Желтый адмирал

ГЛАВА ВТОРАЯ

Стивен Мэтьюрин всегда плохо спал, и с юности у него было много союзников в борьбе с бессонницей, которая приносила невыносимую скуку, а иногда и гораздо худшие страдания, ведь у него было очень ранимое сердце; наиболее очевидными были мак и мандрагора, а также настойка аконита, белены, дурмана, ползучего поручейника или дороникума. Но здесь, в убаюкивающей атмосфере Дорсета, даже три чашки кофе, выпитые после ужина, не смогли его взбодрить: он так дремал над картами, что, по общему согласию, Софи взяла его за руку и отвела к постели. Он проснулся на рассвете в состоянии удивительной легкости и совершенного расслабления, великолепно отдохнувший. В этом блаженном состоянии он лежал некоторое время, наслаждаясь, обдумывая недавние события и прислушиваясь к ровному дыханию Дианы и негромкому пению птиц, празднующих наступление дня.

Вскоре, бодрый и полный сил, он с бесконечными предосторожностями собрал разбросанную по полу одежду и туфли и отнес их в гардеробную.

– А, Стивен, это вы, – крикнул Джек из столовой, услышав его шаги на лестнице. – Доброго вам утра! Какая вы ранняя птаха! Надеюсь, вы хорошо выспались? Вчера вы выглядели очень уставшим.

– Чудесно, благодарю вас, просто отлично: я не помню, как добрался до постели, а когда проснулся, то вообще с трудом мог понять, где нахожусь. Как приятно ощущать, что хорошо выспался.

– Я в этом уверен, – сказал Джек, для которого это было обычным делом. Он налил доктору чашку кофе и продолжил: – Что вы скажете, если мы возьмем ружья и проверим, удастся ли нам подстрелить пару кроликов? А в болотистой лощине может попасться бекас.

– С превеликим удовольствием.

– Мы можем полноценно позавтракать, когда вернемся. Но прежде чем женщины встанут, давайте сначала быстро осмотрим библиотеку и зал правосудия. Я ими очень горжусь, а вы не побоитесь пыли или беспорядка.

Библиотека действительно была великолепным помещением, занимавшим почти весь второй этаж, с пятью выступами с окнами на юг и одним большим окном на восток; хотя утреннего света едва хватало, чтобы разглядеть что-то, кроме темных рядов одинаковых книжных шкафов, панелей и бесчисленных тусклых корешков за стеклом, длинных столов посередине, кресел с подголовниками у камина и нескольких связок пустых мешков, которых так стыдилась Софи.

– Мой прадед, судья, был заядлым любителем чтения, – сказал Джек. – и его прадед тоже: иногда это передается через поколения, как выносливость у лошадей. Если будет дождливо, вам понравится тут провести пару дней.

– Как и Клариссе Оукс. Она очень соскучилась по книгам.

– Я и не знал, что она ученая леди.

– Конечно, в ней нет ничего от "синего чулка", но она читает по-латыни так же легко, как по-французски, а по-гречески лучше, чем многие. И она очень любит библиотеки.

– Как вы думаете, она сможет научить Джорджа спрягать латинские глаголы?

– Она очень добрая женщина, несмотря на внешнюю сдержанность.

– Я попрошу Софи с ней поговорить. А пока давайте взглянем на зал правосудия и отправимся, иначе все кролики попрячутся. Мне жаль, что эта лестница в таком состоянии, – сказал он, когда они спускались. – Я надеялся сделать ее такой, какой она была, когда я был маленьким, и я собирался поставить на место панели в комнате моей матери, но прежде чем были начаты работы, у меня закончились деньги. А вот, – сказал он, открывая какую-то дверь. – и зал правосудия.

– Я не знаком с этим понятием, – сказал Стивен, оглядывая простую, официальную обстановку: большой стол, несколько стульев и скамеек напротив, стены, обитые самым простым дубом, без картин. – Что в ней происходит?

– Здесь мы занимаемся юридическими вопросами поместья, проводим заседания поместного и мирового суда и так далее. И когда я заседаю в качестве судьи, вот здесь стоит мой стул за столом, с высокой спинкой. То есть заседаю в качестве мирового судьи, если вы меня понимаете.

– Когда-то давным-давно вы сказали мне, что собираетесь прочитать проповедь команде корабля, поскольку на борту не было священника, но даже это не так удивило меня, как то, что я слышу сейчас, что вы судья, любезный, один из людей праведных.

– А, это, – небрежно сказал Джек. – Обри всегда были мировыми судьями, с незапамятных времен. Дело тут вовсе не в праведности. Осторожнее в дверном проеме: там чертовски коварная доска. Нет. Я смотрю на это, как на пустую трату времени, и это доставляет немало хлопот моим соседям, потому что я лояльно отношусь к браконьерам, ведь многих из них я знавал еще мальчишками. А вот здесь оружейная. У меня есть ружье работы Мэнтона[24], четырнадцатого калибра, которое вам подойдет.

Они прошли по коридору к задней части дома и вышли на конюшенный двор, где Хардинг ждал их с собакой.

– Мне пойти с вами, сэр? – спросил он.

– Нет, – ответил Джек. – ты подожди мастера Джорджа здесь и возьми его с собой за газетой. Но Бесс можешь отпустить с нами.

Косматая псина, похожая на спаниеля, услышала эти слова и бросилась к ним, дрожа от нетерпения и заглядывая Джеку в лицо, чтобы понять, в какую сторону они пойдут.

Они прошли по тем задворкам, где Джек был так счастлив в детстве, – конюшни, кладовая, каретный сарай на два экипажа, красивая стена из красного кирпича, у которой он так много часов подряд играл сам с собой в "пятерки", теплица, кухонный огород; они посидели некоторое время в гроте, и Стивен осмотрел свое ружье.

– Несомненно, это очень красивое охотничье ружье, – сказал он. – и прекрасно сбалансированное.

– Джо Мэнтон был им очень доволен. Он сказал, что у ложа самая красивая текстура, которую он когда-либо видел. И, Стивен, обратите внимание на запальное отверстие. Это платина, никогда не ржавеет и не забивается. Стреляет отлично.

– Клянусь честью, Джек, вам есть, чем гордиться. У меня вообще никогда не было ружья Мэнтона, не говоря уже о платиновом запальном отверстии, как бы чертовски богат я ни был.

– А разве вы сейчас не богаты, Стивен? – спросил он без малейшего намека на вульгарное любопытство, лишь с очень глубокой озабоченностью.

– Нет. Как вы знаете, я перевез свое состояние в Испанию, и там оно было конфисковано. Они узнали о моих делах в Перу. Но я не отчаиваюсь, Джек. У меня есть жалование судового хирурга, – которое, кстати, я давно уже не получал, – и мы собираемся избавиться от этого зловещего дома в Бархэме и снять маленький домишко где-нибудь в этих краях. Нет. Я вовсе не беден, но все равно никак не могу позволить себе платиновое запальное отверстие на ружье.

