Желтый адмирал

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Так она и сделала, довольно рано на следующее утро, так как они провели ночь на постоялом дворе уже недалеко от берега, поскольку рыбацкие поселки на самом побережье были довольно примитивными, и перевалили через северные холмы, когда уже начался утренний прилив. Нынешняя блокада Бреста осуществлялась гораздо меньшей эскадрой, чем та, которой командовал Корнуоллис в героические дни 1803 года, но даже при этом Торбей был заполнен судами: шлюпы, катера, баржи с продовольствием у берега и несколько линейны х кораблей и фрегатов в море, а, кроме этого, различные проходящие суда и десятки бриксхемских рыболовных шхун с красными парусами, огибающих Берри-Хед круто к свежему северо-восточному бризу, потому что юго-западный ветер стих в течение ночи. Диана придержала коней на гребне холма, и пока они стояли там, глядя вниз сквозь прохладный чистый воздух и улыбаясь, какой-то старый двухдечный корабль, стоявший за скалой Тэтчер, поднял "Синий Питер"[48] и выстрелил из пушки.

– Это, должно быть, старина "Марс", – сказал Дандас. – Теперь им Вултон командует.

– Какой прекрасный момент для отплытия: бриз и прилив такие, о каких можно было только мечтать, – заметил Джек. – Гарри Вултон – отличный, расторопный командир, и если ему удастся быстро подобрать свои шлюпки у мыса Берри, то к завтрашнему утру он будет возле Уэсана. Боже, как я надеюсь, что мы сможем найти кого-то из его людей. Дорогая Диана, кузина Диана, прошу вас, будьте так добры и отвезите нас скорее в деревню; не жалейте лошадей и не заботьтесь о нашем удобстве, чтобы мы успели догнать тот ялик, пока он не отчалил.

– Сделай так, моя дорогая, если тебе не трудно, – сказал Стивен. – Наш прямой долг – быть на борту, не теряя ни минуты.

Но дорога вниз была ужасно извилистая, и даже самый искусный и бесстрашный кучер не мог бы пробиться сквозь плотно сбившееся стадо угрюмых тускло-красных быков, которые медленно, но неуклонно выходили на дорогу из маленького бокового переулка, останавливались и глазели, глухие к крикам, мольбам и угрозам. К тому времени, когда вспотевшие, измученные лошади наконец доставили карету на берег, все лодки "Марса" уже скользили по открытой воде к мысу, чтобы перехватить там свой корабль, и никакие крики, какими бы отчаянными они ни были, не могли вернуть их обратно. Также оказалось, что до Уэсана больше кораблей не будет до, самое ранее, четверга.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Стивен, снимая шляпу перед серьезным пожилым человеком в черном, который держал в руке двустворчатую раковину и с пристальным вниманием наблюдал за молодой олушей, не обращая внимания на громкие и часто непристойные разговоры матросов из отпускных команд. – Извините, сэр, но я в этих местах впервые и был бы чрезвычайно признателен, если бы вы указали мне приличную гостиницу, где можно было бы приютить мою жену и поставить лошадей, пока я и мои друзья, морские офицеры, будем искать какое-нибудь судно, отправляющееся в море.

Серьезный джентльмен не сразу понял вопрос, но когда его повторили, сказал:

– Что ж, сэр, к сожалению, вынужден сообщить, что, насколько я знаю, в этой деревне нет такого места, если это можно назвать деревней. В "Перьях", конечно, ее не оскорбило бы общество, гм, шлюх; но в "Перьях" нет ни конюшни, ни каретного сарая, это всего лишь харчевня или таверна, хотя и достойная, где даму могут угостить чашкой шоколада. Однако, – продолжил он после некоторого колебания. – имею ли я честь разговаривать с доктором Мэтьюрином?

– Действительно, сэр, это мое имя, – сказал Стивен, не совсем довольный тем, что его так легко узнали, а в его голове промелькнула мысль: "Агентам разведки следовало бы иметь лица, похожие на репу, неотличимые друг от друга; рост у них должен быть средним, цвет лица землистым, а разговоры – прозаичными, банальными, незапоминающимися".

– Я имел счастье слушать вашу лекцию об Ornithorhynchus paradoxus[49] в Королевском научном обществе – такое красноречие, такие содержательные размышления! Меня туда взял мой кузен Кортни.

Стивен поклонился. Он был знаком с Хардвиком Кортни, который, хотя на момент своего избрания был всего лишь математиком, достаточно много знал о летучих мышах, обитавших в западной Европе.

– Меня зовут Хоуп, сэр, – сказал джентльмен достаточно громко, чтобы его можно было расслышать за голосами Джека и Дандаса, которые спрашивали молодого офицера в гичке примерно в двухстах метрах от берега о том, собирается ли "Акаста" отплыть завтра или задержится до четверга, черт бы его побрал. И добавил тише, с явным оттенком смущения: – Возможно, я смогу предложить решение... у моего кузена Кортни есть большой обветшалый дом недалеко отсюда. В нем нет мебели, – на самом деле он почти полностью пуст, если не считать летучих мышей в верхних комнатах, – но зато есть великолепные конюшни и очень просторный двор. Могу ли я предложить, чтобы, пока миссис Мэтьюрин наслаждается сравнительным комфортом в "Перьях", карета и лошади разместились бы у кузена Кортни? У меня есть деревенский парень, который присматривает за мной, пока я подсчитываю и описываю летучих мышей, – я разбиваю лагерь в любом удобном уголке, – и он обязательно найдет сено, воду, овес и все необходимое.

