Некоторые, возможно, балуют его более или менее конфиденциальной информацией, которую он пересказывает, также по секрету и с важным видом; они, вероятно, делают это потому, что многие люди считают его дружелюбным, хотя и глуповатым, и, возможно, потому, что он так хорошо умеет развлекать гостей. Он крайне занятой человек, но, как мне казалось, не имеющий никакого значения, кроме как для женщин, у которых на руках несколько дочерей, жаждущих выйти замуж за громкие титулы и огромное состояние. Возможно, я ошибаюсь? Прошу, расскажите мне, что вы о нем знаете.

– Его титулы, состояние и, без сомнения, дружелюбие такие же настоящие, как и его влиятельные друзья в этой стране, но я думаю, что эта вся эта безобидная глупость лишь напускная, хотя, возможно, несколько лет назад, скажем, до 1805 года, она была достаточно подлинной. Он – единственный оставшийся в живых сын, зачатый с огромным трудом, после бесконечных паломничеств и подношений к бесчисленным алтарям, сын вельможи, настолько богатого, насколько могут быть богаты только испанские вельможи и бывшие вице-короли, и беззаветно его любящего. Когда его старший брат был убит при Трафальгаре, Диего стал наследником, и мне говорили, что с тех пор он необычайно повзрослел. Что касается службы, то сам он предпочитал дипломатию; но, будучи крайне нетерпимым к вышестоящему начальству или любым ограничениям, он убедил своего отца поддержать создание еще одного подразделения испанской разведки, во главе которого встал бы он сам. Он в основном занимается военно-морскими вопросами, поскольку в его роду традиционно больше служили во флоте, чем в армии; но почти с самого начала он был обеспокоен проблемой двойных агентов...

– А кто же ей не обеспокоен? – заметил Блейн, слушавший доктора с предельным вниманием.

– Вот именно. В начале его карьеры мой друг Бернард был назначен одним из его главных помощников... – Сэр Джозеф удовлетворенно кивнул. – и вместе они схватили немало людей, получавших французские деньги, которых, как обычно, убедили назвать имена других, так что в результате почти вся сеть французов была разрушена. Из наших людей – в результате очень грубой неосторожности, – Диазу попался только Уоллер, который отказался говорить, и, очевидно, Бернард никого другого не выдал. Он говорит о доне Диего как о человеке с замечательной интуицией, скрытном от природы, но исключительно успешном, когда он этого хочет, настойчивом, трудолюбивом и упорствующем до последнего в своих стремлениях, но склонном пускаться в захватывающие авантюры, не всегда взвешивая возможные последствия. Хотя даже осторожный Бернард признает, что кражи со взломом, организованные им в Париже, дали поразительные результаты.

– О, Боже мой, – прошептал Блейн, чувствуя, что сейчас будет самое интересное.

– Не взглянете ли на эти имена? – спросил Стивен, протягивая ему лист бумаги.

Блейн пробежал глазами по списку, бормоча:

– Мэтьюз, министерство иностранных дел; Харпер, казначейство; Вутон... – Затем довольно громко добавил: – Но Кэррингтон, Эдмундс и Харрис – это наши люди.

– Они занимают значительные посты?

– Да. Я бы даже сказал, высокие.

– Все они были настолько неосторожны, что играли с доном Диего в карты или бильярд. Все они должны ему крупные суммы, – иногда больше, чем могут заплатить. И все они рассказывают ему, какие министры и какие важные чиновники, вроде вас, носят домой официальные бумаги. Респектабельные адвокаты дона Диего в Лондоне, как и его уважаемые поверенные в Париже, дали ему имена людей, представляющих, так сказать, интересы нанимателей и занимающихся частными расследованиями, взысканием, иногда принудительным, долгов и сбором доказательств, – как правило, супружеской неверности. Эти люди, если сами и не являются преступниками, то поддерживают связь с преступниками, которые, если им объяснить, что искать, и гарантировать оплату, почти всегда достанут необходимые предметы или документы. Иногда дон Диего сам отправляется с ними, оправдывая это тем, что только он может выбрать необходимые документы. Возможно, так оно и есть, но Бернард говорит, что ему нравится сам процесс, и известно, что он умеет довольно искусно переодеваться.