– Тогда мы с вами в одинаковом положении, брат мой. Не прошло и месяца после моего возвращения домой, как начали поступать судебные иски о незаконном захвате и задержании судов, неправомерном аресте и тому подобном, и все из-за того, что я захватывал работорговые суда, которые с помощью тех или иных юридических уловок могли считать себя защищенными. Большинство из них были отклонены сразу, но два или три были выиграны в суде, и хотя этот милый, добрый Лоуренс сделал все, что мог, мне вменили возмещение ущерба. Стивен, вы никогда не поверите, о каких огромных убытках может идти речь, когда дело касается морских перевозок и грузов. Мне было отказано в разрешении подать апелляцию по последнему делу, а еще как минимум два находятся на рассмотрении. Лоуренс поговорил с юристом Адмиралтейства, членом той же коллегии адвокатов, который сказал ему, что данные мне инструкции были совершенно четкими: они запрещали задерживать любое защищенное законом судно, и если, несмотря на это, я все равно это сделал, то должен ответить за последствия. Со своей стороны, я поговорил с первым лордом Адмиралтейства, которого всегда считал своим другом, но он был довольно холоден и горд, как Понтий Пилат, и дал точно такой же ответ, за исключением того, что уточнил, что за последствия я должен заплатить. Что ж, я не смогу за них заплатить, если какое-либо из других дел тоже обернется не в мою пользу. Даже при нынешнем положении вещей мы едва сможем свести концы с концами, если Софи продаст Эшгроув, ведь это место и все поместье Вулкомб передаются только по наследству, – Стивен покачал головой с таким удрученным видом, что Джек продолжил: – Но, как и вы, я вовсе не отчаиваюсь. У меня тоже есть жалование, и пока я являюсь членом парламента, они не могут меня арестовать за долги. Господи, Стивен, мы видели и гораздо худшие времена. Давайте попробуем разыскать кроликов.

Как только он поднялся с отсыревшей скамьи, собака вскочила и, нетерпеливо взвизгивая, заметалась взад и вперед среди молодых астр, а потом исчезла за миртовыми кустами; было слышно, как она пытается выследить зверя, но она была молчаливым животным и только настойчиво поскуливала.

– А это калитка, ведущая на общинные земли, – сказал Джек. – Я хотел, чтобы вы в любом случае увидели это прекрасное место.

Они быстро прошли ее, и метрах в тридцати, на тропинке, увидели, как, подпрыгивая, бежал белый комочек. Джек вскинул ружье, кролик кувырнулся, и собака бросилась к нему и принесла его обратно, сопя от удовольствия.

– Так, значит, это и есть общинная земля, – сказал Стивен, оглядывая обширное, холмистое пространство, где были луга, заросли папоротника, разбросанные тут и там деревья, кое-где водоемы; все это было окрашено в приятные осенние цвета, с прекрасным высоким небом, по которому плыли белейшие облака. – Действительно, местность очень красивая. Но я в недоумении: я полагал, что ваш отец и его друзья огородили эту землю, к вашему великому огорчению, когда мы были на другом конце света.

– Конечно, они огородили общинную землю в Вулхэмптоне, и это очень меня расстроило. Но это другой участок общей земли, который называют Симмонз-Ли; он всегда был моим любимым, и теперь они хотят огородить и его. Только через мой труп! Как весело я проводил здесь время, когда был мальчишкой, в основном один, но иногда с молодыми парнями с ферм или из деревни: ставили силки, выслеживали хорьков, ловили рыбу на прудах, браконьерствовали на землях мистера Болдуина, водя за нос его сторожей, а в зимние холода охотились на диких птиц. И ногда Хинедж Дандас приезжал. А когда в этой части страны начал свою деятельность "Блэкстоун"[25], мы и лису могли найти в зарослях дрока. Вы видели того старика на конюшне?

– Конечно.

– Это Хардинг, настоящий сельский старожил, родившийся и выросший в нашем приходе: здесь много Хардингов. Он начинал псарем в "Блэкстоуне", где его отец был егерем; затем он перешел в другое охотничье хозяйство, но после неудачного падения стал младшим егерем в районе Уимборна, а затем, поработав некоторое время смотрителем водоемов, перешел к нам сторожем, задолго до моего рождения. На моей памяти он всегда здесь был. Как вам прекрасно известно, я не знаток птиц, но тому немногому, что знаю, я научился у него. Эта тропинка ведет к тому месту, где он однажды показал мне яйцо козодоя, лежавшее на земле. Вы когда-нибудь видели яйцо козодоя, Стивен?

– Видел. Но мне его приносили. Я никогда его сам не находил.

– Тогда вам не надо рассказывать, какие они красивые. А что касается рыбалки, постановки силков, охоты на зайцев и в целом стрельбы, если уж на то пошло, то он... О, отличный выстрел, Стивен.

Собака принесла кролика назад. Стивен снова похвалил ружье: такого красивого он в жизни не видел.

– А у вас есть охотничьи угодья, Джек? – спросил он, когда они двинулись дальше.

– О, нет. Я просто время от времени достаю ружье, больше для прогулки, чем для чего-либо еще: я очень люблю это место. Если получается что-то подстрелить, что ж, хорошо, но у меня нет ни малейшего желания разводить птиц для того, чтобы потом в них стрелять. И в большинстве случаев здесь и так можно подстрелить дичь, потому что многие из моих соседей занимаются разведением фазанов, поэтому, когда у них бывают крупные охоты, то некоторые из них залетают и на нашу землю. Кое-кого это возмущает, а один чертов содомит болтает, что я выступаю против огораживания потому, что мне нравится получать отличную дичь даром. Очень много недоброжелательства... и тот господин, – сказал Джек, склонив голову набок, чтобы посмотреть здоровым глазом, что стало теперь привычным для него движением. – тот господин на пони, который выезжает из-за тех ив, – прекрасный тому пример. Моряк и, стыдно признать, совершенно недостойный человек.

– Одно ведь противоречит другому.

– С вашей стороны очень любезно так говорить, Стивен; но если вы примете во внимание... Хотя этот Гриффитс – моряк так себе. Вы должны его помнить по Валетте и Гибралтару: он командовал "Эспиглем", а затем "Аргусом" – крупный черноволосый, краснолицый, властный мужчина, моложе меня, но обладающий гораздо большим влиянием, член парламента от Картона и наследник Странраера, его племянник, и его произвели в капитаны в том же месяце. Но после одного-двух плаваний на "Терпсихоре", когда у него случился ужасный мятеж, он отказывался от назначений, которые привели бы его в Вест-Индию. Теперь он предпочитает заниматься сельским хозяйством; у него изрядно земли в направлении Пастона. Он был инициатором огораживания общинных земель в Вулхэмптоне, – кстати, здесь мы говорим Вулкомб или Вулхэмптон, это одно и то же, – и теперь он хочет сделать то же самое с Симмонз-Ли. Он с приятелями уже все тут распланировал, как какой-то военный лагерь: одни прямые лини и углы. Конечно, прогнозируется отличная урожайность и высокая арендная плата, а дичь будет охраняться по всей строгости закона. Я не хотел бы клеветать на него, но, похоже, он не понимает разницы между кораблем, который якобы содержится порядке с помощью методов, применяемых в Ботани-Бей, и кораблем, на котором действительно настоящий морской порядок, потому что офицеры и матросы знают свой долг и выполняют его без принуждения; и поэтому он не видит разницы между хорошо управляемым поместьем и местом, напоминающим исправительную колонию, где людей штрафуют за каждую мелочь, а подозрение в браконьерстве губит человека навсегда. Арендаторов, само собой, могут выселить в любое время без предупреждения всякий раз, когда заканчивается срок аренды... Он поворачивает в эту сторону. Я только коснусь шляпы и спрошу, как у него дела. Мы все же пока еще разговариваем, – Некоторое время они шли молча, а потом Джек отошел подальше от дорожки, чтобы пропустить пони, и крикнул: – Добрый день, сэр. Как поживаете? – Он слегка притронулся к шляпе.

Гриффитс ответил на приветствие без улыбки, пристально посмотрев на Стивена, который, в свою очередь, увидел одного из тех угрюмых, неудовлетворенных людей, которые гораздо более склонны к дурному настроению, чем к какому-либо намеку на веселость, – если только веселость не покинула их окончательно вместе с молодостью. Жертвы власти, слишком долго отдававшие приказы? Или всему виной разлитие желчи? Или и то, и другое, без сомнения, и к тому же не в порядке селезенка и поджелудочная железа.

