Желтый адмирал

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Солнце, уже заметно позднее, поднялось над Симмонз-Ли и, проникая повсюду, осветило Ахава, мула из Вулкомба, на котором восседал Джордж на сложенном мешке, служившем седлом, Хардинга с левой стороны от него, с недоуздком в руке, и Бригиту с правой, которая семенила по дорожке, без умолку болтая. Джордж вез не только газету, что входило в его обязанности, но и почтовую сумку из Вулкомба, как он объяснил, когда они подошли к окну столовой.

– Доброе утро, мама, доброе утро, кузина Диана, доброе утро, сэр, доброе утро, сэр, доброе утро, сэр, – крикнул он в окно, расплываясь в улыбке и обращаясь по очереди к каждому из тех, кто был внутри. – Мы обогнали Бондена и Киллика как раз перед складом Уиллета. Двуколка каким-то образом застряла там в колдобинах, и они не знали, как ее вытащить.

– Я сказала им, что моя мама вытащила бы ее в два счета, – воскликнула Бригита, вставая на цыпочки.

– Поэтому мы привезли и письма, – Он поднял мешок.

– Я несла его часть пути, но потом уронила. О, можно нам войти? Мы так замерзли и хотим есть.

– Конечно же, нет, – сказал Стивен. – Зайдите с заднего двора на кухню и попросите миссис Пирс дать вам хлеба и молока.

В Вулкомбе было принято читать письма за столом, и Джек с тревогой в сердце открыл мешок с почтой, опасаясь увидеть печать адвоката или какой-либо другой официальный штамп. Но ни он, ни кто-либо из женщин ничего подобного не получил, хотя он заметил черный воск печати Адмиралтейства на одном из конвертов, которые вручил Дандасу.

– Это всего лишь дружеская записка от моего брата, – сказал Дандас через мгновение. – В ней говорится, что если бы он знал, что я так долго пробуду на берегу, он бы пригласил меня погостить денек-другой и поохотиться на куропаток в Фентоне, но он считает, что сейчас уже слишком поздно: адмирал наверняка вызовет нас, как только "Береника" сможет выйти в море, а вас, возможно, еще и раньше. Я бы очень хотел, чтобы он дал мне приличный корабль: "Береника" такая старая и хрупкая, что просто на глазах рассыпается. Что проку от того, что твой брат – первый лорд Адмиралтейства, если даже нормальный корабль не получить?

Никто не нашелся, как ответить на этот вопрос, но Софи сказала, что это позор, Диана сочла, что это просто недостойно, а Кларисса, довольно поздно сообразившая, о чем идет речь, в целом выразила свое сочувствие.

Через некоторое время Джек сказал:

– Если адмирал не вызовет меня к себе до пятницы, когда состоится заседание комитета, он может делать все, что ему, черт возьми, заблагорассудится, хоть дать мне плоскодонку для охоты на уток в качестве тендера, – Это был туманный намек на настоящий тендер "Беллоны" – "Рингл", американскую шхуну, называемую еще "балтиморским клипером", частную собственность Джека, которую адмирал очень ценил за быстроту и выдающиеся мореходные качества.

После завтрака Стивен отправился к Бондену в его комнатушку над каретным сараем. Тот сидел, опустив руки в тазик, и объяснил, что готовился к бою, который должен был состояться в среду.

– К этому времени я не смогу сделать их по-настоящему жесткими, – сказал он. – но это лучше, чем выходить с нежными ручками, как у знатной дамы или молочницы, размягченными от масел и кремов.

– А что там у тебя? – спросил Стивен.

– Ну, сэр, уксус, очень крепкий чай и немного винного спирта, но мы также добавили немного смолы и драцены. И, конечно, кровоостанавливающее снадобье, которое обычно используют цирюльники.

– Я мало что знаю о боксе, хотя мне всегда было любопытно понаблюдать за настоящим поединком; но я предполагал, что в наши дни используются перчатки.

– Да, сэр, верно, для легких спаррингов и обучения джентльменов благородному искусству, как говорится; но серьезные поединки, настоящие боксерские матчи всегда проводятся на голых кулаках, клянусь Богом, – Он покрутил кулаками в тазу, посмеиваясь про себя.

– Расскажи мне немного о правилах, хорошо?

– Сейчас, сэр?

– Да, как проводятся боксерские матчи, их правила, обычаи.

– Ну, во-первых, должны найтись двое парней, готовых драться, то есть достаточно хорошо подобранная по весу пара, и еще кто-то, кто предоставит приз победителю. А затем нужно найти подходящее место – луг или вересковую пустошь, где достаточно места и где к вам не нагрянет какой-нибудь бездельник-пристав, чтобы привлечь вас к ответственности за незаконное собрание или нарушение общественного порядка. Когда все это будет готово, вы либо обозначаете круг столбиками и веревками, либо предоставляете это болельщикам: они берутся за руки и встают в круг. Сам я предпочитаю ринг, потому что, если тебя собьют с ног или швырнут под ноги друзьям соперника, можно получить очень сильный пинок, а то и чего похуже.

– Это жестокий спорт, так ведь?

– Ну да, это не для слабаков. Но нельзя тыкать пальцами в глаза, бить ногами или кусаться, а также наносить удары ниже пояса или бить уже упавшего. Конечно, это все еще оставляет много места для всяких выходок – например, взять голову противника в "замок", как мы это называем, зажав ее под левой рукой, и колотить по ней другим кулаком до тех пор, пока он не вырубится и не повалится с ног. Еще один из трюков – это схватиться вплотную, а затем сбить противника с ног и рухнуть на него изо всех сил, как бы случайно, если вы понимаете меня, сэр. А, и еще вот что бывает: схватят противника за волосы и лупят изо всех сил, пригибая ему голову, и это раньше считалось по правилам. Вот почему в наши дни большинство бойцов коротко подстрижены, а я очень туго заплету свою косицу и перевяжу лентой, и еще Киллик после каждого раунда будет ее проверять, чтобы не расплеталась.

– А ты сам, я полагаю, не думал постричься? Не хотелось бы, чтобы тот парень тебя схватил за косу и начал выворачивать.

– Что? – воскликнул Бонден, дернув головой так, что длинная тяжелая коса хлопнула по столу. – Отрезать самую лучшую косу на корабле? Я ее десять лет отращивал, Богом клянусь! И вспомните того парня из Библии, которому волосы остригли[38], и к чему это привело? О, что вы, сэр.

– Ну, тебе виднее, конечно. Но расскажи, как начинается бой?

– Двое бойцов выходят на ринг со своими секундантами и помощниками; рефери представляет их, например: "Господа, это Джо Блоггс из Уоппинга, а это Миртл Боуф из Хаммерсмита. Они будут биться за приз в столько-то фунтов, и пусть победит сильнейший". Затем друзья каждого бойца свистят, подбадривают их и кричат что-нибудь, и иногда они пожимают друг другу руки, прежде чем рефери отправляет их обратно в углы, где сидят их секунданты, напоминает им о правилах и согласованном времени между раундами, – обычно полминуты, хотя иногда и три четверти минуты бывает, – царапает отметку в середине ринга и говорит: "Начинайте, когда я скажу, и сражайтесь до тех пор, пока один из вас не сможет выйти выйти к отметке до указанного времени".

– Я пока не понимаю, что означают раунды и какое это время указано. То есть бой длится заранее оговоренное время – вроде заданного числа склянок?

– О, нет, сэр, он может продолжаться хоть до второго пришествия, если у бойцов хватит сил и мужества. Бой заканчивается только тогда, когда один из соперников не может выйти к отметке к началу следующего раунда, что бы ни делал его секундант, чтобы привести его в чувство, – либо потому, что он мертв, что иногда случается, либо потому, что он слишком ошеломлен ударами, чтобы стоять на ногах, или потому, что у него сломана рука, и это тоже случается, или потому, что он больше не хочет выносить удары.

– Прошу, поясни, что это за раунды такие, я пока не могу понять, что они значат.

– Наверное, я плохо объяснил, потому что здесь все проще простого. Раунд заканчивается, когда одного бойца сбивают с ног, или швыряют на землю, или он сам падает, промахнувшись, – вот это и есть конец раунда, и он может длиться очень долго или всего с минуту. Тогда бойцы они должны вернуться в свои углы и выйти к отметке, когда будет подан сигнал.