– Вы действительно очень добры, сэр, – воскликнул Стивен, пожимая мистеру Хоупу руку. – и я был бы очень рад принять ваше великодушное предложение. Позвольте представить вам мою жену, – Они медленно пробирались сквозь толпу к карете, и по пути Стивен сказал: – Если мои друзья не найдут сегодня подходящего транспорта, возможно, мы могли бы вместе посчитать летучих мышей.

Позаботившись о лошадях и разместив Диану и Стивена в "Сент-Винсентской гостиной" в "Перьях" (сам хозяин участвовал в этом славном сражении[50], потеряв ногу ниже колена), а Бондена – в уютной комнатке вместе с их сундуками, Джек и Дандас снова отправились на поиски, прихватив с собой Киллика, чтобы он расспросил своих бесчисленных приятелей среди матросов, которыми был буквально покрыт берег и дюны за ним.

Моряки, в целом, были очень достойными людьми, и Джек чувствовал себя среди них как дома, – со многими из них он служил и почти никогда не забывал имен, – и все же его в очередной раз удивило, даже ошеломило, что такие хорошие люди, с таким добытым дорогой ценой опытом, могут иметь такое примитивное представление о том, что такое веселье, и что они могут привлекать таких явных, льстивых прихлебателей и таких неприглядных шлюх – часто низкорослых, толстых и грязных, а иногда и очевидно больных.

И все же и он, и Хинедж знали об этом задолго до того, как у них начал ломаться голос, когда они были простыми добровольцами первого класса, даже не мичманами, и их не слишком трогало зрелище, представавшее перед ними снова и снова, пока они переходили из более респектабельных таверн в простые кабаки, бильярдные и другие места, которые в такое раннее время дня еще не выглядели настоящими борделями. В первую очередь они искали капитана, который отправлялся к Уэсану и эскадре; но они были бы рады офицеру в любом звании, который мог бы сообщить новости, или, конечно, старым товарищам по плаваниям, которые сейчас служили там. Это было путешествие среди привычной обстановки, разнообразное и по-своему приятное, отодвинувшее их сухопутные заботы на задний план; и они многое узнали о современном положении, о самых последних новостях у Черных скал и в тех местах, что называли "Сибирью"[51].

И все же, каким бы знакомым и близким все это ни было, – своего рода возвращение домой наоборот, с запахом моря и шумом прибоя, – казалось, что их поиски, начатые с такой надеждой и уверенностью в успехе, должны закончиться разочарованием и унылыми поисками жилья. Теперь можно было видеть гораздо более широкую полосу песка: бриз по-прежнему дул с северо-востока, но, увы, прекрасный прилив уже наполовину схлынул, когда они добрались до последнего заведения, более приличного на вид, чем большинство других.

– Вряд ли стоит туда заходить, – заметил Дандас. – Мы уже видели всех офицеров, которые сейчас служат на кораблях, а это место не для безденежных мичманов

И все же там был один безденежный мичман или, по крайней мере, помощник штурмана. Молодой Джеймс Кэллаган смеялся и болтал, и его большое красное лицо было пунцовым от удовольствия, пока он, как мог, развлекал молодую особу, такую же жизнерадостную, как и он сам, но с более умеренным цветом кожи – свежую, хорошенькую, отлично сложенную девушку, явно не местную потаскуху.

Высокая тень капитана Обри упала на них; они подняли головы, и в одно мгновение цвет их лиц изменился: у девушки он стал элегантно-розовым, а у Кэллагана – красно-бордовым.

В целом Джек был довольно добрым человеком и не стал задавать вопрос "А что вы здесь делаете?" – ведь единственным возможным ответом было бы "Пренебрегаю своим долгом, сэр, и, не подчиняясь приказам, гуляю с девушкой (или какой-нибудь более вежливый эквивалент)", – и сказал лишь:

– Мистер Кэллаган, а где тендер?

Кэллаган, конечно, вскочил, опрокинув стул, и чуть было не пустился в объяснения, что он был здесь, потому что мисс Уэббер нельзя было пригласить на свидание в ее родном городе, но к нему вернулся здравый смысл, и он ответил:

– В Бриксэме, сэр, вся команда на борту под командованием мистера Деспенсера, на одном якоре, в главном фарватере.

– В таком случае, когда вы и ваша гостья покончите с едой, – сказал Джек, поклонившись мисс Уэббер. – будьте так добры, приведите шхуну сюда. Мы остановились в "Перьях". Вам не нужно чрезмерно напрягаться – главное, чтобы мы захватили конец прилива.

И вот в конце прилива капитана Обри, его хирург, стюард и рулевой обошли Берри-Хед и взяли курс на Уэсан, причем все матросы проявляли повышенное усердие и вели себя кротко и скромно, ведь они были в какой-то степени причастны к преступлению Кэллагана. Несмотря на их усердие, "Рингл" не мог показать свой лучший ход при таком сильном ветре прямо в корму, но даже при этом к тому времени, когда Джек и Стивен легли спать, он развивал скорость чуть больше тринадцати узлов.