– Кажется, это Бертон[26] заметил, – сказал он несколько минут спустя. – что есть люди, которые черпают из книг только плохое. И кто из нас не встречал юношей и даже девушек с нелепыми идеями о том, что подобает личностям с высокими принципами, и с навсегда искаженными представлениями о том, что является приемлемым, а что нет? А если сами авторы книг подвержены таким идеям?

– На флоте обычно есть люди, способные привести такого щенка в чувство, – сказал Джек. – Хотя я должен признаться... – Но признание осталось невысказанным. Они достигли болотистой лощины, и там со своим обычным криком взвился ввысь бекас, улетев прочь с огромной скоростью. Джек выстрелил и промахнулся; собака посмотрела на него с презрением. – Так мне и надо, – сказал он, перезаряжая ружье. – я чуть было не сказал, что флот не всегда бывает идеальным.

– Здесь ведь должно быть больше воды зимой? – спросил Стивен.

– О, да, намного больше, почти как небольшое озерцо.

– Это очень похоже на то, что мы в Ирландии называем турлоу, – сказал Стивен. – Иногда живности там довольно много, – И он сдержанно, но многозначительно взглянул на Бесс и кивнул в сторону зарослей тростника. Она бросилась вперед и через две минуты подняла двух чирков, которые взлетели прямо вверх из своего замкнутого уголка в воде. Стивен сбил правую птицу, а Джек промахнулся по левой.

– Мне вообще не следовало ничего говорить, – сказал он, совершенно сбитый с толку. Бесс принесла птицу Стивену. – Если держать свой проклятый язык за зубами, многих проблем можно избежать.

– Это все ружье, – заметил Стивен. – Прекраснейшее маленькое ружье: как вы и сказали, бьет удивительно метко.

Джек только покачал головой; и вскоре, отчасти, чтобы узнать что-то новое, а в основном, чтобы дать своему другу моральное преимущество, Стивен сказал:

– Пожалуйста, Джек, расскажите мне об огораживаниях. Я много слышал о них, и одни говорят, что они спасут страну от голода, а другие, что все это ерунда, – просто уловка, чтобы передать землю в руки богачей и снизить заработную плату работникам, и что, в любом случае, война близится к концу, – это всего лишь слова, Джек, не мои собственные, Боже упаси, – война почти закончилась, и скоро снова начнет поступать заграничная пшеница, так что нет необходимости нарушать старый порядок.

– Что касается более общих вопросов... – начал Джек. – А что это за птица?

– Малый веретенник, полагаю.

– ...об этом я не могу судить. Я оставляю это таким людям, как Артур Янг[27] или дорогой сэр Джо; но, конечно, раньше и там, где речь шла о действительно подходящих землях, огораживание старых общинных полей, по общему мнению, увеличивало запасы зерна в стране. Но я был в море – или мы оба сидели в какой-нибудь тюрьме, – большую часть времени, и у меня не больше прав появляться в Палате общин и разглагольствовать об огораживаниях, чем у девяти десятых членов парламента есть право выступать по военно-морским вопросам. Тем не менее, когда речь заходит об этих двух конкретных участках, то я знаю, о чем говорю, и я категорически против изменений. Именно это я и скажу комитету.

– Какому комитету?

– Парламентскому комитету, разумеется.

– А, вот как? Тогда, Джек, давайте начнем с самого начала. Кто взялся за это огораживание? У кого власть и полномочия? И каковы требования закона?

– Что касается закона, да поможет нам Бог: каждое поместье само себе закон, и суды всегда говорят "C onsuetudo loci est observanda"[28], – Он посмотрел на Стивена и повторил "Consuetudo loci est observanda" гораздо громче, прежде чем добавить со вздохом: – Но я не думаю, что вам нужно это переводить. И эти самые обычаи поразительно отличаются друг от друга в разных поместьях, и так было всегда. Даже в Вулкомбе и Симмонз-Ли, которые почти соприкасаются, права на рубку деревьев и на рыбную ловлю совершенно непохожи, а здесь, в Симмонз-Ли, вообще нет права на резку торфа. Кроме того, существуют всевозможные другие права, – на выпас скота, необходимые дрова, покос и древесину на починку дома, сбор хвороста и так далее, – которые отличаются в разных приходах, но все строго подчиняются обычаям, с незапамятных времен дают человеку место в деревне и делают общину похожей на настоящую команду корабля. Заметьте, Стивен, я говорю о господней пустоши, не об общем поле или пастбище, а о пустоши – о том, что в наши дни обычно называют общинной землей. Большая часть здешних пахотных земель и пастбищ была огорожена давным-давно, хотя кое-что из того и другого все еще находится в Симмонз-Ли, – Он замолчал, когда высоко над ними пролетела цапля, двигаясь прямо и размеренно и сильно взмахивая крыльями. – Раньше они гнездились, десятки и даже больше, на деревьях на дальнем берегу озера, – сказал он. – Но однажды смотрители и егеря снесли все эти огромные громоздкие платформы, где они выводили птенцов, и они так и не вернулись. Старина Хардинг в этом участвовал. Он терпеть не мог никого, кто соперничал с нами в умении убивать, плавали ли они, летали или бегали, – будь то рыба, мясо, птица или неведомый зверь, – и вы, Стивен, рыдали бы от восторга, увидев на двери его амбара ястребов, соколов, сов, двух скоп и даже огромного орла с белым, широко распущенным хвостом; там же были прибиты шкуры ласк, горностаев и куниц, и он торговал шкурками выдр. Но это было, когда он был полным сил егерем, а я был мальчишкой; теперь он больше не бродит по лесу, и всякая шваль расплодилась. Хотя я не могу сказать, что вижу большие отличия в том, что касается охоты. Эх, сучка ты бестолковая! – воскликнул он, потому что Бесс, рыскавшая вокруг, пока они беседовали, подняла красивейшего фазана слишком далеко, чтобы в него можно было выстрелить.

– Я редко видел, чтобы собака выглядела такой пристыженной, – сказал Стивен. – Она вся трясется.

– И поделом, – сказал Джек. – Носится, как ошалевшая. Будь она помоложе, я бы ей врезал. Кстати, это, должно быть, один из фазанов Гриффитса. Ну, так вот, огораживание обычно начинается с того, что те, кто имеет больше всего прав на общинную землю, договариваются о том, что она должно быть разделена на отдельные части, владения, пропорциональные их правам. Не скажу, что все в этом участвуют, но большинство. Затем, с благословения священника, попечителя прихода и тех джентльменов, йоменов и собственников земли, которые придерживаются того же мнения или которых они могут убедить поддержать его, они назначают подходящих людей, которые все измеряют и наносят на карту. Когда это сделано, они подают петицию в Палату общин, прося разрешения внести частный законопроект, чтобы парламент мог санкционировать распределение земельных участков, то есть чтобы это стало законом.

– На первый взгляд, это кажется вполне справедливым. В конце концов, страна управляется по этому принципу: большинство всегда право, а те, кому это не нравится, могут проваливать, – это выражение я услышал из уст офицера, возглавлявшего группу вербовщиков, когда один из взятых силой вступил с ним в спор.