– Понятно: значит, все это так же неопределенно, как игра в крикет, где по-настоящему упорный бьющий может выматывать команду соперника бесконечно. Но скажи, сколько обычно длится бой?

– Ну, сэр, если бы спросил другой джентльмен, – сказал Бонден со своей на редкость обаятельной, несмотря на отсутствие некоторых зубов, улыбкой. – я бы сказал, что сколько угодно. Но вам, ваша честь, я отвечу, что трех-четырех раундов или, скажем, четверти часа обычно бывает достаточно для молодых парней – новичков в боксе, храбрых, но не очень ловких и не обладающих нужными навыками; но если это настоящие бойцы, дерущиеся за солидный куш или из-за обиды на друг на друга, – бывалые, опытные боксеры, – он может длиться очень долго. Даже в боях на флоте я видел, как Джек Торольд со "Льва" и Уилл Саммерс с "Отпора" избивали друг друга на протяжении сорока трех раундов, что продлилось чуть больше часа; а если говорить обо мне, то мне потребовалось шестьдесят восемь раундов и час двадцать шесть минут, чтобы победить Джо Твэйтса в бою за звание чемпиона средиземноморского флота.

– Баррет Бонден, ты меня удивляешь. Я всегда считал, что поединки заканчиваются минут за десять, как дуэли на шпагах.

– Да, кажется, что это долго, но в Лондоне бои идут еще дольше. Галли однажды бился с Бойцовым Петухом два часа и двадцать минут, – один только шестой раунд длился четверть часа, – а Джем Бейчер и Голландец Сэм продержались почти столько же, прежде чем их секунданты согласились на ничью. Оба они хотели продолжать, но едва держались на ногах, ни один из них уже ничего не видел, и их бы и мать родная не узнала.

– О, папа! – крикнула Бригита, и ее голосок дрожал от волнения. – Иди скорее! Надо бежать! У Джорджа кровь ручьем льет... – Задыхаясь от бега, она перешла на ирландский, на котором ей все еще было легче говорить, и объяснила, что всего лишь слегка толкнула его, чтобы показать, как это делают боксеры, и теперь он истекает кровью, как святой мученик. – О, если Джордж умрет, горе и скорбь, о, черная скорбь весь мир наполнит...

– Ну, милая, успокойся, – сказала вышедшая им навстречу Диана. – Не надо так волноваться. Всего лишь немного крови. Все уже прошло. Я его привела в порядок и положила отмокать рубашку, – всегда помни, моя дорогая, что от крови помогает только холодная вода, – а он на кухне ест силлэбаб[39]. Если поспешишь, тебе тоже останется. Стивен, Джек в ярости. Он ждет тебя уже почти пять минут, чтобы показать пруд. Я как раз собиралась тебе напомнить.

– Да благословит тебя Бог, милая, – воскликнул Стивен, целуя ее. – Я совсем забыл об этом.

Направляясь к большому пруду, где тем летом видели скопу и куда суровая зима могла привести с севера случайную черноклювую гагару, они увидели капитана Гриффитса, который ехал по своему обычному маршруту и осматривался по сторонам. Заметив, как они выходят из кустов, он повернул коня.

– Черт возьми, – сказал Джек. – Нам придется еще раз разговаривать с этим субъектом.

– Доброе утро, Обри, – сказал Гриффитс, прикоснувшись к шляпе в сторону Стивена, который ответил ему тем же. – У вас есть какие-нибудь новости из эскадры?

– Ни слова.

– Это удивительно, при таком сильном и устойчивом юго-западном ветре, который почти не меняется. От Уэсана можно за день быть здесь... Я слышал, что в среду состоится бой между вашим рулевым и моим главным егерем. Вы там будете?

– Пока не знаю.

– Боюсь, что сам не смогу его посетить: мне нужно ехать в город на встречу комитета. А вы ее посетите?

– Скорее всего.

– Несмотря на большинство? Что ж... – Он покачал головой. – Но вернемся к поединку: я проявляю к нему живейший интерес и готов поставить на своего бойца любую сумму, которую вы только пожелаете назвать, ставлю семь к пяти.

– Вы очень любезны, сэр, – ответил Джек. – Но в данном случае я не буду делать ставку.

– Как вам угодно, как хотите. Полагаю, вам виднее. Хотя, – добавил он, поворачивая лошадь. – Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

В среду они снова были у пруда, на дальнем берегу, – дальше, чем Дандас захотел бы пойти, пока не начнут появляться утки, и когда Джек принялся чинить засидку на краю тростниковых зарослей, пытаясь сделать ее почти неотличимой от окружающих растений, как Хардинг показал ему много лет назад, он сказал:

– На днях этот господин болтал о тех, кто не рискует. Я не могу вам передать, какие риски приходят мне в голову, когда я думаю: одно неудачное падение какой-нибудь несчастливой лошади, или у почтовой кареты отвалится колесо, кто-то собьется с пути, и тогда моя поездка в Лондон приведет меня туда к шапочному разбору и я не успею к заседанию комитета в пятницу. Сегодня я стараюсь быть очень спокойным, чтобы отправиться в путь, как говорится, в ясном уме и трезвой памяти. Я даже не ходил на "Сковородку". Я был абсолютно спокоен. И все же я не понимаю, как это... – Он помолчал немного, а затем тоном цитирующего афоризм человека продолжил: – Сердцем чую, что...

– Нутру не прикажешь?[40] – предположил Стивен.

– Нутру не прикажешь... – нахмурился Джек. – Проклятье, опять вы меня путаете. Короче говоря, чует мое сердце, как вы понимаете.

– Говорят, что это чрезвычайно сложный орган.

– И меня беспокоят самые разные вещи. Скажите, Стивен, вам не показалось что-нибудь странным в манере разговора этого господина?

– Мне показалось, что он более явно лукавил, чем раньше; и я отметил, с каким ударением он упомянул постоянство ветра со стороны блокирующей эскадры. Если я не ошибаюсь, отношения между вами и капитаном Гриффитсом не такие, чтобы он сворачивал с пути, чтобы узнать у вас новости?

– Нет, конечно. Обычно мы лишь обмениваемся формальными любезностями. Никаких приглашений не бывает ни с той, ни с другой стороны, с тех пор как я вернулся домой и сказал, что категорически против их плана огораживания и не только не буду подписывать петицию, но изо всех сил буду выступать против нее.

– Повлияло ли это на нашего адмирала, лорда Странраера? Я имею в виду, на его отношение к вам?

– Не могу сказать определенно. Я его едва знал до того, как "Беллону" передали под его начальство. Но, как я вам уже говорил, он с самого начала был настроен против меня, как против тори, члена парламента от военно-морского флота и сына моего отца.

– Еще один вопрос, Джек: о больших ли суммах идет речь?

– Я не изучал проект подробно, но полагаю, что со временем прибыль будет значительной. Им пришлось бы потратить очень значительные суммы на создание изгородей, рытье канав, осушение и, прежде всего, расчистку, но часть этой общинной земли, если ее будут обрабатывать люди с капиталом, даст отличные урожаи зерна и корнеплодов; а благодаря каналам, проложенным через влажную низменную часть пустоши, через несколько лет это были бы превосходные пастбища. В конечном счете, я полагаю, все это предприятие окупилось бы сторицей. Они неплохо бы заработали.

– То есть это суммы, ради которых люди могут пойти на крайности?

– Думаю, здесь дело не только в деньгах: во-первых, это очень высокое положение человека, владеющего несколькими тысячами акров больших полей с живой изгородью и канавами, – идеальная местность для охоты, если вам она нравится. И, прежде всего, это земля, населенная несколькими крупными фермерами-арендаторами, заботящимися о сохранении своей аренды, и множеством почтительных сельских жителей, которые должны делать то, что им говорят, и принимать то, что им дают, или идти в приход за милостыней. Человек, занимающий такое положение, является таким же автократом, как и капитан военного корабля, но без одиночества, ответственности, жестокости врагов и опасностей открытого моря. С другой стороны, есть удовольствие от того, что ты можешь добиваться своего, несмотря на все сопротивление. И было бы справедливо добавить, что они думают, – или их убедили так думать, – что все это делается для блага страны.