Изменения от нахождения в море уже были очень сильно заметны. Стивен не был моряком по натуре, но даже ему долгое пребывание в качающейся койке казалось более естественным, чем сон на неподвижной кровати на суше; и хотя между ними и морскими глубинами была лишь доска толщиной не больше двадцати пяти сантиметров (а это действительно не так уж и много), и оба вскоре должны были подвергнуться всем опасностям открытого моря и военных действий, их охватило какое-то блаженное облегчение, как будто все трудности плавания на небольшой шхуне, а затем на переполненном людьми военном корабле вдоль усеянного скалами и враждебного побережья, печально известного своей скверной погодой, постоянными юго-западными штормами и сильнейшими приливами, были сущими пустяками или вообще ничем по сравнению с оседлой жизнью на берегу.

– Я очень надеюсь, что Диана на обратном пути не будет слишком груба с Хинеджем, – сказал Джек. – Возможно, по нему этого и не скажешь, но он очень чувствительный человек и болезненно воспринимает резкие слова. Я помню, когда его отец однажды назвал его мерзким похотливым распутником, он потом целый вечер расстраивался.

– Она не слишком склонна рассуждать о морали, – сказал Стивен. – Что ей действительно не нравится, так это зануды, будь то мужчины или женщины, и отсутствие стиля.

– Нет. Я имею в виду, что если бы он раскритиковал ее управление лошадьми или предложил, пусть даже в очень опосредованной и тонкой, дипломатичной манере, что он мог бы справиться лучше.

– О, я уверен, что ему хватит ума этого не делать. Он же знает, что она даже на телеге с одной клячей проскочит сквозь угольное ушко.

– Надеюсь, вы правы, – сказал Джек. – Но мне она очень грубо ответила, когда я случайно, просто случайно, отпустил то замечание про мост.

– Я слышал его. Оно было сделано сдержанно и тактично, но разозлило бы и ангела, не говоря уже о женщине, которая управляет четырьмя норовистыми лошадьми, пока в затылок ей припекает солнце. И в любом случае, Дандас ей не кузен и не может говорить так же свободно. Мне жаль, Джек, что у меня плохая память на стихи. Иначе я бы процитировал бы вам стихотворение этого прекрасного автора, Джеффри Чосера, о том, что у женщин, как правило, есть одно всепоглощающее желание – желание повелевать[52]. Вы должны признать, что это очень справедливое утверждение. И он еще сделал несколько довольно суровых замечаний о браке и о горе, которое таит в себе супружеская жизнь, – Он помолчал, ожидая ответа, но сквозь всепроникающие звуки плывущего корабля и плеск воды о борт можно было разобрать только ровное дыхание человека, лежащего на спине, которое вскоре набрало силу и превратилось в громкий, раскатистый храп. Машинально Стивен потянулся за своими восковыми шариками, немного размял их, засунул в уши и, помолившись на ночь, с облегчением погрузился в воспоминания о своем последнем плавании на этом судне, когда на носу сидела Бригита, очарованная запахом моря. Он не просыпался во время смены вахт и только с наступлением рассвета пробудился и лежал, наслаждаясь покоем, когда дверь каюты мягко открылась и в каюту вошел мичман. Он на цыпочках подошел к койке Джека и сказал:

– Мистер Хьюэлл передает наилучшие пожелания, сэр, а суда эскадры уже в поле зрения, – Джек зарычал и перевернулся на другой бок. – Мистер Хьюэлл передает наилучшие пожелания, сэр, – сказал молодой человек чуть громче, улыбаясь Стивену. – а суда эскадры уже в поле зрения. Верхние паруса на горизонте на востоке-юго-востоке.

– Спасибо, мистер Уэзерби, – сказал Джек, окончательно проснувшись. – Нестроевики уже драят палубу?

– Еще нет, сэр, минут через пять должны начать.

– Спасибо, мистер Уэзерби, – повторил Джек, отпуская его. – Я так и подумал, – удовлетворенно заметил он. – Я редко пропускаю тот момент, когда эти бедные, несчастные создания выползают на палубу.

После некоторой паузы Стивен сказал:

– Джек, я много раз слышал термин "нестроевые матросы", но наедине с вами признаюсь, что не знаю его точного значения.

Внимательно взглянув на доктора, Джек Обри понял, что, каким бы диким и невероятным это ни казалось, тот на самом деле этого не знал, и он ответил:

– Видите ли, так мы называем тех матросов, которые не обязаны участвовать в ночных вахтах, если только не будут свистать всех наверх. Их еще называют дневными матросами, потому что они должны дежурить весь день Но из опасения, что они возгордятся и станут задирать нос, их поднимают чуть свет и заставляют драить палубу вместе с вахтой. Ваш санитар, например, – нестроевой матрос, как и мясник, и бондарь, и многие другие... Кстати, скажите, Стивен, а что вы планируете делать с должностью санитара, раз вы оставили Падина на берегу?

– Ума не приложу. Я посмотрю на недавно набранных матросов, вдруг у нас на борту "Беллоны" окажется подходящий, абсолютно надежный человек, который будет давать точные дозы лекарств так же регулярно, как мои часы отбивают время, – Он поднял их, подождал несколько мгновений, пока они не издали свой тихий звенящий звук: шесть часов, и, словно по мановению волшебной палочки, над головой раздался звон ведер, плеск воды, скрип насосов и равномерный скрежет пемзы, а также обычные приказы, крики и даже ругательства, пока вид палубы восстанавливали до почти уже утерянного совершенства. Стивен знал, что даже на таком маленьком судне, как "Рингл", весь этот переполох будет продолжаться не меньше часа, и, приподнявшись на локте, продолжил чуть громче: – ...человек, который не будет морочить матросам голову искаженной латынью или непонятными медицинскими терминами, – скромное и честное создание. Вот только где бы найти такое сокровище?