– Это было бы совершенно справедливо, если бы это было что-то вроде суда присяжных или даже церковного совета, где у каждого есть право голоса и где все остальные знают его и ценят его мнение в соответствии с его репутацией в деревне. Но в данном случае большинство определяется путем подсчета не голосов, а долей, то есть стоимости земельных участков. Гриффитс, довольно богатый, но новый в этих местах человек, имеет земли примерно на десять тысяч фунтов стерлингов. Хардинг и все его родственники на фермах и хуторах за последние двести-триста лет приобрели участков стоимостью, скажем, двести или триста фунтов. Ну и какой вес будут иметь их голоса? И потом, кроме Гриффитса, есть еще несколько крупных землевладельцев. Мой двоюродный брат Брэмптон из Уэстпорта мечтает округлить свой участок с тремя фермами, где общинная земля простирается вглубь его владений. И вот, когда мы изнемогали от жары в Гвинейском заливе, а вы, мой бедный Стивен, еще и желтели от лихорадки, они составили свою петицию, поддержанную большинством голосов, – мне нет нужды объяснять вам, насколько легко для человека, владеющего довольно крупным участком земли, убедить фермеров, которые зарабатывают на этом участке большую часть своих средств к существованию, поставить свою подпись или отметку на документе, который лишает их доли в общинной земле, – и после долгой паузы, пока все документы приводились в надлежащий порядок и готовился законопроект, Гриффитс представил его в парламент. Он прошел два чтения среди обычной болтовни, и никто не обратил на него ни малейшего внимания, а потом акт был передан в комитет, парламентский комитет, о котором я вам рассказывал. Если этот комитет даст положительное заключение, законопроект будет зачитан в третий раз, почти наверняка без обсуждения, и принят как само собой разумеющееся, и его инициаторы соберутся и начнут дележ. Но если я смогу предотвратить это, комитет его не одобрит.

– А как вы это предотвратите?

– Если моей доли в общинной земле будет недостаточно, чтобы лишить их большинства, то все же она, по крайней мере, сведет его к минимуму; и тогда есть солидный шанс, – скажем, одиннадцать к трем, – что весомость моего звания сможет изменит баланс и качнуть, так сказать, чашу весов.

– Конечно, капитан Королевского военно-морского флота – весьма внушительная фигура, но разве Гриффитс не в том же звании и не имеет старшинства в производстве?

– Разумеется. Но у него нет титула лорда поместья, а у меня есть.

– О, Джек, я даже не подозревал об этом, совершенно подумать не мог. Так он еще существует? Я слышал об этом титуле, – или, возможно, мне следовало бы сказать, звании, – но полагал, что оно относится к далекому прошлому, когда лорды осуществляли право сеньора со всей строгостью и вершили правосудие с помощью пары личных виселиц. Так этот институт еще существует? Я поражен до глубины души.

Даже сейчас, по прошествии стольких лет, степень невежества Стивена во многих вопросах как на суше, так и на море, конечно, могла удивить капитана Обри. Он ласково посмотрел на него и в самых простых словах объяснил суть своей должности.

– В наши дни все это мало что значит, после всей этой современной страсти к урезанию, сокращению и переменам ради перемен; у лорда поместья осталось мало прав, кроме тех, что ему завещали поместные суды, и иногда выморочных имений; но, логично это или нет, он сохраняет определенный статус, и комитет очень редко идет против его возражений. Опять же, у него действительно есть кое-какие полномочия, унаследованные от более ранних времен. Может, я и не могу возлегать с невестами простых поселян в их первую брачную ночь, но я открываю ярмарку на "Сковородке", – по обычаю, она не может начаться без моего присутствия или, по крайней мере, без моего заместителя, – и я наношу первый удар в футбольном сезоне и подаю первый мяч в первой игре в крикет, если только я не в море, – Пока он рассказывал о лорде поместья, они все время поднимались, и теперь с вершины поросшего травой склона он махнул рукой в сторону небольшого амфитеатра с прекрасной лужайкой, где траву постоянно подравнивали кролики и овцы, а сейчас этим же занималась небольшая стайка белоснежных гусей, за которыми присматривала девочка. – Сейчас, глядя на это место, вы бы так не подумали, – продолжил он. – но на Ламмас[29] тут едва ли можно пройти среди палаток и шатров:"Тетя Салли", "Великая крыса из Тартарии", две-три бородатые дамы, боксерские поединки, где наши парни получают хорошую взбучку от бывалых громил из Плимута, – в общем, очень весело. И именно здесь мы играем в футбол зимой и крикет летом, а также соревнуемся в беге и прыжках в длину. В хорошие годы мы выставляем одиннадцать человек, которые могут обыграть команды из пятнадцати и даже семнадцати человек из большинства близлежащих деревень. Вон там, немного на юго-восток, видите, – нет, левее, – есть тропинка, по которой люди приходят на ярмарку в дни перед Ламмасом. Нам придется взять немного в сторону, но я хотел бы провести вас туда: на южном пастбище есть кое-что, что может вам понравиться, и, – Он взглянул на часы. – у нас еще много времени, прежде чем ко мне приедет Велланд.

Когда они спускались, Бесс спугнула зайца, который побежал прямо от них, неуклюже спускаясь по склону, а собака была так близко, что ни один из них не решился выстрелить. Метров десять они бежали совсем близко друг от друга, а затем заяц, уже вне пределов досягаемости выстрела, метнулся вправо, перешел на свой обычный бег в гору и резво помчался прочь, прямо любо-дорого было посмотреть; Джек крикнул ему вслед, ему вторил пронзительный голос девчонки, пасшей гусей, а Бесс все прыгала, как мячик для крикета, но уже безнадежно отстала. Заяц исчез за высоким склоном холма. Бесс вернулась, задыхаясь, и вскоре они добрались до тропинки.

– Несмотря на дожди, следы от их повозок все еще видны, – заметил Джек. – А перед последним сильным ливнем можно было разглядеть след верблюда, – да, верблюда с двумя горбами, который нес палатку, принадлежащую одной из бородатых дам, подарок от арабской королевы, как она сказала.

– В ярмарках есть что-то волшебное, – сказал Стивен. – Запах примятой травы, яркие огни... Я вижу, здесь все еще есть каменка обыкновенная.

– Да, но они скоро улетят, и мы вместе с ними, – Высоко над ними пролетел лесной голубь. – Ваша птица, – сказал Джек.

– О, нет, прошу вас, – ответил Стивен.

Джек выстрелил. Птица плавно спикировала на землю, все еще расправив крылья.

– Радует, что я хоть во что-то попал, – сказал он. – Это, знаете ли, одно из моих традиционных прав. Теоретически стрелять может только лорд поместья, но он всегда может дать разрешение своим друзьям.

На протяжении полукилометра они обсуждали сохранение дичи, браконьерство, егерей и оленей, а затем, когда достигли еще до одной тропинки, уходившей в густые заросли дрока, то пошли по ней и скоро оказались у белой изгороди, где Джек сказал:

– Вот и граница общинной земли. За забором начинается наше южное пастбище, земля поместья. Вы увидели только маленький уголок Симмонз-Ли, – в другой раз я надеюсь показать вам больше, – но это дает вам некое представление...

– И это было очень приятное представление: пейзаж восхитительный, а осенью, поздней осенью, здесь будут обитать все северные виды уток, не говоря уже о куликах, и, если повезет, несколько видов гусей.

– Конечно, и, возможно, несколько лебедей-кликунов. Но я имел в виду представление о том, от какой прекрасной земли отказываются местные жители, подписывающие бумаги для огораживания. Может, вы думаете, что они не ценят красоту...

– Отнюдь. У меня этого и в мыслях не было.

– Но они ценят возможность для выпаса скота, сбора топлива, подстилки для животных, соломы и сотни других мелочей, которые может обеспечить общинная земля, не говоря уже о рыбе, особенно угрях, кроликах, иногда зайцах и нескольких фазанах, улетевших от Гриффитса. Хардинг их предпочитает не замечать, пока это свои, деревенские жители, и все держатся в рамках приличий.

Уже некоторое время они слышали странный непрерывный звук, источник которого Стивен не мог определить, пока не подошли к самой калитке; когда Джек открыл ее, Стивен оглянулся на прямой участок дороги и увидел там женщину, которая вела за собой осла, запряженного в сани, доверху нагруженные дроком; на ней было старое-престарое мужское пальто и перчатки, и было очевидно, что ветки она тоже нарезала сама. Джек придержал для нее калитку и окликнул:

– Миссис Харрис, как вы поживаете?