– Как делал бедняга Каммингс, – заметил Блейн.

– Он, вероятно, сделает это в пятницу, когда они собираются навестить ваш дом, – сказал Стивен.

– Великолепно! О, это же просто чудесно! – воскликнул Блейн. – Давайте немедленно внесем имена половины испанского кабинета министров и всех высокопоставленных сотрудников их разведки в нашу платежную ведомость.

Стивен издал свой редкий, неприятный, скрипучий смешок и сказал:

– Это, конечно, заманчиво, но подумайте о возможностях, которые представятся, если мы его застигнем на месте преступления, на глазах у свидетелей, с краденым имуществом, полученным в результате ночного незаконного проникновения в частный дом. Это же смертная казнь, без всяких уловок о неподсудности, и у него нет никакой дипломатической неприкосновенности. Его ждет виселица, и лучшее, на что он может рассчитывать – мыло к веревке. Представьте крайнее замешательство его правительства, страдания его семьи, не говоря уже о его собственных: каких уступок мы можем ожидать!

– У меня даже пульс подскочил – сказал сэр Джозеф, чье лицо из темно-красного стало чуть ли не фиолетовым. – Скажите, мой самый дорогой друг и коллега, как нам этого добиться?

– Разумеется, с помощью доброго Пратта, ловца воров, замечательного умницы Пратта, который так много сделал для нас, когда беднягу Обри арестовали за махинации на фондовой бирже[104], лучшего из наших союзников. Он, несомненно, знаком со всеми этими "частными сыщиками" и их еще менее респектабельными сообщниками, – как вы помните, он родился и вырос в Ньюгейте[105], – и как только ему станет ясна моральная сторона дела и его собственная неприкосновенность, он уладит дело в соответствии с местными обычаями и расценками, которые знает до последнего пенса. Само собой, это будет недешево.

– Сколько бы это ни стоило, – сказал Блейн и положил руку Стивену на колено. – Конечно, вы совершенно правы насчет Пратта. Как я раньше сам о нем не подумал?

В дальнем конце библиотеки сэра Джозефа Блейна, где он по ночам работал с официальными бумагами и где хранил те, к которым часто обращался, в элегантном шкафу красного дерева, с папками, расположенными в алфавитном порядке, стояли два довольно высоких зеркала в черной оправе, которые не были посеребрены с обратной стороны. Они были довольно современными и даже слишком броскими и не очень подходили к интерьеру комнаты, но это не беспокоило бородатого мужчину, который возился с замком на шкафу из красного дерева, стоявшем у письменного стола. Он никогда раньше не бывал в этой комнате и не видел ни зеркал, ни ящиков, заполненных образцами жуков, ни огромного чучела медведя, которое стояло у стены, протягивая лапу за шляпой или зонтиком посетителя, прямо под другим чучелом, утконоса, слева от письменного стола

– Ну же, поторапливайся, – пробормотал Стивен Мэтьюрин, наблюдая через отверстие в стене, расположенное прямо за зеркалом, за тем, как мужчина осторожно, бесшумно перебирает отмычки при тусклом свете потайного фонаря. Сэр Джозеф, также стоявший в затемненном проходе за соответствующим отверстием позади второго зеркала, почувствовал нарастающее желание чихнуть и, чтобы справиться с ним, скорчил на побагровевшем лице гримасу, прикусил верхнюю губу и закрыл глаза. Когда он снова открыл их, мужчина уже слегка приоткрыл свой потайной фонарь и извлек из папок какой-то толстый документ.

В этот момент медведь снял голову, вытащил из-за пазухи дубинку с короной и пронзительным, писклявым голосом произнес:

– Именем короля я арестовываю вас.

Комната наполнилась светом, в ней появились люди, человека с фонарем прижали к полу и надели на него наручники, и в процессе борьбы у него отвалилась нелепая борода.

– Меня ему не стоит видеть, – сказал Стивен, пожимая руку сэру Джозефу. – Могу я у вас позавтракать?

– О, ну конечно же, прошу вас, – воскликнул Блейн, радостно смеясь. – Ох, Боже мой, ну как вы все обделали, просто чудо!

----------