– Судя по репутации лорда Странраера, могли бы вы сказать, что он человек, чья любовь к своей стране, высокое положение в обществе и, между прочим, возможность значительно увеличить его состояние могли бы побудить его изменить общепринятым нормам морали ради достижения этого блага?

– Я не стал бы этого утверждать. Я очень мало о нем знаю. На флоте у него репутация хорошего моряка и сторонника строгой дисциплины, но я не думаю, что его очень любят. У него было мало возможностей проявить личную храбрость, но, насколько я знаю, в ней никто никогда не сомневался. До недавнего потока призовых денег, которые он получил как обладатель адмиральского вымпела, – вы ведь знаете, Стивен, не так ли, что даже сейчас, после реформ Малгрейва[41], адмирал по-прежнему прикарманивает треть призовых денег своих капитанов, хотя он может находиться в порту за тысячу километров от места сражения? Так что, если у него в подчинении несколько удачливых, активных, предприимчивых капитанов фрегатов, он очень скоро может разбогатеть.

– Несправедливо, очень несправедливо. Хотя, когда вы поднимете свой вымпел, возможно, вы будете на это смотреть по-другому.

Джек бросил на него озадаченный взгляд, но продолжил:

– До этого он был небогат, и даже сейчас он держит очень скромный стол, – Он на мгновение задумался. – Нет. Судя по его не слишком привлекательной внешности, я бы никогда не сказал, что он из тех, кто творит зло ради общего блага; но, по правде говоря, Стивен, чем старше я становлюсь, тем меньше доверяю собственным суждениям. Я так часто уже ошибался.

– Даже я совершал ошибки, – печально покачав головой, отозвался Стивен, но Джек уже думал о другом. Он остановился и приложил руку к сильно изуродованному в боях уху.

– Слышите? – спросил он. – Они забивают столбы, чтобы сделать ринг на "Сковородке".

Когда с ранним обедом в Вулкомбе было покончено, мужчины выпили всего по бокалу портвейна, после чего Джек сказал брату:

– Филип, ты не мог бы принести за нас в извинения в гостиной? – Но, прежде чем тот успел ответить, он продолжил: – Нет, черт возьми. Я сам это сделаю.

– Дамы, – сказал он. – Я прошу вас извинить нас. Стивену и Хинеджу так не терпится, что я больше не могу их сдерживать, и как хозяин дома я тоже не вправе их ограничивать. Они говорят, что было бы неуважением к благородному искусству не присутствовать при первом обмене ударами, и в любом случае доктор должен быть там, чтобы при необходимости оживить любого из погибших.

– Они так спешно глотали еду, – сказала Диана, когда за ним закрылась дверь. – что я удивилась, что нам вообще позволили закончить обед.

– Но, по крайней мере, мы можем спокойно выпить кофе, – сказала Софи. – но сначала мне нужно переодеться. Если я сразу не выведу это винное пятно, оно никогда не отстирается; а потом я смогу с чистой совестью штопать чулок.

– Как же они любят эти бои, – сказала Диана, когда она снова спустилась вниз. – Полковник Вильерс, у которого я гостила в Ирландии, когда Стивен был в плавании, – помнишь, он приезжал, Кларисса?

– Конечно, помню. Такой видный пожилой джентльмен, и очень добрый.

– Так и есть, хотя он уже очень ослаб. И все же, несмотря на это, он и его не менее пожилой друг со времен службы в Индии поехали за восемьдесят километров, чтобы посмотреть на схватку между двумя известными бойцами, Кабаном Айки и Тупицей Берком. Вернулись они в отличном настроении, все охрипшие от крика.

– Да, восемьдесят километров – это немало... – начала Софи.

– Прошу прощения, мэм, – сказала кухарка, невысокая, плотная женщина, которая теперь, когда прислуги в доме стало меньше, приобрела гораздо большее значение. – Кухонный насос не подает воду, а как я могу сварить пудинги для капитана без воды? А тем более пудинг с вареньем, который любит мастер Филип?

– А почему он не подает воду, миссис Пирс? – спросила Софи встревоженно. – Не могло же еще пересохнуть?

– Потому что ось сломалась, – сказала миссис Пирс, сложив руки на груди.

– А отчего она сломалась?

– Я никогда ни на кого не жалуюсь, мэм, но, возможно, кто-то крутил ручку, хотя ему и говорили, что так не надо делать.

– А, понятно, – сказал Софи. – Ну, попроси кого-нибудь поставить новую ось.

– Храни вас Бог, мэм, – ответила миссис Пирс. – ни в доме, ни в саду, ни на конюшне ни одного мужика не осталось. Даже бедный старый Хардинг туда поковылял, несмотря на все свои костные мозоли, ведь ему тоже не терпится увидеть это ужасное смертоубийство.

– Ну, не может же быть все так плохо, – вскрикнула Софи.

– Еще как может, и будет, мэм. Этот егерь, Черный Эванс, как его называют, так жестоко избил Уильяма нашей бедной Хетти, из-за каких-то жалких кроликов, что с тех пор он уже никогда не был прежним, и его жена говорит, что и не станет. Говорят, что это сущий дьявол и он должен был биться с самим Томом Криббом, но его дисквалифицировали за то, что он дрался не по правилам и выбил сопернику глаз. Правый глаз. Генри, молодой ученик кузнеца, с ним как-то поссорился, о, Боже ж мой... – Миссис Пирс появилась в доме еще до рождения Софи; она была ценной работницей, хорошо готовила, но была очень разговорчивой, и прошло много времени, прежде чем Софи смогла разобраться в ее рассказах о всяких ужасах и убедить ее воспользоваться насосом для молока до тех пор, пока не вернутся мужчины, чтобы заменить сломанную ось. – Очень хорошо, мэм, – сказала она, но, задержавшись с дверной ручкой в руке, добавила: – Я очень надеюсь, что мистера Бондена не принесут домой без чувств на окровавленном плетне, как беднягу Хэла.

Дверь наконец закрылась. Софи взяла чулок и тут же вернулась к своей мысли.

– Да, конечно, – сказала она. – Восемьдесят километров – это большой путь. Но когда я думаю о том расстоянии, которое Джеку предстоит проехать сегодня ночью и завтра... О, как бы я хотела, чтобы это закончилось.

– Большую часть времени он будет ехать в почтовой карете, – сказала Диана. – И хотя это, может, и не пуховая перина, – я, кстати, терпеть не могу перины: мне нравится, когда под задницей у меня что-то действительно твердое...

– Ох, Ди... – вскрикнула Софи, густо покраснев и бросив тревожный взгляд на Клариссу, которая, к ее облегчению, не обратила на это никакого внимания. Кларисса была хорошей рукодельницей, увлеченной своей работой, а ее прошлое было таково, что вольные или даже неприличные высказывания не производили на нее никакого впечатления.

– ...и человек, который может спать на борту военного корабля, борющегося со штормом, определенно может спать и в почтовой карете. В любом случае, это не займет так много времени. Я помню, капитан Беттесворт рассказывал мне, что, когда он командовал "Курьезом" и вез депеши, он бросил якорь в Плимуте утром 7 июля и прибыл в Адмиралтейство в одиннадцать часов вечера восьмого. А Плимут почти в ста пятидесяти километрах к западу отсюда. Не волнуйся о Джеке, дорогуша. В наши дни на скоростном шоссе почтовая карета может творить чудеса. Ведь почтовая карета... – Она замолчала, потому что в этот момент во двор, громко цокая копытами и звеня сбруей, въехала четверка лошадей, везущая экипаж. Из кареты выскочил высокий молодой человек в морской форме с письмом в руке. – Боже мой! – воскликнула Диана. – это же Пэдди Кэллаган с тендера.

– Какого тендера?

– Как какого – тендера "Беллоны", конечно, дурочка. С "Рингла".

– О, Боже, – в ужасе прошептала Софи. – а я без чепчика. И в этом ужасном старом желтом платье. Прошу, займите его минут на пять, пока я приведу себя в порядок.

– Об этом не беспокойся, – сказала Диана. – Я знаю, с чем он приехал. Я поговорю с ним во дворе.