– Спасибо, хорошо, а вы, капитан Джек? – ответила она таким же громким, хотя и более хриплым, голосом. – Как ваша супруга? Я не буду останавливаться, сэр: я прямо-таки побаиваюсь этой старой калитки, потому что осел вечно такой упрямый, что мне ни за что потом не сдвинуть его с места, если я слезу, чтобы открыть их, – Действительно, у калитки осел сбавил ход, но она с особенно страшным ругательством начала подгонять его вперед.

– Мы собираемся осмотреть луг Биннингса, – крикнул Джек ей вслед, когда они повернули налево.

– Вы как раз сможете увидеть там кобылу, – ответила она.

– Джек, – сказал Стивен. – я размышлял над вашими словами о природе большинства, вашими странно жестокими, радикальными и даже, прошу прощения, демократическими высказываниями, которые, с их коварной идеей "один человек – один голос", могут быть истолкованы как нападение на священные права собственности; и я хотел бы знать, как они уживаются с вашей поддержкой министерства тори в Палате общин.

– А, если вы об этом, – отозвался Джек. – Тут нет никакого противоречия. Все дело в масштабе и в конкретной ситуации. Всем известно, что в широком масштабе демократия – пагубная бессмыслица. Государством или даже его частью не может управлять кучка корыстолюбивых политиков, произносящих напыщенные речи с целью угодить толпе. Даже в "Бруксе", который является рассадником демократии, вся власть фактически находится у его управляющих, и те, кому это не нравится, могут либо проваливать куда подальше, либо присоединиться к "Будлс"[30]; а что касается военного корабля, то там возможна только автократия, либо это будет сущий хаос. Вы же помните, что случилось с несчастным французским флотом в начале революционных войн...

– Любезный Джек, я не ожидаю буквальной демократии ни на линейном корабле, ни даже в маленькой весельной лодке. Я слишком много знаю о море, – добавил Стивен не без некоторого самодовольства.

– ...но, с другой стороны, хотя принцип "один человек – один голос", безусловно, попахивает мятежом и виселицей, всех он всегда устраивал, когда присяжные судили, жить человеку или умереть. Огораживание тоже относится к таким важным вопросам: оно тоже решает судьбы людей. Я и не подозревал, насколько это правда, пока не вернулся из плавания и не узнал, что Гриффитс и несколько его друзей убедили моего отца поддержать их в вопросе огораживания общинной земли в Вулкомбе: в то время он отчаянно нуждался в деньгах. Вулкомб никогда не был так великолепен, как Симмонз-Ли, но мне он очень нравился, – в сезон там удивительно много куропаток и вальдшнепов, – и когда я увидел, что все это расчищено, выровнено, осушено, огорожено и засажено, многие небольшие участки распаханы, стоявшие на них домики разрушены, а оставшиеся сельские жители, лишившись половины средств к существованию и всех скромных радостей своей нелегкой жизни, превратились в забитых, покорных чернорабочих, это поразило меня в самое сердце, Стивен, уверяю вас. Когда я был маленьким, после смерти матери меня воспитывали довольно сурово, иногда я ходил в деревенскую школу, а иногда просто был предоставлен сам себе; и я хорошо знал всех этих людей еще мальчишками, а теперь, когда я вижу, как они отданы на милость землевладельцев, фермеров и, прости, Господи, приходских чиновников, которые заведуют милостыней, мне так больно, что я едва могу заставить себя побывать там снова. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы то же самое не случилось с Симмонз-Ли. Конечно, в старые времена были свои недостатки, но это – и я говорю только о том, что знаю сам, – была человеческая жизнь, и люди знали ее вдоль и поперек.

– Я полностью с вами согласен, дорогой друг, – ответил Стивен. Он редко видел Джека таким взволнованным, и они долго молчали, пока Джек не воскликнул:

– А вот и он! Вот ваш балабан! Хардинг вчера показывал его Джорджу. Я надеялся, что мы его увидим.

– Действительно, очень красивая птица, – сказал Стивен. – Я редко видел столь прекрасный экземпляр. Некоторые ее называют птицей-мясником. Ее повадки просто ужасны. Но кто мы, чтобы ее осуждать?

Дорожка снова повернула, и вдали слева показался дом, а справа – еще один луг с прекрасным клевером и травой, с соломенным навесом посередине, возле которого паслись лошадь и коза. Он проследил за взглядом Джека, вполголоса воскликнул "О!", а затем довольно громко:

– Лалла, Лалла, милая.

Еще до того, как он окликнул ее по имени, кобыла подняла голову и навострила уши, раздувая ноздри; теперь она направилась к ним, и когда подозрения превратились в уверенность, заржала, перешла на легкий галоп и перемахнула через ограду так же легко, как олень, подбежала к Стивену, подула на него и положила голову ему на плечо, прижавшись лицом к его щеке и издавая быстрое, прерывистое ржание. Коза наблюдала за ними с безопасного расстояния. Все они медленно направились к дому, и Лалла держалась поближе к Стивену и время от времени заглядывала ему в лицо. Она была одной из тех арабских скакунов, которых Диана завела, а затем распродала во время одного из бесконечных пребываний Стивена в море, и единственной, кого ему удалось вернуть, – самая ласковая и умная лошадь, которую он знал.

– Я не знал, что она здесь, у вас, – сказал он.

– Ну, да, – сказал Джек. – Мы сдали Эшгроув в аренду, как, по-моему, я вам уже говорил, а адмирал Родэм, хотя и отличный моряк, за месяц, а то и меньше, может испортить любую лошадь, – Затем, почувствовав, что такому близкому другу он должен дать более подробное объяснение, он продолжил: – Мы уехали вскоре после того, как первое дело было решено не в мою пользу. Конечно, здесь я живу бесплатно, и ферма дает много чего из продовольствия; адмирал платит приличную аренду, а его свита ухаживает за садом. Ведь у адмирала довольно большая свита, Стивен.

– Я в этом уверен, – сказал Стивен, который был знаком с представлениями адмиралов о количестве слуг, необходимых для поддержания достоинства, соответствующего их чину, но в то же время задавался вопросом о возможных последствиях чрезмерного усердия такой свиты. – Ну же, Лалла, дорогая, прошу тебя, не пускай слюни, – Маленькая кобыла, уткнувшись в его воротник, делала и без того потрепанный сюртук совсем непригодным для ношения. Она с нежностью взглянула на него, а потом вдруг отвернулась и стала смотреть прямо назад, навострив уши. Ее обычная спутница, безымянная коза, никому не нужная бродяжка из какой-нибудь отдаленной деревни, деликатно семенила позади них, не доверяя ни людям, ни их собаке. Лалла снова заржала, подбадривая ее, и они пошли дальше все вместе, а по обе стороны от них взлетали жаворонки.

– Могу ли я вернуться к вопросу об общинной земле? – спросил Стивен. – Конечно, простые поселяне получают компенсация за потерю своих прав?

– Теоретически да, – сказал Джек. – и когда у членов комиссии есть хоть капля сострадания, они действительно что-то получают, – почти всегда, если могут представить юридические доказательства своих прав. В этом случае им предоставляется участок на свободной земле. С такой большой общинной землей, как эта, человек, владеющий двумя долями, мог бы получить около своего дома, скажем, три четверти акра. И все же на трех четвертях акра не прокормишь корову, полдюжины овец и небольшое стадо гусей, тогда как на общинной земле это возможно. Но такой большой земельный участок дают редко; довольно часто компенсация состоит из нескольких участков, иногда расположенных далеко друг от друга, и в законе вполне может быть предусмотрено, что каждый участок должен быть огорожен, а иногда и осушен. Бедняк не может себе этого позволить, поэтому он продает свою землю за пять фунтов или около того, и тогда всю свою жизнь ему приходится рассчитывать на поденную плату, если он может ее получить, и он будет зависеть от капризов владельцев ферм.