– А вызвать Падина вы не можете?

– Нет, не могу. Как вам прекрасно известно, он когда-то пристрастился к одной из моих настоек, – она хуже, чем алкоголь, да что там, гораздо хуже, – и я не смею подвергать его ежедневному искушению. И потом, я пообещал ему несколько акров земли в графстве Клэр, достаточных для скромной, но достойной жизни, если он присмотрит за Бригитой и Клариссой в Испании. Но вот поедет ли он туда? Конечно, ему бы этого очень хотелось. Он точно знает, где находятся эти несколько полей и его домик, маленький, но с шиферной крышей, Джек, что по местным меркам почти богатство. Но разве он туда поедет? Нет, не поедет. А вдруг там будут совы? Или бандиты там, за холмом, где у него будет право нарезать торф. Или в одиночестве ему станет страшно? Я ему сказал, что священник или какая-то из бесчисленных свах найдет ему достойную жену, где-нибудь в Горте или Килмакдуаге[53]. На самом деле, это как с браком: он и хочет, и не хочет одновременно. Я знавал двух мужчин, которые вели себя подобающим образом, долго ухаживали за невестой, сватались, а потом оба покончили с собой в тот день, когда должны были пойти к алтарю. Уверен, что таких случаев было и еще будет достаточно.

– А вам известны случаи, когда так поступали молодые женщины?

– Нет. Но я лично знаю трех и слышал о других, которые сбежали в первую брачную ночь.

– Я тоже.

– Многое можно сказать в пользу сельской жизни, где девочка может увидеть, как корову ведут к быку, как нечто само собой разумеющееся, а кобылу к жеребцу, и где фаллос является общеизвестным объектом, – возможно, вызывающим некоторое любопытство, но, безусловно, не представляющим ничего совершенно неожиданного, абсолютно непонятного и даже пугающего, как ужасный порок развития, неестественный нарост.

– Я не думаю, что такое деревенское образование всегда... – начал капитан Обри, но его прервал необычайно громкий и раскатистый грохот, когда двое нестроевиков, несших большой блок пемзы, утяжеленный ядрами и предназначенный для идеальной очистки досок палубы, прямо у них над головой уронили всю конструкцию. За этим последовал громкий вопль, полный боли, и Стивен выбежал на палубу в ночной рубашке: наверняка кому-то раздробило ступню.

К тому времени, как он перевязал искалеченную конечность и дал пациенту, как обычно, тридцать пять капель настойки опия, солнце уже взошло, Джек умылся и побрился, его золотистые волосы были заново стянуты на затылке, а сам он сидел за столом для завтрака в маленькой каюте, где пахло тостами, кофе и копченой сельдью.

– Прошу меня простить, Стивен, – воскликнул он. – Боюсь, я вас не дождался. Меня поборола жадность.

– Вы говорите это почти каждое утро, брат мой, и, боюсь, это правда, – сказал Стивен. – Но я молюсь, чтобы вы все же были спасены от чревоугодия, этого самого мерзкого и отвратительного из семи смертных грехов. Но послушайте, Джек, – Доктор внимательно посмотрел на него. – вы побрились и начистились, как жених, вас почти что можно назвать красивым в этом прекрасном мундире с золотыми эполетами. А что за повод?

– Я так понимаю, вы не были на палубе. Уже видны корпуса судов эскадры, и очень скоро на бизань-мачте адмиральского корабля появится опознавательный номер "Беллоны", а капитана потребуют на борт.

– Будьте так добры, передайте то, что осталось от тостов, и, естественно, кофейник.

– Кроме того, – понизив голос, продолжал Джек. – если я хоть что-нибудь понимаю в ваших секретных делах на берегу, сам адмирал или, по крайней мере, его секретарь захотят с вами встретиться. Стивен, не стоит ли вам побриться и сменить сюртук и бриджи?

– Знаете, Джек, – ответил Стивен. – Я подумываю о том, чтобы отрастить бороду и раз и навсегда положить конец этим неуместным насмешкам. Во время войны римские императоры всегда отращивали бороду. А что касается этого сюртука, – Он взглянул на свой рукав. – то он прослужит еще много лет.

– Ну, тогда хотя бы дайте Киллику его почистить. Я вижу корпию и, боюсь, есть пятна крови. Вы же не хотите опозорить наш корабль на борту "Шарлотты".

– Наверное, мне следовало надеть фартук, – сказал Стивен, вытирая кровь салфеткой. – Но у меня нет ни малейшей возможности найти новый сюртук, пока не распакуют мой сундук.

Само собой, Киллик все это слышал, и еще до того, как Стивен успел ответить на вопросы Джека об Эване Ллойде, помощнике кока, чья нога была раздавлена медведем, – разговор, который уже принимал непредсказуемый характер, когда, наконец, стало очевидно, что Стивен так и не понял, что медведем моряки называют всего лишь крупный кусок пемзы, – стюард уже стоял наготове с чопорным выражением лица и с респектабельным синим форменным сюртуком (практически не ношенным), перекинутым через руку.