Она выбежала из комнаты, пересекла прихожую и достигла двери раньше слуги.

– Добрый вечер, мистер Кэллаган, – крикнула она. – Каким ветром вас сюда занесло?

– И вам доброго вечера, мэм. Отличным юго-западным бризом, так что можно два рифа брать, таким вот ветром, – сказал молодой человек, и его большое простодушное лицо (немного напоминавшее окорок) просияло, когда он увидел ее на верхней ступеньке лестницы. – Как приятно вас видеть, и я надеюсь, доктор в добром здравии? Но я привез приказы для капитана Обри, – Он поднял пакет. – и привез их так быстро, как только возможно. Я в первый раз в жизни ехал на почтовой карете. Капитан Дженкинс на этом настоял, чтобы "Рингл" мог поймать прилив; времени осталось совсем немного. Он ожидает на якоре в Вест-Бей.

– Увы, мой бедный мистер Кэллаган, капитан Обри уехал в Лондон по важному государственному делу, – Она спустилась по ступенькам и продолжила: – Но если вы отдадите мне письмо, я обещаю, что он получит его, как только вернется. Простите, если я покажусь негостеприимной, но я действительно считаю, что вам следует поспешить обратно в Вест-Бей, чтобы шхуна могла сразу же вернуться к кораблю, не пропустив этот самый прилив. Нельзя терять ни минуты.

Молодой человек, помощник штурмана, выглядел смущенным, сильно встревоженным и ни в чем не уверенным; она взяла пакет у него из рук, усадила его обратно в карету и крикнула:

– Эй, форейтор, поворачивай живей и скачи обратно. А вы, мистер Кэллаган, передайте, пожалуйста, мои наилучшие пожелания капитану Дженкинсу.

Когда карета выехала из ворот, она стояла на ступеньках, держа в руках конверт.

– Диана, – позвала Софи из прихожей тихим, потрясенным голосом. – как ты могла так говорить? Ты же знаешь, что он на "Сковородке".

– Пойдем-ка в гостиную, милая, – пригласила Диана и, закрыв за ними дверь, продолжила: – Пришел тендер с приказом Джеку немедленно вернуться на свой корабль. Он бы ужасно расстроился, если бы пропустил это заседание комитета и потерял общинную землю.

– Но он никогда не простит нам обмана.

– Нет, дорогуша, – сказала Диана. – И первое, что мы должны сделать, – это послать ему сообщение, чтобы он не возвращался домой, а ехал прямо в Вутон и брал экипаж оттуда.

– Нам же некого посылать, – сказала Софи. – Там такая грубая компания, что отправить кого-нибудь из горничных просто невозможно. Там сейчас настоящий цыганский табор, а в "Герб Обри" и в "Козел" с раннего утра привозят бочки с пивом.

– Я поеду, – сказала Кларисса. – Я не так сильно заметна, как вы обе, и когда я подойду к краю толпы, я смогу позвать кого-нибудь из наших и попросить доктора прийти. Я надену высокие сапоги и старый палантин.

Остальные посмотрели на нее.

– Пожалуйста, возьми Грима, – сказала наконец Софи, встревоженная и пристыженная.

– Да, но только с удушающим ошейником, – сказала Диана, которая видела, как мастиф из конюшни бросался на чужаков. – Я его ему надену, пока ты будешь собираться, – Она говорила это с довольно спокойной совестью: в этом доме и во всей деревне Клариссу считали приживалкой; ее присутствие на "Сковородке" было бы гораздо менее заметно; ее план был лучше, чем любой другой; и хотя собой Диана не могла гордиться, она отдавала должное Клариссе за находчивость.

– Ты не побоишься всех этих грубых мужиков? – спросила Софи, когда Кларисса спустилась вниз.

– Нет. Насколько я знаю, за исключением простой грубой силы, они ничем не более опасны, чем мы сами. На самом деле, даже меньше, поскольку большинство из них строго придерживается правила "кобель сучку не кусает", в то время как к нам это не относится.

Первым впечатлением Стивена от боксерского поединка действительно была простая грубая сила. Судья, известный трактирщик из Бридпорта[42] и сам бывший боксер, вызвал бойцов на середину огороженной веревкой площадки; оба были раздеты до облегающих штанов длиной до колен и удобных туфель. Они встали по обе стороны от него: Бонден, все еще загорелый после плавания и немного выше ростом, с косицей, туго стянутой вокруг головы (повязки были запрещены, так как слишком походили на защиту), и Эванс, который был шире в плечах, тяжелее, с мертвенно-бледной кожей, за исключением тех мест, где ее прикрывали густые черные волосы. Ни у кого из них не было времени на тренировки, но оба были в хорошей форме: крупные, сильные мужчины. Судья назвал их имена под одобрительные возгласы с обеих сторон и, хрипло прокричав ритуальные слова, отправил каждого в свой угол, провел отметку на зеленом ровном газоне, отошел за канаты и крикнул:

– А теперь начинайте, господа, и пусть победит сильнейший.

Под одобрительные крики всех собравшихся – большинства мужчин и мальчишек по меньшей мере из семи деревень и всех окрестных ферм, – соперники вышли к отметке.

Видно было, что руки друг другу они пожимать не собирались. С мгновение они пристально смотрели друг на друга, сделав несколько легких ложных движений головой и телом, и в тот же момент обменялись сериями сильных ударов по голове и корпусу, большинство из которых были блокированы, а затем сошлись вплотную, проверяя вес и силу друг друга.

– Это больше похоже на борьбу, чем на что-либо другое, – сказал Стивен. Он, Джек, Дандас и Филип сидели на склоне холмика за углом Бондена. – Смотрите, этот отвратительного вида волосатый громила схватил Бондена за руку.

– Он пытается бросить его через спину, схватив за руку и туловище, – сказал Джек.

Так оно и было, – действительно смертельно опасный, но неудавшийся прием, потому что, внезапно повернувшись, Бонден сам швырнул Эванса вперед, и тот рухнул лицом вниз.

– Прыгай на него! Ломай его скорее! Врежь ему по яйцам! – ревели болельщики из Вулкомба по обе стороны от Джека и выше по склону холма. Но Бонден только кивнул, улыбнулся и вернулся в свой угол, где присел на колено к своему секунданту, – Тому Фарли, бывшему товарищу по кораблю, который пришел с капитаном Дандасом, – в то время как второй, почтенный Киллик, вытирал губкой кровь с его лица: даже пришедшийся вскользь удар рассек ему бровь. Он дышал довольно часто, но выглядел бодрым и собранным, и когда судья объявил время, он вскочил так резво, как только могли пожелать его друзья, встретил Эванса у отметки и мгновенно нанес ему серию ударов, обходя его защиту, слева и справа в голову – удары, которые тот переносил с видимым безразличием, хотя пошатывался и обливался кровью. Эванс снова подошел вплотную, и опять последовала долгая, упорная борьба за более выгодную позицию, пока Бонден, наконец, не разорвал дистанцию, сначала отскочив назад, а затем прыгнув вперед и проведя мощнейший удар левой, который мог бы положить конец поединку, если бы попал в цель. Но на удивление быстро для такого грузного человека Эванс сместился сантиметров на пятнадцать влево, и уже Бонден, поскользнувшись на траве, упал под насмешки с дальнего конца "Сковородки", где друзья егеря и более зависимые арендаторы капитана Гриффитса сидели вместе с историческими противниками Вулкомба, уроженцами деревень Холт, Вулкомб-Мейджор и Стипл-Манстед.

Только в третьем, а особенно в четвертом и пятом раундах Стивен начал понимать, что здесь дело решает не просто грубая сила, а что-то гораздо большее. Оба бойца были серьезно избиты, но дрались с большим пылом; они уже не раз проверили друг друга на прочность; и хотя Бонден двигался быстрее противника и боксировал более хитро, удары Эванса, особенно по корпусу, были намного тяжелее. В какой-то момент они сошлись лицом к лицу в середине ринга, нанося друг другу удары с необычайной быстротой и силой, но он заметил, что почти все удары, которые он мог заметить, отражались противником; действительно, несмотря на кажущийся хаос движений рук и ударов, все это не так уж и отличалось от схватки фехтовальщиков: почти мгновенное предвидение атаки, отскок назад, блок и молниеносная контратака.