По запаху стало ясно, что к ним присоединилась коза.

– Можно я на минутку отвлекусь от темы и расскажу вам историю об одном австрийском враче, которого я знал в Каталонии?

– С удовольствием послушаю, – ответил Джек.

– Со мной был английский военный, капитан Смит, и мы шли в деревню выпить орчаты, когда встретили доктора фон Либиха. Я пригласил его к нам присоединиться. Обычно мы с ним говорили на латыни, потому что его английский был таким же слабым, как и мой немецкий, но сейчас Либиху пришлось использовать язык Смита, и, попивая свою орчату, он рассказал нам, что, спускаясь с холма, встретил косу, причем с бородой. "Что, коса, и двигалась сама собой?", воскликнул Смит. "Та, коса. Она пешала тофольно пыстро. Какой-то шелофек фел ее на ферефочке". Мне хотелось бы передать хотя бы часть этого прелестного контраста между изумленной серьезностью Смита, переходящей в глубокую подозрительность, и веселым лицом Либиха, его непринужденным тоном и явным удовольствием от ледяного напитка.

– Коса. Ну да, коса, да еще и с бородой. То еще было зрелище, – с удовольствием произнес Джек. – А ваш капитан понял, в чем было дело?

– Нет, пока я ему все не объяснил позже. И тогда он разозлился. Извините, Джек. Я закончил со своим отступлением. Прошу, давайте вернемся к вашему огораживанию. Все это, боюсь, очень печально.

– В целом, я с вами согласен. Возможно, есть несколько хороших, добросовестных землевладельцев, которые заботятся о простых людях и следят за тем, чтобы их положение не ухудшилось, – насколько это возможно. Люди, которые назначают уполномоченных и дают им инструкции не пользоваться невежеством простых поселян и отсутствием у них документов, подтверждающих права их предков на использование общинных земель; люди, которые не включают в законопроект пункты, требующие от них огораживания, обсаживания, осушения, оплаты части расходов на все это мероприятие и ограждения участка того, кто получает десятинный сбор. Может, есть такие люди, но Гриффитс и его приятели не из их числа. Они хотят добиться своего любыми средствами; и они, как и владельцы крупных ферм, больше всего боятся того, что работники станут дерзкими, как они это называют, и будут требовать повышения поденной платы, – такой платы, которая соответствовала бы ценам на зерно, – отказываясь работать, если они ее не получат, и пытаясь перебиться тем, что они смогут выжать из общинной земли. А когда ее не будет, то и дерзить будет некому.

Здесь тропинка стала такой узкой, что Джеку, Стивену, Лалле и козе пришлось идти гуськом, и разговор прервался. Когда через некоторое время они добрались до вспаханного поля справа и открытого пастбища слева, Стивен сказал:

– Одним из преимуществ жизни в море для людей нашего положения является свобода слова. В каюте или на кормовом балконе мы можем говорить все, что пожелаем и когда пожелаем. И если вдуматься, то в обычных условиях, на суше, это случается очень редко. Почти всегда есть причины для осторожности – слуги, близкие, посетители, чьи-то невинные, но восприимчивые уши или возможность их присутствия. Во многом так же, как хорошее, вдумчивое чтение редко встречается в доме, если только у человека нет собственной неприступной и звуконепроницаемой комнаты: постоянное отвлечение, беспокойные ненужные перемещения, открывание и закрывание дверей, извинения, даже, Боже упаси, шепот, трапезы. Чтобы погрузиться в книгу по-настоящему, нет ничего лучше моря: во время последнего плавания я прочитал Иосифа Флавия[31] между Фритауном и скалой Фастнет[32]: крики моряков, движение моря и шум стихии (за исключением, возможно, ее крайних проявлений) – ничто по сравнению с домашними раздражителями. С тех пор все мое время и энергию незаметно поглощали лишь газеты, бюллетени, периодические издания и всяческое легкое чтение, не считая журнала Королевского научного общества. А теперь, Джек, пожалуйста, расскажите мне об адмирале лорде Странраере, о котором вы так часто упоминали.

– Ну, как вы знаете, он командует эскадрой, блокирующей Брест, то есть нашей эскадрой. Он моряк, ставший землевладельцем, как и его племянник Гриффитс; таких много, они напичканы теорией о высоком уровне сельского хозяйства и иногда владеют большими поместьями, но, в отличие от Гриффитса, он довольно хороший моряк. Строгий командир, никогда не стеснявшийся в выражениях. Он небольшого роста, крикливый, но может и укусить.

– У него шотландский титул, я полагаю?

– Нет, английский, со времен Вильгельма Оранского[33]. Фамилия у него изначально была Куп. Он виг, но умеренный виг, голосующий иногда и против министерства, но иногда – и в важных вопросах, – за, что означает, что к нему прислушиваются. И все же он в достаточной степени виг, чтобы не любить меня из-за моего отца. Возможно, вы помните, что до того, как встать на путь радикализма, мой отец был страстным тори и во время одних выборов выпорол человека, который поддерживал Хинтона в интересах вигов. В свое время это был большой скандал. Но, с другой стороны, он не возражает против того, что Гриффитс всегда голосует за правительство в тех редких случаях, когда посещает парламент: он является депутатом от Картона, небольшого округа, подобного моему, хотя и с еще меньшим количеством избирателей. Адмирал также не любит меня за то, что я взял отпуск по парламентским делам, а это означает, что мое место должен занять временный заместитель капитана; и он возненавидит меня еще больше, когда узнает, что я собираюсь расстроить этот план огораживания, который он очень настоятельно рекомендовал с самого начала, приезжая довольно часто и рассказывая об огромных возможностях, которые таит в себе эта общинная земля. Он очень любит объединять фермы, полностью избавляясь от людей, обрабатывающих пятьдесят или сто акров, и получая огромные угодья с хорошими дорогами, современными зданиями и потрясающими урожаями, – Бог знает, сколько мешков с акра.

– Похоже, на флоте существует множество, так сказать, кланов, не говоря уже об очевидных политических разногласиях. Есть такие люди, как вы, которые любят навигацию по звездам и благоволят себе подобным; и те, кто с удовольствием исследует любую местность, которую можно исследовать, какой бы сырой, отдаленной и неприветливой она ни была; но я думаю, что это первый раз, когда я слышу о группе моряков, увлекающихся сельским хозяйством. Мне не терпится познакомиться с этим адмиралом.

– Да, и существуют еще связи по родству и симпатии. Например, лорд Кейт[34] был очень добр ко мне, когда я был молод, и я сделаю все, что в моих силах, для его мичманов или сыновей его офицеров. Это распространено повсюду на флоте, особенно в старых военно-морских родах, таких как Херви. То же самое относится и к определенным регионам. Бывают корабли, где все офицеры и большинство матросов – шотландцы. Я знал один шлюп, капитан которого был родом с острова Мэн, и почти все матросы были его земляками. Но что касается адмирала, то вы увидите его достаточно скоро: мы должны быть на борту в течение двух недель. У меня как раз будет время забежать в Палату общин на заседание комитета, застать их всех врасплох, а затем отправиться в Торбей, куда Хинедж Дандас зайдет до новолуния, высадив Дженкинса...

– Кого?

– Мой заместитель, моя временная замена, – сказал Джек, и по его тону и выражению лица Стивен понял, что он невысокого мнения об этом человеке. – Из-за южного и даже юго-юго-восточного ветра я ожидал приказа в течение последних трех дней.

Лалла снова навострила уши, прислушиваясь к звукам в кустах слева, в пределах видимости дома, но по эту сторону парка. Из них выскочил маленький мальчик, Джордж, за которым по пятам следовала маленькая девочка, Бригита.

– О, сэр, – воскликнул Джордж. – пришло срочное письмо из Плимута. И кузина Диана приезжает.