– Он был на самом верху, – сказал он. – И вам придется снять эти старые бриджи. "Беллона" больше не потерпит этих воплей с лондонских улиц. Больше никаких криков с Монмут-стрит[54], и так уже опозорились.

Стивен опустил голову и смог в какой-то степени сохранить достоинство, лишь занявшись кофейником. Не так давно, когда ялик "Беллоны" доставлял его на берег в заливе Бантри и он, надо признать, действительно был одет так, что это не делало чести ни ему самому, ни военному флоту, им встретился один из катеров с корабля "Ройял Оук" с командой грубиянов под предводительством пьяного мичмана, и они кричали: "Эй, "Беллона"! Старье есть? Старые тряпки, бутылки, кости, кроличьи шкурки?", подражая лондонским уличным торговцам. К бесконечному огорчению всей команды корабля, эта шутка разнеслась по всему западному Корку. Киллик и его товарищи молились, чтобы об этом не прознали в блокадной эскадре, и в этом их поддерживала вся кают-компания и мичманская каюта. И даже капитан Обри, который почти всегда одергивал Киллика за подобные выходки, на этот раз хранил молчание.

Поэтому после завтрака Джек прогуливался по шканцам в компании судового хирурга, который выглядел довольно респектабельно.

– Вот, видите, – сказал он, кивая на высокие темные скалы по правому борту, окаймленные бурунами. – это, конечно, Уэсан, и вы это прекрасно знаете, но я не думаю, что вы когда-либо видели его с востока, со стороны суши: в данный момент вы не можете увидеть землю, но скоро увидите, когда рассеется этот утренний туман. В настоящее время мы плывем через пролив Фромвер[55], держась на глубине сорока морских саженей, – здесь очень опасные мели, когда вы направляетесь на восток, к острову по левому борту: это Молен, где в безветренный день можно отлично половить лобстеров. Как только мы пройдем немного дальше на юг, обогнем Зеленую скалу и километров через семь доберемся до этих зловещих Черных скал, вы сможете увидеть очень неприветливые, опасные воды у входа в Гуле-де-Брест[56], длинный канал, ведущий в гавань, на внутренний и внешний рейды, которые чем-то напоминают Маон. Они не могут выйти из-за юго-западного ветра, который здесь часто бывает; но, с другой стороны, когда ветер крепчает, то нас он треплет немилосердно, пока они спокойно стоят в прекрасно защищенной гавани. И опять же, если нас унесет прямо в Косэнд[57], скажем, или Торбей, и ветер повернет на север или даже на северо-восток, они сразу выйдут и разнесут наши торговые суда и конвои в клочья, пока мы будем биться галс за галсом против ветра, чувствуя себя настоящими ослами, – Джек красноречиво и пространно рассказывал о тяготах блокады Бреста, и хотя Стивен слушал со всем вниманием, он также наблюдал за эскадрой, или, по крайней мере, за всеми судами, которые в ней сейчас были, пока они шли круто к ветру навстречу "Ринглу". – Сейчас они будут по очереди поворачивать фордевинд, – сказал Джек, прерывая свой рассказ; и не успел он договорить, как головной корабль, "Рамильи", по длинной плавной дуге повернул так, что теперь ветер дул ему с кормы, а за ним, через равные промежутки времени, последовали другие корабли в колонне.

– "Беллона", – воскликнул Стивен, узнав свой старый дом, когда она повернулась бортом. – милый корабль, храни его Бог.

– Аминь, – отозвался Джек, и, когда повернул и третий корабль, сказал: – А это "Королева Шарлотта", флагман, видите белый вымпел на фок-мачте? Ведь лорд Странраер вице-адмирал белого флага. А за ней "Усердный". Все семидесятичетырехпушечные, кроме "Шарлотты", на которой 104 орудия. А там два фрегата, "Наяда" и "Дорис". Не сомневаюсь, что они поджидают малышку "Александрию". На ней только двенадцатифунтовые, но она такая же ходкая, как наш любимый "Сюрприз", и при таком ветре она, наверное, выслала свои шлюпки, чтобы разведать, что там французы делают в гавани. А если так, то из бухты Камаре могут выйти канонерские лодки. Вот дымка рассеется, и тогда мы все увидим.

Но прежде чем что-либо удалось разглядеть, до них донеслись раскатистые звуки выстрелов из тяжелых орудий.

– Это, должно быть, бьют с Гранд-Мину, – сказал Джек. – Сорокадвухфунтовые, – Он напряженно прислушался. На палубе стояла тишина, только поскрипывали снасти и шумели волны, пока "Рингл" летел по ветру. – А, вон она виднеется, – По левому борту тендера, прямо на пути эскадры, сквозь пелену тумана со стороны суши проступило бледное пятно, которое быстро превратилось в паруса "Александрии". – Ха-ха, – сказал Джек. – Она вне пределов досягаемости и уже подняла свои шлюпки. Как же эти глупцы палят впустую: шесть килограмм пороха на каждый выстрел, просто чертову уйму просадили. Наверное, хотят показать свое усердие.

– Сэр, сэр, наш номер, сэр, будьте добры, сэр, и сигнал "Капитану прибыть на борт флагмана", – крикнул Кэллаган.

– Благодарю вас, мистер Кэллаган, – ответил Джек. – Полным ходом следовать к "Беллоне". Мистер Уэзерби, поднимитесь с трубой на мачту и попробуйте прочитать, что там передают с фрегата.