Он сидел там, наблюдая, как они кружат, маневрируют, обрушивают друг на друга шквал ударов, сближаются и борются, сцепившись, или расходятся для новой атаки; он смотрел за боем под ясным светом, падавшим с высокого, затянутого пеленой неба, под рев противоборствующих групп болельщиков, – казалось, они были на арене маленького провинциального римского городка, – и он уже был так же возбужден, как и все остальные, и призывал своего старого друга и товарища по плаваниям сделать финальный рывок и победить, крича ему что-то, хотя и свой голос едва мог расслышать из-за страшного шума вокруг.

Два затяжных раунда, продолжавшиеся по десять минут каждый, и следующий за ними закончились нокдауном, первые два в пользу Бондена; но ни один из них не был по-настоящему ошеломляющим, хотя после второго нокдауна секундант Эванса помогал ему вернуться в свой угол. Третий нокдаун последовал после короткой схватки, во время которой Эванс сократил дистанцию, подставил Бондену подножку и повалил его навзничь, а потом намеренно упал на него и, под громкие вопли неодобрения, ударил коленями в то место, где он мог нанести наибольший вред. Под оглушительный рев толпы о нарушении правил оба судьи у ринга посмотрели друг на друга и на рефери, который согласился с одним из них, что бой должен продолжаться, хотя при этом покачал головой. Киллик и Фарли вернули Бондена в угол и привели в чувство, как могли, и, когда был объявлен следующий раунд, он довольно резво вышел к отметке.

К этому моменту оба бойца были сильно избиты: лицо и уши Эванса были покрыты кровью, а его левый глаз был почти закрылся; а Бонден, хотя и не показывал виду, тоже получил во время схватки серьезный урон, и по его позе и дыханию Стивен понял, что у него могут быть сломаны два или три ребра. Сказалось и недостаточное время на подготовку к бою, и, словно по молчаливому согласию, в следующем раунде они рано схватились на ближней дистанции, не столько нанося удары, сколько стремясь захватить соперника для решающего броска, или, по крайней мере, стараясь сохранить силы.

Поединок продолжался уже сорок минут (Стивен, наблюдая за тем, как они задыхаются в своих углах между раундами, не мог поверить, что они могли продержаться так долго), и оба уже были очень измотаны, а костяшки пальцев Бондена были разбиты до костей.

Во время этого медленного, зловещего танца, сопровождавшегося тяжелыми стонами крайнего напряжения сил, кровь из рассеченного лба затуманила зрение Бондена, и он позволил оттеснить себя в дальнюю часть ринга, почти к канатам нейтрального угла, где массивный корпус Эванса скрыл его от глаз судей. Тут он почувствовал внезапную перемену в напряжении сжимающих его рук, услышал очередной тяжелый вздох, и коварное колено яростно устремилось ему между ног. Он дернулся назад прежде, чем удар достиг цели, оторвался от Эванса и нанес ему два страшных удара, не таких размашистых, так как он был прижат к канатам, но прямо в незащищенное лицо. Он почувствовал, как под его кулаком ломаются зубы, услышал животный вопль боли и ярости, и его прижала к канатам огромная, волосатая, потная туша. В жестоком захвате его голова оказалась под верхним канатом, туго замотанные волосы растрепались, и когда он бросился в ринг, чтобы закончить бой, Эванс схватил его за косицу обеими руками и из последних сил ударил головой об угловую стойку, а потом повалился сам.

В тишине, которой сменился оглушительный рев толпы, секунданты унесли своих бойцов прочь; но когда был объявлен следующий раунд, друзья Эванса могли просто подтолкнуть его – шатающегося, полуослепшего, ничего не понимающего, – к отметке в центре ринга, а вот Киллик и Фарли и этого не могли сделать.

Бонден лежал на спине, лицом к безмятежному небу, и Стивен, склонившись над ним, сказал:

– Не бойтесь, Джек. Конечно, у него сотрясение, но кости черепа целы. Он может быть без сознания несколько часов или даже дней, но затем, с Божьей помощью, ваш рулевой очнется. Эй, Киллик, найди плетень! Его нужно отнести в дом и положить в темной комнате.

Позади них разгорелась потасовка между людьми из Вулкомба, которые клялись, что последний прием был нечестным, и теперь уже не таким уверенным в себе меньшинством, включавшим друзей егеря и их сторонников. Но Киллик и какой-то пастух притащили плетень, и маленькая печальная процессия направилась к Вулкомбу, не обращая внимания на новую битву.

– Разве это было честно? – тихо спросил Стивен, когда они отошли немного подальше.

– Ну, на тоненького, так сказать, – сказал Дандас. – Джентльмен Джексон хватал Мендосу за волосы, когда победил его в 97-м... а это, конечно, миссис Оукс идет по дорожке с собакой из конюшни?

Так оно и было на самом деле, и целый ряд признаков – ее несколько нерешительная поза, выбранный ей невероятный маршрут и многие другие, едва поддающиеся определению, – пробудили в Мэтьюрине разведчика. Воспользовавшись вынужденной медлительностью носильщиков, он поспешил вперед; Кларисса полностью доверяла ему и подробно рассказала, что произошло, употребив для этого не более десяти слов.

– Позвольте мне этим заняться? – спросил он. Она кивнула, и он вернулся к остальным. – Джек, – крикнул он еще издалека. – с прискорбием должен сообщить, что произошло досадное недоразумение, и карета, которую вы будете делить с мистером Джаддом, была заказана в Вутон; в данный момент она ждет там, и он просит вас немедленно присоединиться к нему.

Джек не всегда сразу улавливал суть длинных, замысловатых и даже полностью вымышленных историй Стивена, но он хорошо знал своего друга и мог лучше большинства других людей истолковать определенную неподвижность его взгляда; и он смутно помнил, что мистер Джадд был одним из самых важных и опытных чиновников Уайтхолла, а потому без колебаний ответил:

– Проклятье, мне нужно сейчас же ехать, – И он обратился к Клариссе: – Большое спасибо, что ты пришла. Пожалуйста, передай от меня привет Софи и скажи ей, что я очень сожалею, если эта ошибка произошла по моей вине, а, смею предположить, так оно и было.

– Я пройду с вами метров двести, – сказал Стивен. – но не больше, так как должен быть с пациентом.

Пока они шли, он рассказал ему все новости, и Джек воскликнул:

– Боже, благослови Диану и миссис Оукс, эту прекрасную женщину; я уверен, Софи тоже об этом подумала бы, но позже: ей не занимать ни решительности, ни мужества, но, вероятно, она не так быстро соображает. Этот удар надо нанести с полулета. Благослови их Господь, я бы ни за что на свете не пропустил заседание комитета, а что касается блокады, то на данном этапе войны три-четыре дня ничего не решают, и мои кости в порядке[43], – Помолчав, он добавил: – И все же, Богом клянусь, хотел бы я уезжать без этого проклятого дурного предзнаменования. Такие вещи могут совсем выбить человека из колеи. Ведь с этим егерем было покончено: он бы и одного раунда не продержался. И даже если бы он вышел к отметке, Бондену достаточно было лишь толкнуть его, чтобы он упал и больше не поднялся.

Стивен давно знал, что бесполезно бороться со этой слабостью обычных суеверий: ни один моряк, которого он когда-либо знал, даже самый выдающийся, даже полный адмирал во всем великолепии золотых галунов, в таком случае никогда бы не поддался доводам рассудка, какими бы красноречивыми они ни были. Поэтому он остановился и сказал:

– Прощайте, дорогой Джек, и пусть вам сопутствует удача во всем. Мне нужно быть с пациентом.

– Вы же не опасаетесь за его жизнь, Стивен? – спросил Джек, серьезно глядя ему в глаза.

– Нет. Храни вас Бог.

– Еще кое-что. Как вы думаете, они хотели меня испортить?

– Не уверен, что знаю это выражение.

– Ну, разумеется. Прошу прощения. Это народное словечко я впервые услышал, когда разводил лошадей в Эшгроуве: всякий сброд, околачивающийся возле скаковых конюшен, Ньюмаркета и так далее, использует его, когда они говорят, что с лошадью что-то сделали, чтобы она плохо бежала, и вы можете смело ставить на то, что она проиграет. Не так давно одного такого мошенника по имени Доусон даже повесили. Я хотел сказать следующее: как вы думаете, Гриффитс и его дядя, наш командир, прислали мне этот приказ срочно следовать к эскадре, чтобы помешать мне присутствовать на заседании комитета?