– О, папа, – воскликнула Бригита. – там человек на взмыленной лошади, он умирает от жажды, и у него с собой письмо, срочное сообщение. Мама сама везет его, управляя большой каретой. Мы пробрались через кустарник, а затем через вереск, – К этому времени она была уже рядом с ними и, немного понизив голос, подставила лицо для поцелуя.

– Мы увидели вас в подзорную трубу, – сказал Джордж. – и, поскольку у кузины Дианы уже были готовы лошади, она сказала, что должна поехать вам навстречу по шоссе: это спасло бы ваши бедные ноги.

– Я их слышу, слышу! Матерь Божья, их уже слышно! О, папа, дорогой, а можно я поеду на крыше вместе с Падином? – Она настойчиво дергала его за сюртук, отвлекая внимание от далекой птицы с широкими крыльями, предположительно скопы, летевшей прямо в сторону солнца.

– Только если мама согласится, – сказал Стивен. – Она командир и штурман кареты.

Лалла была несколько нервным, обидчивым созданием, но сейчас она являла собой пример того удивительного терпения, которое часто проявляют к детям даже самые дикие животные. Джордж, которого она прекрасно знала, взобрался ей на спину, держась за недоуздок и гриву, с помощью своего отца, и теперь Бригита, которая познакомилась с ней только вчера, проделала почти то же самое, но менее умело. Лалла пристально смотрела на нее, не двигаясь с места, пока та более или менее не уселась, а затем осторожно двинулась вперед.

Дорожка, шедшая по краю пастбища, выходила на гораздо более широкую дорогу, которую они называли шоссе; по ней во вторую среду после Михайлова дня весь скот Вулхэмптона гнали на учет и клеймение, а сейчас здесь стояла элегантная карета с четырьмя одинаковыми гнедыми, голову вожака держал Падин, а Диана стояла впереди, на козлах.

– У меня для вас письмо, Джек, – закричала она, размахивая конвертом. – Срочное письмо из Плимута.

– Спасибо, Диана, – ответил он. – Помочь вам развернуть карету?

– О, нет, что вы, – ответила Диана. – Но позаботьтесь о Лалле. Она может потерять голову, когда рядом другие лошади, даже если это мерины, – Затем она обратилась к Бригите: – Дитя, подойди и отдай это письмо своему кузену.

– Так вы мой кузен, сэр? – спросила девочка, когда Диана в своей обычной блестящей манере повернула лошадей. – Я так рада.

Карета высадила своих пассажиров перед домом, и Джек окликнул Софи, стоявшую на ступеньках:

– Это от Хинеджа, моя дорогая. Он потерял бушприт, фор-стеньгу и, осмелюсь сказать, немало такелажа. Он оставит "Беренику" в доке и приедет сюда с Филипом и, возможно, еще парой матросов: с Божьей помощью они прибудут к нам в четверг. Очень любезно с его стороны предупредить заранее.

– О, действительно очень любезно, – неуверенно проговорила Софи.

– Вы знаете Хинеджа Дандаса? – спросил он Диану, помогая ей спуститься.

– Моряка? Сына лорда Мелвилла? Я с ним встречалась. Разве его отец не руководил всем флотом?

– Так и было, и очень хорошо руководил. Но теперь этот пост занимает старший брат Хинеджа, который также является первым лордом Адмиралтейства.

– Софи, Кларисса, – позвала Диана. – не хотите ли немного проветриться? Я собираюсь пару часов размять лошадей: они уже застоялись. Может, мы до самого Лайма доедем.

– Прости, дорогая моя, – убежденно воскликнула Софи. – но я действительно не могу.

– Вы берете с собой Бригиту? – спросила Кларисса.

– Конечно, обязательно. И Джорджа, если он захочет.

– Тогда я тоже поехала бы с вами, если дадите мне пять минут на сборы.

В четверг, кроме капитана Дандаса и Филипа, ожидали еще и кучера мистера Чамли, который должен был лишить Диану ее высшего наслаждения, но вместо него в почтовой карете прибыл сам владелец лошадей с двумя друзьями. Он приехал вскоре после остальных, когда в гостиной все еще царила суматоха и слышались представления, расспросы о плавании, о здоровье друзей, о вероятности французской вылазки из Бреста (почти невозможной), и Стивен заметил, как хорошо Софи, скромная провинциальная дама, справилась с ситуацией, – гораздо лучше, чем Чамли, богатый и, очевидно, претендовавший на хороший вкус человек. Он рассыпался в извинениях за вторжение и заявил, что не задержится и на пять минут, а его единственной целью было попросить миссис Мэтьюрин подержать его карету и лошадей у себя еще некоторое время, если она на это согласится. Он направлялся в Бристоль, чтобы там сесть на корабль, отплывающий в Ирландию, по срочному юридическому вопросу, который слишком долго откладывался, и дальнейшее промедление было недопустимо, иначе все дело сорвалось бы; и ему больше всего не хотелось, чтобы лошади стояли без дела в унылой лондонской конюшне, без воздуха и света. Затем перед ним встала чрезвычайно неловкая задача – спросить Джека, может ли он встретиться со старшим конюхом Вулкомба, чтобы договориться о кормлении и уходе за его животными; получив вежливый, но очень твердый отказ, он обратился к своему немалому обаянию светского льва – веселому, довольно забавному, но при этом достаточно действенному. У него и его друзей было много общих знакомых с капитаном Дандасом и Дианой, и новости о них заполнили опасные паузы, которые грозили возникнуть в беседе, прежде чем он встал и с красноречивой благодарностью попрощался с Софи и всей компанией, а особенно вежливо – с доктором Мэтьюрином.

Он действительно надолго не задержался (хотя остальным так не показалось), и на мужчин он произвел впечатление благовоспитанного человека, довольно приятного собеседника, в некотором роде щеголя; но этого времени оказалось достаточно, чтобы присутствующие дамы убедились, что он чрезвычайно восхищается Дианой.

Когда он и его друзья уехали, в доме стало свободнее, и возникла приятная пустота. Небольшая неловкость, которая могла возникнуть после приезда Хинеджа и Филипа, теперь полностью исчезла, – они были частью семьи, – и после обеда всем присутствующим стало спокойно и уютно, и они наслаждались этими последними днями на берегу, насколько это было возможно. Это им, в целом, хорошо удалось, несмотря на опасности, угрожавшие будущему Джека Обри. Им с Дандасом было о чем поговорить, кроме весьма подробного рассказа о том, как в густом тумане у мыса Праул[35] заблудившееся ост-индское торговое судно, шедшее под нижними парусами и подгоняемое отливом, врезалось в "Беренику" в три склянки на кладбищенской вахте, самым жестоким образом разбив ее носовую часть и бушприт, так что фор-стеньга "Береники" повалилась за борт, а под кран-балкой правого борта образовалась пробоина: "целый фонтан забил, как из проклятого исландского гейзера".

Большая часть их разговоров, которые на самом деле не подходили для общей компании из-за их сугубо морского, технического характера, велась, когда они прогуливались по общинной земле с ружьями или сидели в укрытиях по обе стороны от пруда, в зависимости от направления ветра: уток стало больше, в основном кряквы, но иногда попадались и чирки. Они всегда приглашали Стивена на утреннюю и вечернюю охоту, но он редко к ним присоединялся: хотя он стрелял птиц для образцов и, конечно, для еды, когда это требовалось, но в целом не любил убивать; а поскольку юный Филип полностью взял на себя заботу о Бригите и Джордже, то он снова погрузился в довольное одиночество, – как единственный ребенок, занятый только самим собой, в тишине, ни на кого не обращающий внимания. Это был естественный для него образ жизни, который был ему очень по душе. Иногда он катался с Дианой, но, хотя он очень восхищался ее мастерством, – эти четверо гнедых, вероятно, очень скоро должны были стать самой тренированной, воспитанной и быстрой упряжкой в округе, – ее увлечение скоростью его угнетало. Камышовые жабы встречались редко в любой части света, и он видел их сравнительно немного, а теперь, за одну поездку, они промчались мимо четырех экземпляров. Землеройки были еще одним теперешним предметом его увлечений, а Диане они не очень нравились, поскольку в детстве она узнала, что каждый раз, когда ты дотрагиваешься до землеройки или даже просто видишь ее, ты стареешь на целый год; более того, как всем было известно, у тебя может начаться сильнейший ревматизм, а у стельных телок бывают выкидыши.