Несколько мгновений спустя мичман своим пронзительным, слегка запыхавшимся голосом начал – сначала неуверенно, а затем, по мере того как расстояние сокращалось, все быстрее, – повторять сигналы с фрегата, в то время как Кэллаган их переводил:

– Зачитываю согласно коду, полученному в прошлый вторник, сэр: один первого класса, под флагом контр-адмирала; линейный корабль с шестнадцатью портами, с брейд-вымпелом; линейный корабль, но неизвестного класса, вероятно, семидесятичетырехпушечный; фрегат со снятыми реями и брам-стеньгами; один корпус без мачт; еще один; корвет; бриг без брам-стеньг; два фрегата готовы к выходу в море, под всеми парусами...

– А мы разве не отправимся к адмиралу? – тихо спросил Стивен, когда список закончился, а шхуна проходила значительно восточнее "Королевы Шарлотты".

– Да, но только с "Беллоны", на моем собственном катере, – сказал Джек, улыбаясь его недогадливости, и также шепотом продолжил: – На этот раз я буду осторожен, уверяю вас. Когда повелитель услышит мои новости, я ему буду нравиться еще меньше, чем раньше; а с таким чертовски дурным предзнаменованием я жду каких-нибудь ужасных шквалов. Надо быть начеку.

– О каком предзнаменовании вы толкуете, любезный? – спросил Стивен.

– Ну, как же, о поражении бедняги Бондена. Более дурного знака и выдумать нельзя. И вы ведь сами говорили, что вам его голова не нравится.

– Стыд вам и позор, ну что за глупые суеверия. Какая же здесь может быть связь?

– Чует мое сердце... – начал Джек, но вспомнив о недавней оговорке, осекся и продолжил: – Я, конечно, человек неученый, но я слышал, что сам Юлий Цезарь отложил наступление, когда увидел как какая-то проклятая большая черная птица вылетела не с той стороны. А Юлий Цезарь не был какой-то глупой, трусливой и суеверной бабой. Вы же понимаете. Но скажите, Бонден сможет нас перевезти?

– Думаю, что с Божьей помощью он справится, – сказал Стивен. – Вы дадите мне десять минут?

Джек навел подзорную трубу на "Беллону", где они уже спускали за борт его катер, – дело трудное и совершенно ненужное, если бы речь шла о доставке какого-то мистера Обри на флагманский корабль, но имевшее первостепенное значение для капитана Обри, для морских обычаев, гордости экипажа "Беллоны" за свой корабль и их заботы о достоинстве своего командира. Почти все они были настоящими, потомственными моряками и любили, чтобы все делалось как следует, особенно в этом случае, потому что больше половины из них служили с Джеком, либо в последнем плавании, либо раньше на других кораблях; он был строгим капитаном, но его очень любили, ведь он был отличным моряком, невероятно храбрым в сражениях и, более того, исключительно удачливым в части призовых денег (его нынешние юридические проблемы касались только его самого, но не распространялись на матросов и офицеров).

– Да, полагаю, – сказал он, а затем приказал выбрать фока-шкот, постепенно уменьшая скорость тендера.

Поспешив вниз, Стивен застал Бондена уже наполовину одетым в парадную форму рулевого капитана.

– Добрый день, Барретт Бонден, – сказал он. – Сними шейный платок, подойди сюда, к окну, и дай мне осмотреть рану. Как ты себя чувствуешь?

– Неплохо, сэр, терпимо, сердечно вас благодарю, – сказал Бонден, садясь на табурет и подставляя голову для снятия повязки. Стивен осмотрел его голову, теперь уже довольно лысую, и все еще кровоточащую рану и задумался, взвешивая все возможности.

– Да, это был жестокий и коварный бросок, – сказал он.

– Ваша правда, сэр. Я очень дорожил этим хвостом, самым красивым во всем флоте, – Бонден пощупал свою шею там, где раньше была такая толстая косица. – Очень дорожил. Но как говорится, пришлось познать горечь поражения. Но зато у меня еще одна морщина на заднице появилась, что только к лучшему.

– Барретт Бонден, как думаешь, ты сможешь переправить катер к флагману?

– Само собой, сэр. Неужели я позволю капитану прибыть к адмиралу без рулевого? Ни за что на свете.

– Тогда я снова наложу повязку, а ты, пожалуйста, прикрой ее своим париком, – сказал Стивен, кивая на лохматый бледно-желтый предмет, сделанный из тщательно расчесанной пакли, и, пока возился с мазью и бинтом, спросил: – А пока расскажи-ка мне, что это за морщины на заднице такие?

Отношения между Бонденом и Стивеном, которые были дружескими еще со времени их первого совместного плавания, когда Стивен научил рулевого довольно бегло читать, стали еще ближе во время курса лечения, и теперь Бонден говорил с большей свободой, часто используя забористые и даже непристойные выражения своей юности, которую он провел на лондонских улицах, и боксерские термины, хотя эта фамильярность очень не нравилась Киллику, который считал эти словечки низкими, необразованными и неуважительными.

– Видите ли, сэр, в Севен-Дайалс[58] все знают, что каждый раз, когда ты узнаешь что-то новое, на заднице у тебя появляется новая морщина; что ж, на "Сковородке" я понял, что лучше быть лысым, как коленка, чем рисковать получить такую травму и понести такое жестокое поражение. Вот что новое я узнал, и оно того стоило.