– Меня бы не удивило, если бы так поступил Гриффитс, но поскольку я никогда не видел лорда Странраера, я не могу составить о нем никакого мнения.

– Вы правы. Глупый вопрос. Но, надеюсь, вы увидите его в воскресенье. Я собираюсь вернуться в пятницу, в субботу отправиться в Торбей, и там мы обязательно найдем какое-нибудь судно, входящее в эскадру, которое доставит нас туда, возможно, к воскресенью. Они же всегда заходят в Торбей, как вы знаете.

– Тогда до пятницы, и да хранит вас святой Патрик.

Немного найдется более разносторонних святых, чем Патрик, и Джеку сопутствовала удача и в парламентских делах, и на обратном пути, до самого последнего этапа, когда одна из лошадей потеряла подкову недалеко от Труггетс-Хэтч, – деревни, из которой был бы хорошо виден сам Вулкомб, если бы между ними не возвышался холм. Пока они ждали в "Голове короля и восьми колоколах", а кузнец раздувал свои меха, Джек сидел у стойки, где заказал кружку эля.

– Что ж, сквайр, – сказал хозяин, ставя ее перед капитаном и вытирая стол. – позвольте спросить... – Он хорошо знал Джека; у него была сестра, вышедшая замуж за одного из поселян, кормившихся с общинной земли в Симмонз-Ли, так что у него был интерес, хоть и не прямой, и все же он колебался, пока не увидел, как над кружкой появляется сияющее лицо капитана Обри, на котором безошибочно угадывалось выражение удовлетворенного желания промочить горло. – ...позвольте спросить, как все прошло?

– Мистер Эндрюс, лучшего и желать нельзя было. Петиция об огораживании была отклонена как из-за недостаточного числа голосов, так и, прежде всего, из-за прямого и твердого несогласия лорда поместья. Так что нашей пустоши ничего больше не угрожает, и мы и дальше сможем ей пользоваться.

Хозяин громко рассмеялся от удовольствия и, вытерев руку о штаны, протянул ее Джеку.

– Поздравляю вас с победой, сэр. Теперь этот черноусый утрется; наши парни прошлись по его фазаньим угодьям в ночь после того грязного, проклятого Богом боя, и я осмелюсь сказать, что, когда они услышат об этом, они и его оленям спуску не дадут. О, сэр, могу я сказать Тому, сыну моей сестры и Хокинса? Она так обрадуется. Она очень волновалась, вся измучилась, исхудала и побледнела: у них ведь ни клочка бумаги, подтверждающего их права, хотя Хокинсов в нашем приходе десятки, – Его голос доносился уже из глубины дома: – Том! Том! Том! Садись на свою кобылу и скорее сообщи маме, что все хорошо. Капитан показал этим ублюдкам.

Кляча Тома хоть и не была шхуной "Летучие детки"[44], а бежала в своем странном темпе, которому трудно подобрать название, прижимаясь животом к самой земле и сверкая копытами, но все же она добралась до Вулхэмптона задолго до того, как кузнец из Труггетс-Хэтч подогнал и закрепил подкову, так что, когда карета Джека добралась до деревни, обе стороны улицы были забиты восторженными жителями, многие из которых хотели пожать ему руку, в то время как другие говорили, что были уверены, что все так и закончится; но большинство довольствовалось криками "Старый добрый капитан Джек" или "Ура, ура, ура". И когда Джек добрался до своего дома в Вулкомбе, вся его семья и домочадцы стояли рядами на широких ступенях, как в сцене, завершающей пьесу со счастливым концом на Друри-Лейн[45], за исключением того, что ни один легально действующий театр никогда бы не выставил такую чумазую пару детей, как Бригита и Джордж: девочка, унаследовавшая бесстрашное отношение своих родителей к лошадям, показывала своему кузену, как убирать навоз в конюшне, в которой великолепная временно одолженная упряжка проводила все свободное от поездок миссис Мэтьюрин по сельской местности время. Перецеловав всех женщин вокруг, Джек пожал забинтованную руку Бондена и тихим голосом, подходящим для такого избитого человека, сказал:

– Ну что, Бонден, надеюсь, ты чувствуешь себя сносно? Я и не надеялся так скоро увидеть тебя на ногах после того грязного боя.

– Капитан говорит, что надеется, с тобой все в порядке, – сказал Киллик тоном, который, по его мнению, больше подходил для человека, недавно лежавшего без сознания. – И ничего не болит.

Бонден осторожно опустил голову и пробормотал что-то, что Киллик перевел как:

– Он говорит, что тому убл... второму парню пришлось еще хуже, и на него уже все рукой махнули.

Все они прошли в прихожую, а оттуда в переднюю гостиную, где Падин отозвал детей в сторону и повел их умываться; но даже при этом рассказ Джека о его триумфе в Лондоне не был таким открытым и искренним, каким он мог бы быть, если бы присутствовало меньше людей. Так же скованно себя чувствовала и Софи, которая вручила ему приказ вернуться на корабль, "который пришел после того, как ты уехал", как она выразилась, покраснев при этом.

И все же, несмотря на то, что Джек был вынужден сдерживаться в выражениях, он говорил довольно свободно и с растущим удовольствием. Он отмахнулся от письма, сказав только:

– Да, дорогая, мне об этом известно. Я завтра поеду на почтовой карете в Торбей со Стивеном, если он сможет, или послезавтра.

– Никакой почтовой кареты, – сказала Диана. – Я сама отвезу вас в экипаже Чамли, а если генерал Харт сдержит свое слово, то с его запасной парой мы поскачем в карете, запряженной шестеркой. Поедем, как полагается! Я всегда мечтала проехать на шестерке по английскому шоссе.

– А раньше ты разве не правила шестеркой? – с тревогой спросила Софи.

– Конечно, правила, но в Индии. И пару раз в Ирландии, в экипаже Неда Таафа, – добавила она, кивнув Стивену.

– Мы были бы очень рады, – сказал Джек, поклонившись. – А теперь позвольте мне рассказать вам о комитете. Во-первых, как вы знаете, капитан Гриффитс в этих краях человек новый. У него в округе мало знакомых; он не знает о связях между более старыми семьями или о давней дружбе, перекрестных браках и так далее, и ни он, ни парламентский юрист, которого он нанял, не знали о том факте, что Гарри Тернбулл – мой двоюродный брат, и более того, дважды, с тех пор как он женился на Люси Бретт. И потом, он не состоит ни в одном приличном клубе и не осознает важности такого членства, – И Джек, и Стивен были членами клуба Королевского научного общества, что было довольно престижно; но они также состояли в клубе "Блэкс", что говорило об их проницательности, потому что, хотя это заведение и не могло похвастаться такой же ученостью, его члены были более дружелюбными, и иметь в нем друзей было очень полезно с точки зрения связей в обществе. – В кофейне я встретил Фрэнка Кроушея, члена парламента от Вестпорта; он сказал, что тоже был членом комитета, – я так понимаю, что их выбирали за готовность голосовать без лишних вопросов за позицию министерства, и было известно, что я воздержался, когда проходили слушания о бюджете военно-морского флота, что не придало мне популярности, – и он очень тактично и, как вы могли бы выразиться, ненавязчиво дал мне понять, что его сын выдвинут кандидатом на выборах и что он был бы очень благодарен, если бы я оказал ему поддержку. И он сказал мне, что в комитете есть еще несколько человек из "Блэкс", а также кузен Гарри. Этого еще не хватало, подумал я, ведь Гарри был в отвратительном настроении, проиграв полковнику Уэйли больше денег, чем ему хотелось бы; он разговаривал со мной едва ли не грубо, этот проклятый полковник его до нитки обобрал, последнюю рубашку забрал, подлец. Вы же знаете, каким грубым может быть Гарри Тернбулл: он, должно быть, дрался на дуэлях чаще, чем кто-либо другой в стране, очень опасный стрелок и чрезвычайно вспыльчивый человек. Поэтому, когда я вошел в зал заседания комитета и увидел, что он все еще выглядит таким же разъяренным, упрямым и кровожадным, мне стало не по себе; и хотя улыбки Кроушея и двух других членов "Блэкс" были ободряющими, у меня не было особых надежд, пока адвокат не начал обсуждение. Его тихий подобострастный тон не устраивал Гарри, который все время просил его говорить громче, ради Бога, говорить как христианин, а не мямлить про себя. В его молодости никто не мямлил, сказал он, и можно было разобрать каждое слово. Если бы в то время кто-то начал мямлить, его бы сразу за дверь вышвырнули. Затем появилась сама петиция: ее передали председателю, – им был, разумеется, Гарри, – и он начал зачитывать имена просителей и их статус: Гриффитс, некоторые из его друзей, некоторые из наиболее богатых фермеров. Потом он вдруг вскричал: "А где же пастор? А попечитель прихода?" "Последние пять лет настоятель был в отъезде по состоянию здоровья, сэр; говорят, что сейчас он на Мадейре, но не отвечает на письма, а викарий не может выступать от его имени". "А где тогда попечитель прихода? А лорд поместья? Это одно и то же лицо, я так полагаю. Почему его имени нет в списке?" Гриффитс покраснел и что-то прошептал адвокату. Тогда я встал и сказал: "Я попечитель прихода, сэр, и лорд поместья. Моего имени там нет, потому что я категорически против огораживания и против этой петиции". Гарри огляделся по сторонам, записал какие-то цифры на листке бумаги, а затем сказал Гриффитсу: "Что вы тут устроили, сэр? У вас хватает наглости подавать петицию с этим крайне незначительным большинством голосов по стоимости земли, когда вы прекрасно знаете, что обычно требуется три четверти или четыре пятых. И что еще хуже, гораздо, гораздо хуже, вы делаете это вопреки воле лорда поместья, статус которого в данном вопросе повыше вашего. В первый раз я с таким сталкиваюсь. Вы меня удивляете, сэр. Я просто поражен".