Он надеялся заинтересовать Бригиту если не землеройками, то, по крайней мере, цветами, которые еще можно встретить, и более привычными птицами; но и в этом его ждало разочарование, поскольку оба ребенка были всецело поглощены Филипом, единокровным братом Джека Обри, законнорожденным сыном покойного генерала Обри от одной молочницы в Вулкомбе, в настоящее время длинноногим мичманом на корабле капитана Дандаса. Он действительно был очень симпатичным молодым человеком, – свежим, полным юности и добродушия, – и он был очень добр к малышам: показывал им, как подниматься под крышу каретного сарая по веревкам вместо вант, прикрепленным к потолочным балкам, раскачивал на невероятную высоту на качелях, обучал основам игры в пятерки и водил по всевозможным любопытным местам на чердаках (сотни летучих мышей), в подвалах и в других местах, потому что он родился в Вулкомбе и знал этот дом и его еще более древние хозяственные постройки вдоль и поперек.

Иногда, если Филип тоже к ним присоединялся, они с Дианой выезжали на прогулку, а в дни покупок с ними отправлялась и Софи, но только до деревни или, самое большее, до Дорчестера. Она не была трусихой, – при случае силы духа и отваги у нее было предостаточно, – но ей не нравилась быстрая езда; а падения в детстве, суровые, норовистые пони и неумелые, иногда жестокие кучеры отбили у нее охоту ездить верхом, и в целом она не любила лошадей. Чаще всего Диану сопровождала Кларисса, не считая обычного конюха и мальчишки-слуги.

Стивен воспринял свое разочарование философски. В конце концов, ему самому было почти семь лет, когда он обратил по-настоящему серьезное внимание на полевок; а землеройки, несмотря на прекрасные малиновые зубы, которыми обладали некоторые из них, имели определенные неприятные черты: не самые лучшие млекопитающие для первого знакомства. Дойдет еще дело и до землероек, и в любом случае Каталония, где, как он надеялся, она будет проводить большую часть своего времени, как только восстановится мир, была намного, намного богаче различными видами. А что касается ботаники, то к ней они обязательно вернутся с наступлением весны.

Поэтому он бродил в одиночестве, совсем как в детстве, заглядывая во владения водяных землероек (ручьев на общинной земле было множество) и составляя приблизительный перечень обитающих там птиц; он также много читал в отличной, но совершенно заброшенной библиотеке Вулкомба, где первое издание Шекспира в фолио стояло рядом с "Хрониками" Бейкера, а целая подборка "Ньюгейтского справочника" соседствовала с "Комментариями" Блэкстоуна[36]. Хотя часть своего времени он проводил в "Руке и ракетке" или "Гербе Обри" на маленькой треугольной лужайке, наблюдая за медленной, размеренной чередой сельской жизни и потягивая ревизорское пиво[37]. Его принимали за своего, потому что было известно, что он был судовым хирургом у капитана Джека, и люди иногда приходили, чтобы пошептаться по медицинским вопросам. Они относились к нему доброжелательно, как к человеку, который, как известно, был на их стороне, как и сам капитан, и не скрывали своих мнений в его присутствии. Его уважали не только за связи и пилюли, но и за то, что он делил свои предпочтения, какими бы непритязательными они ни были, между этими двумя заведениями и избегал "Козла и компаса", более претенциозного паба, которым управлял один из сторонников Гриффитса. Хотя в каждой пивной он слышал или ему прямо говорили совершенно разные вещи, общее настроение было одним и тем же: острая неприязнь к огораживанию, ненависть к Гриффитсу и его егерям, которых все считали просто нанятыми со стороны громилами, и к его новым арендаторам, вторгшимся на территорию, которая когда-то была общинной землей Вулкомба, а также глубокая привязанность к капитану Обри, но вместе с тем тревожная неуверенность в его способности сделать что-либо, что предотвратило бы разрушение всего их привычного образа жизни.

Все это подтвердилось во время его неспешных прогулок по общинным землям и деревне вместе со старым Хардингом, который рассказал ему о статусе и правах владельцев каждого небольшого участка земли и домика (часто это были традиционные права, сложившиеся с давних пор обычаи, но без официального письменного разрешения), а также о правах, касавшихся использования общинной земли. Ни у Хардинга, ни у Стивена не было сентиментальных, туманных представлений о сельской бедноте: они оба слишком много знали об невежестве, грязи, праздности, мелком воровстве, жестокости, частом пьянстве и нередком кровосмешении, чтобы иметь хоть какое-то идиллическое представление о жизни бедняков в деревне.

– Но, – сказал Хардинг. – это то, к чему мы привыкли; и, несмотря ни на что, это лучше, чем жить на милостыню из прихода или ходить на задний двор фермера, выпрашивая работу хоть на день, и получать отказ. Нет, конечно, наша жизнь и тогда не сахар, но с общинной землей человек, по крайней мере, наполовину сам себе принадлежит. А если ее не станет, то мы станем простыми псами, которым фермеры бросают кости. Поэтому нам так нравится капитан Джек.

Так оно и было. Они и всегда были добрыми и приветливыми, но по мере приближения дня заседания комитета в Лондоне становились все более красноречивыми: "Благослови вас бог, сквайр, вы никогда не позволите им нас обидеть". Всеобщие крики "Старый добрый капитан Джек!", "Никаких огораживаний!" и "Долой черноусого" сопровождали его продвижение по Вулкомбу, и те жители деревни, которые теперь были арендаторами капитана Гриффитса, спешили убраться с дороги: драки и ругань не были чем-то необычным даже среди двоюродных братьев и сестер, и деревня была полна недоброжелательства, которое в любой момент могло вылиться в открытое насилие.

Это стало особенно заметно в тот день, когда Стивен сидел возле "Руки и ракетки" и разбирал собранные в носовой платок грибы. Где-то на Милл-стрит он услышал приветствия и добрые пожелания, а потом увидел капитана Обри и услышал, как тот сказал:

– Спасибо, Уильям, но где, черт возьми, мой рулевой? Где Бонден?

– Ну, сэр, – нерешительно, даже немного испуганно произнес Уильям, оглядываясь на своих друзей в тщетной надежде, что они первыми все расскажут. – Он, это, сэр, он зашел в "Козла". Один из парней капитана Дандаса хотел там посмотреть на смазливую трактирщицу.

И верно, он туда вошел. И вот как раз в этот момент он оттуда вышел вместе с парнями Дандаса, а за ними вывалила группа враждебно настроенных людей, возглавляемая главным егерем Гриффитса.

– Это еще, черт побери, что такое? – взревел капитан Обри. – Эй, отставить! Слышите меня? Хотите подраться, так устройте настоящий бой, а не свалку у чертова трактира!

Егерь просто задыхался от ярости и не смог связно ответить, но его длинный худой приятель, секретарь Гриффитса, сказал:

– Конечно, сэр. Когда вам будет угодно. В среду вечером на "Сковородке", за приз в десять фунтов, если ваш человек согласен?

Бонден презрительно кивнул.

– Ладно, – сказал Джек. – А теперь отправляйтесь по домам. И ни слова больше, или я вас арестую за нарушение общественного порядка.

----------