Стивен закончил перевязку. Тендер зацепился за бизань-руслень левого борта "Беллоны" как раз в тот момент, когда под звук боцманской дудки катер опустился в воду с подветренной стороны, матросы – в синих куртках, парусиновых брюках и широкополых шляпах с лентами – спустились в него, и Бонден присоединился к ним.

Дженкинс, временный заместитель капитана, без особых церемоний покинул судно, несколько минут поговорив с Джеком; мистер Хардинг, первый лейтенант "Беллоны", доложил о сигнале для доктора, и Джек, предварительно уговорив Стивена проследовать вниз первым, стремительно спустился в катер и занял свое место на кормовом сиденье.

Пять минут спустя длинная, узкая двенадцативесельная шлюпка достигла грот-русленя правого борта флагмана, и на этот раз Джека встретили со всеми почестями, подобающими капитану: боцман и его помощник свистели в дудки, матросы в белых перчатках подали фалрепы, а морские пехотинцы "Шарлотты"отдавали честь; он поднялся на борт и отдал честь шканцам, а капитан Джон Мортон вышел вперед, чтобы поприветствовать его, спросил, как у него дела, и проводил к адмиралу.

Прибытие Стивена на борт, хотя и менее торжественное, не оказалось таким позорным, как опасались некоторые из его старых товарищей по плаваниям. Еще до того, как капитан Обри скрылся из виду, Бонден прошептал "Давай, Боб, поживее" молодому Роберту Кобболду, жилистому, ловкому молодому гребцу, который перешагнул на борт корабля, подал Стивену руку, поднял его на несколько ступенек и, подталкивая сзади, доставил до самого входного порта без происшествий.

Вахтенный лейтенант "Шарлотты" и ее хирург поприветствовали его, и последнему, после обычных любезностей, Стивен сказал:

– Мистер Шерман, я рад снова вас видеть. Я с огромным интересом прочитал вашу статью о личинках падальной мухи, и, кроме того, у меня есть случай, в связи с которым я хотел бы узнать ваше мнение.

– Пойдемте со мной, дорогой коллега, выпьем по бокалу мадеры, пока я буду рассказывать вам о своих пациентах, – Он повел Стивена в кают-компанию, но, увидев, что там несколько офицеров играют в нарды, повернулся со словами: – Возможно, удобнее будет в моей каюте, какой бы скромной она ни была. Даже среди образованных людей существует так много детских предубеждений против того, что в просторечии называют личинками, что присутствующие будут смотреть на нас с неприязнью во время моих объяснений; может, они будут даже протестовать.

– Скажите на милость, как вы вводите своих личинок в рану? – спросил Стивен, когда они уселись в маленькой каюте. – Я знаю, что Ларрей[59] начал с того, что просто оставлял рану открытой, предварительно развесив в палате тухлое мясо, чтобы привлечь мух, но это, конечно, происходило на суше.

– Мои помощники держат достаточный запас, – сказал Шерман. – Обычно мы отделяем яйца или очень мелких личинок и в соответствующих случаях вшиваем их в рану, оставляя, естественно, небольшую вентиляцию. Результат лечения по-настоящему уродливой, гноящейся рваной раны иногда бывает необычайно успешным: я видел, как уже пораженные гангреной ноги, которые любой хирург ампутировал бы, не задумываясь, становятся идеально чистыми и совершенно заживают через месяц с небольшим. Хотел бы я показать вам несколько случаев, но боюсь, мы уже очень давно не вели боевых действий.

– Наблюдаете ли вы сильное сопротивление лечению, нежелание подчиняться?

– Несомненно, тут нужен определенный такт; правду следует маскировать, избегая буквальных выражений. Но когда дело касается матросов, мы всегда можем положиться на дисциплину. Но, позвольте, вы говорили о каком-то случае, который вас беспокоил?

– Вы правы. Глубокая, тяжелая кома, которая прекратилась через несколько дней; видимого перелома черепа нет, но недавно мне показалось, что я заметил небольшой хруст при ощупывании, а также изменения в поведении и словарном запасе, на что также обратили внимание те, кто хорошо знает пациента. Временами мне кажется, что здесь может быть какое-то отклонение от нормы, и я был бы благодарен за мнение человека, который изучал разум военных моряков гораздо дольше, чем я, автора книги "Психическое здоровье моряков".

В большой каюте адмирал привстал из-за стола, протянул Джеку руку и сказал:

– Ну что ж, Обри, наконец-то вы здесь. Доброго вам утра.

– И вам доброго утра, милорд. Надеюсь, вы в добром здравии?

– О, что до этого... – сказал адмирал. – Садитесь, Обри, и расскажите мне, почему вы так чертовски опоздали.

– О, сэр, я чрезвычайно сожалею об этом, но к тому времени, как ваш приказ дошел до Вулкомба, я уже был на пути в Лондон. Я получил его, когда вернулся, после чего сразу же отправился в путь, сев на тендер в Торбее.

Адмирал окинул его долгим, оценивающим взглядом.

– Насколько я понимаю, вы ездили в парламент?

– Да, сэр. Мне нужно было присутствовать на заседании комитета, рассматривавшего петицию об огораживании общинных земель.

– Симмонз-Ли? Та общинная земля, которой интересуется мой племянник Гриффитс? Мне кажется, она отлично подходит для огораживания. Я так ему и сказал и посоветовал продолжать.