Все это время Киллик и дворецкий Мэнсон стояли за дверью. Из-за взаимной неприязни они с самого начала старались избегать друг друга, но жгучее любопытство и универсальное оправдание "За любым из нас могут послать" привели их к перемирию, и их уши были очень близко к двери в тот самый момент, когда миссис Пирс с негодованием протиснулась между ними и ворвалась в комнату.

– Мэм, – воскликнула она, держа в руках огромную рыбу. – я не могла докричаться до мужчин, я не могла послать горничную, а я должна узнать это сию же минуту. Если мне нужно готовить ее на обед, то я должна об этом узнать прямо сейчас. Судя по тому, когда били часы, ее принесли с четверть часа назад. Двенадцать килограмм, честное слово.

Все с восхищением смотрели на серебристого, трепещущего, свежевыловленного лосося, а на боку у него была карточка с надписью "Для нашего капитана с любовью от всех в "Гербе Обри".

Однако ночь, которая должна была стать столь же триумфальной, таковой не стала: непонимание, несвоевременность и обычная усталость сыграли свою роль, и Джек Обри, что бывало крайне редко, проснулся в дурном расположении духа. Он порезал подбородок, когда брился, и, вернувшись в спальню, услышал, как Софи, снимавшая сорочку, произнесла какое-то недовольное замечание, начала которого он не расслышал, но, когда она высунула голову, оно закончилось словами:

– ...эта миссис Оукс.

Джек не стал сразу отвечать, но, завязав шейный платок, сказал:

– Ты часто говоришь "эта миссис Оукс" таким тоном, будто воображаешь, что между нами случилось что-то неприличное, когда мы с ней были товарищами по кораблю. Даже если бы я был Гелиогабалом[46] или полковником Чартерисом[47], и то не случилось бы ничего предосудительного. Она проникла на борт без моего ведома с помощью одного из моих мичманов; я сразу же настоял на том, чтобы они поженились и даже подарил ей часть отреза того малинового шелка, который купил тебе на Яве, чтобы сделать свадебное платье. Возможно, в молодости я погулял немного, но я даю тебе свое святое слово, что я никогда не вел себя недостойно в море и никогда, ни при каких обстоятельствах не взглянул бы на жену одного из моих офицеров. Поэтому прошу тебя больше не назвать ее "эта миссис Оукс".

Софи покраснела так же густо, как ее яванский шелк, опустила голову и ничего не ответила, и крайнюю неловкость разрядил только звук колокольчика к завтраку, в который Джордж и Бригита, все еще в ночных рубашечках, изо всех сил зазвонили.

Диана, которая часто опаздывала, в данном случае проснулась вовремя. Позавтракав при свечах, они отправились в путь рано утром, когда на западе еще были видны звезды, а Венера клонилась к закату. "Погнали", крикнула Диана с козел, и экипаж плавно покатил прочь, а за ней последовала карета с Килликом и Бонденом, который был не в состоянии ехать снаружи, оставив на ступеньках печальную группу людей, которые махали руками, а некоторые даже плакали.

Мужчины тянули жребий, чтобы решить, кто будет сидеть рядом с Дианой на первом перегоне, и выбор пал на Дандаса, так что Стивен и Джек оказались внутри кареты, а главный конюх и мальчишка-слуга – сзади. Джек некоторое время молчал. Они с Софи довольно часто ссорились, – хотя, возможно, и реже, чем большинство супругов, – но никогда не делали этого при расставании. Правда, это было не такое уж большое расставание, – отпуска из блокадной эскадры у Бреста были довольно частыми, и письма ходили довольно быстро, – и к тому же, отношение Софи к Клариссе Оукс (лишь гостье, в конце концов) чрезвычайно раздражало его, тем более что в свое время у него было сильное искушение сбить Клариссу с пути истинного, ведь Джек был не из тех, кому целомудрие дается легко, и он с большим трудом взял себя в руки, – но сейчас он пожалел о своих словах. Наконец он сказал:

– Старый Хардинг считает, что лосося заказал Гриффитс и что его привезли в дилижансе, оставив в "Гербе", – в деревне говорят, он заказал обед на целых двадцать персон, – потому что ни в одном из наших ручьев никогда не водилась такая рыба. Но я надеюсь, что наши люди не перегнут палку.

– Молодые парни вчера взяли у него пару оленей, и егеря повсюду рыскали. Я слышал выстрелы.

– Да неужто? – воскликнул Джек и продолжил бы, но карета уже выехала на деревенскую улицу, и вокруг было полно тех самых молодых парней. Они начали кричать и махать руками, и лошади пустились вскачь. К счастью, генерал Харт не сдержал свое обещание предоставить дополнительную пару лошадей, но даже в этом случае у Дандаса возникло искушение перехватить поводья. Однако решительность на пылающем лице Дианы и те выражения, с которыми она осаживала лошадей, заставили его передумать, и вскоре упряжка уверенно поднималась на холм перед Мейден-Оскоттом. – Да, я надеюсь, что они не будут слишком забываться, – повторил Джек. – Красть чужих оленей, может быть, и очень интересно, но это действительно серьезное преступление, если вы предстанете за это перед судом, особенно если вы как-то маскировались, – а Билли Хесс, который только что бежал рядом с каретой, до их пор не снял что-то вроде юбки, и на лице у него видны следы черной краски, – и тем более, если вы были вооружены. Вы слышали выстрелы... Этот Гриффитс – злобный тип, слабак, вы бы видели, как он струсил перед Гарри Тернбуллом, но и жестокий. А еще это проклятое дурное предзнаменование, – Он мотнул головой в сторону кареты, в которой ехал бедняга Бонден, и погрузился в тревожные мысли, пока экипаж поднимался все выше и выше, а лошади, уже разогревшиеся, все сильнее налегали на упряжь.

На вершине холма он оглянулся, чтобы в последний раз взглянуть на Вулкомб, раскинувшийся далеко-далеко внизу, с его обширными общинными землями, деревнями и большим прудом, который уже посеребрил наступающий день.

– О, Боже мой, – воскликнул он, потому что там, за Вулкомбом, горели стога с сеном, и огромная пелена дыма тянулась на запад, подсвечиваемая снизу красным. Он опустил стекло, высунулся наружу и крикнул конюху, стоявшему позади: – Это что, рига Хордсворта, Джон?

– Это на земле мистера Гриффитса, сэр. На новом участке, который он взял, чтобы округлить свои владения вокруг главной фермы.

Они перевалили через гребень холма, и с дальнего склона уже ничего не было видно. Вскоре они были уже далеко, на ровном участке дороги перед гораздо более крутым спуском к Мейден-Оскотт и реке; Стивен и Джек услышали, как Диана понукает лошадей. Впереди виднелась двуколка, запряженная красивой гнедой кобылой, в которой сидели молодой человек с девушкой.

– Дандас, будьте добры, попросите их посторониться, – сказала Диана, и он окликнул двуколку своим капитанским голосом.

Девушка толкнула локтем молодого человека, который оглянулся, щелкнул кобылу кнутом и, пригнувшись, погнал ее вперед.

Постепенно карета обогнала двуколку, Диана была вся сосредоточена на управлении лошадьми, но впереди был поворот налево, и до него оставалось меньше двухсот метров.

– Дайте дорогу, сэр. Немедленно съезжайте на обочину, – крикнул Дандас со всем авторитетом, выработанным за двадцать лет в море. Его усилия вкупе с мольбами побледневшей девушки заставили молодого человека придержать лошадь, и он съехал одним колесом на поросшую травой обочину; карета пронеслась мимо, провожаемая взглядом, полным неприкрытой ненависти.

– Там почти метр запаса был, так что хорошо прошли, – сказал Стивен, расслабившись.

– Да, хорошо, – сказал Джек. – Очень хорошо. Но я опасаюсь моста в Оскотте. Диана ведь знает его?

– Само собой, она целыми днями колесила по всей округе: это ее любимое занятие. Но скажите, где же юный Филип?

– Ну, он остался дома, чтобы поклоняться миссис Оукс. Вы заметили его очарованный взгляд? Нет, конечно, вы ведь сидели рядом с ним. Хотя вы могли видеть, как он поднял ее салфетку и прижал к губам. Но все же этот мост – очень опасное место. Вы спускаетесь с очень крутого холма в центре деревни, и прямо перед вами оказывается мост, прямо слева от вас, там поворот без всякого обзора под углом в девяносто или даже сто градусов, и все это совершенно неожиданно. Вам придется резко поворачивать, а это чертовски узкий мост с низкой каменной стеной по обеим сторонам, и если вы не проскочите точно посередине, то врежетесь в угол и окажетесь в реке глубиной в семь метров, ведь там омут, и карета вас сверху накроет. Как думаете, может быть, вам стоит ей об этом сказать?

– Нет. Она прекрасно управляет экипажем, вы же знаете.

– Ладно, тогда я скажу, – решил Джек.

Стивен поклонился, и через мгновение Джек снова опустил стекло, высунулся наружу и примирительным тоном позвал:

– Кузина, эй, кузина, слышите?

Карета заметно замедлила ход.

– Что там еще? – спросила Диана.

– Просто я подумал, что, поскольку я, так сказать, местный житель, мне, возможно, следует сообщить вам об очень опасном мосту в Мейден-Оскотте. Но, может быть, вы и так о нем знаете?

– Джек Обри, – сказала она, – если вам не нравится, как я управляю этой каретой, берите сами эти чертовы вожжи и проваливайте.

– Нет, совсем нет, – воскликнул Джек. – Я просто подумал... – Лошади возобновили свой размеренный бег, а Джек откинулся на спинку сиденья. – Похоже, я ее обидел, – сказал он. – хотя говорил очень уважительно и вежливо.

– Вполне возможно, – ответил Стивен.

Спуск с холма становился все круче и еще круче. Показались первые дома, и очень скоро они оказались на главной улице, где Дандас покрикивал, чтобы с дороги поскорее убирали собак, кошек, ослов и детей, и лошади мчались гораздо быстрее, чем Диана позволила бы в другое время. Она натянула поводья именно так, как было нужно, чувствуя в руках каждое малейшей движение лошадиных морд, а внимательный взгляд был прикован к левому ближнему углу стены, пересекавшей мост, – стены, выщербленной бесчисленными транспортными средствами за последние четыреста лет. Бросив последний взгляд на ступицу ближнего к ней переднего колеса, она ослабила натяжение поводьев, цыкнула на ведущих коней и направила экипаж прямо на узкий мост, по которому он, на пядь разминувшись с камнем и не сбавляя хода, промчался на другую сторону.

Там, где Мейден-Оскотт-роуд, снова поднявшись и опустившись, соединялась с Эксетерским шоссе, она остановилась на знаменитом постоялом дворе у прелестного ручья и, пока остальные держали лошадей под уздцы, проворно спустилась вниз. Джек, стоя у нижней ступеньки, подал ей руку и сказал:

– Я прошу прощения, Диана.

– Не стоит, Джек, – сказала она с ослепительной улыбкой – она выглядела просто великолепно, раскрасневшись от свежего воздуха и возбуждения. – На ваших кораблях мне тоже не раз было не по себе. А теперь будьте добры, закажите номер, кофе, тосты и, возможно, яичницу с беконом, если у них нет ничего получше, – Господи, я бы не отказалась от приличного второго завтрака. Но сейчас мне надо передохнуть.

Джек распорядился, чтобы лошадей напоили и прогуляли взад-вперед, прежде чем немного покормить, и уже возвращался к своим друзьям перед гостиницей, когда услышал, что его окликают по имени. Это был Уильям Долби, за ним следовал Гарри Лавэйдж, оба его старые друзья (Лавэйджа называли "старым развратником"), они переходили дорогу от ручья, у них в руках были удочки, и оба выглядели совершенно счастливыми. И действительно, это было восхитительное утро и красивейшее место: бегущая среди гладких зеленых берегов вода, аромат свежескошенной травы и множество рассекавших воздух ласточек.

– Только посмотрите на наш улов! – воскликнул Долби, открывая свой мешок. – О такой форели можно только мечтать, чудесный денек!

– У меня одна была еще больше, – добавил Лавэйдж. – Вы должны с нами позавтракать. Ха, у нас там не только две рыбы и пять хлебов! Эй, Дик, – обратился он к официанту. – накрой для нас всех в "зале с дельфинами", пожалуйста.

Они медленно двинулись по переднему двору, восхищаясь рыбой, разговаривая о кларете, утках и наживке, и Лавэйдж сказал:

– И на обед будет достаточно, а если нет, мы наверстаем упущенное на вечерней ловле. На рыбной диете мужчины скачут, как кузнечики, ха, ха! С нами Нелли Клэпхем и ее младшая сестра Сью, такая жизнерадостная, веселая... – Он осекся и переменился в лице, потому что на крыльце стояла собиравшаяся присоединиться к ним Диана, и было совершенно очевидно, что она была не из тех женщин, с которыми он собирался разделить завтрак.

Они прервались, чтобы поприветствовать ее и представиться друг другу, и Стивен сказал:

– Дорогая, эти джентльмены пригласили нас позавтракать с ними и отведать самой лучшей форели, которую когда-либо видел свет. Но, возможно, ты устала после долгой дороги и предпочла бы посидеть в тишине, съев немного жидкой каши и, возможно, выпить совсем маленькую чашечку шоколада. Я бы не советовал сейчас сливки и сахар.

– Ну, вот еще! Я была бы очень рада отведать улов этих джентльменов в компании их подруг, которых я встретила на лестнице. Они показались мне милыми молодыми леди и так чудесно пели.

Завтрак вышел на славу. Молодые леди, обнаружив, что Диана не собирается важничать, вскоре преодолели свою застенчивость; форель была превосходной, беседа непринужденной и веселой, и в конце Нелли, сбегав наверх за маленькой гитарой, спела им песню, которую подхватили многие другие постояльцы гостиницы, в том числе и сияющий, едва узнаваемый Киллик у окна, в то время как Долби умолял Диану и ее компанию остаться на ужин, ведь у них будет знаменитый суп из зайчатины и тетерева из Сомерсета.

– Благодарю вас, сэр, – ответила она. – Я бы с радостью, но я обещала доставить этих джентльменов в Торбей, и я их доставлю, несмотря на определенную неуверенность со стороны некоторых членов экипажа.