– Так я и понял, милорд, но, боюсь, со стороны простых поселян возникло сильное противодействие, как и – при всем уважении к вам, сэр, – с моей стороны, как лорда поместья. Короче говоря, большинство, предъявленное заявителями, было сочтено недостаточным, и петиция была отклонена.

– Понятно, да, ясно, – сказал адмирал с угрюмым видом. Он дважды собирался что-то сказать, а затем спокойным голосом произнес: – Возвращаясь к служебным вопросам, я должен сказать вам, что ваши частые отлучки в парламентский отпуск самым пагубным образом сказались на дисциплине и общей эффективности "Беллоны". Даже в лучшие времена ее команда никогда не отличалась особой дисциплинированностью или умелостью, но когда в пятницу, пока вы развлекались в городе, я проводил учения эскадры в устье бухты Дуарнене[60], она чуть не врезалась мне в борт во время очень простого маневра, и нам пришлось ее отталкивать, пока полдюжины голосов на носу и шканцах орали противоречащие друг другу приказы. Вы не хуже меня знаете, что капитан Дженкинс такой же моряк, как и его бабушка, даже когда он не пьян, но от ваших офицеров я ожидал большего. В конце концов, вы сами выбирали многих из них, – это был ваш личный выбор, поскольку они служили под вашим началом в качестве матросов или вроде того. Вас и самих нельзя назвать хорошим моряком, Обри, но до сих пор вам необычайно везло в выборе людей, которые действительно могут управлять кораблем. Но сейчас, к сожалению, похоже, что удача вам изменяет. Если по возвращении на "Беллону" вы потрудитесь взглянуть вверх, я думаю, что даже вы будете поражены количеством незакрепленных концов, которые можно увидеть повсюду, не говоря уже о потоках грязи, вытекающих из гальюнов, хотя, возможно, вам так больше нравится, – Он помолчал. – Я намерен направить вас в прибрежную эскадру. Навигация в заливе чрезвычайно трудная, не все бесчисленные рифы точно нанесены на карты, – на самом деле, далеко не все, – и несколько месяцев курсирования взад и вперед, туда и сюда, больше научат вас и ваших людей искусству мореплавания, чем бескрайние просторы, пройденные на всех парусах при благоприятных пассатах. Более того, когда французы в Бресте увидят, какое сопротивление ожидает их при выходе из залива, у них вполне может возникнуть соблазн произвести вылазку, и тогда корабли, управляемые гораздо лучше, смогут с ними разобраться, – Адмирал несколько мгновений беззвучно шевелил губами, а затем, заметно взяв себя в руки, сказал: – Я полагаю, вашего хирурга зовут Мэтьюрин, доктор Мэтьюрин. Скажите ему, что я хочу с ним поговорить.

– Доктор Мэтьюрин, – сказал адмирал, когда вошел Стивен, надолго задержавшийся в лазарете. – я очень рад снова видеть вас, сэр. Когда я услышал ваше имя, я надеялся, что вы, возможно, тот самый джентльмен, которого я встретил в Бате с принцем Уильямом, и теперь понимаю, что был прав. Как ваши дела, сэр? Садитесь, прошу.

– Очень рад, милорд, как ваше здоровье? – уклончиво произнес Стивен. – Я не сразу вспомнил...

– Нет, я уверен, что вы не могли бы вспомнить, – сказал адмирал. – В те дни я был просто Куп, капитан Хэнбери Куп; я унаследовал титул только несколько лет спустя. Теперь моя фамилия Странраер.

– Я слышал, милорд. Могу я выразить свои запоздалые, но искренние поздравления? Быть лордом – действительно прекрасно.

– Как вам сказать, – сказал Странраер, смеясь. – возможно, это не совсем то, что люди себе представляют, но в этом есть свои преимущества. Иногда это дает человеку определенные дополнительные силы, – как, например, двухшкивные тали. Но причина, – можно сказать, одна из причин, – по которой я вас побеспокоил, заключается в следующем: когда мы сидели у постели его высочества, я внезапно почувствовал очень сильную боль вот здесь, – Он положил руку на свой жилет. – и на мгновение подумал, что это сердечный приступ и я вот-вот умру. Но после пары слов вы достали что-то из своей сумки, и через две минуты – нет, даже меньше, – боль прошла. Я был поражен, как и герцог, мой старый товарищ. Он сказал: "Этот доктор Мэтьюрин – настоящий волшебник. Он может вылечить кого угодно, если время не упущено и пациент ему нравится".

– Боюсь, это довольно распространенное суеверие, – сказал Стивен. – На самом деле я не могу сделать ничего такого, чего не смог бы сделать любой другой обычный врач, и дело здесь совсем не в упущенном времени или моих симпатиях.

Странраер улыбнулся, с сомнением покачав головой.

– Итак, моя первая цель, – продолжил он. – это попросить вас сообщить моему хирургу Шерману название вашего эликсира: боль время от времени возвращается, а этот невежественный пес не может найти лекарство.

– Позволю себе не согласиться, милорд. Мистер Шерман – выдающийся врач. Он добился удивительных успехов в хирургии и лечении ран, и ни один человек не знает больше об уме моряков, – или сухопутных жителей, если уж на то пошло. С ним консультировались из-за болезни короля[61].

– Да. Я слышал, что на суше он прославился как врач для душевнобольных, и я удивляюсь, почему он решил отправиться в море; но если он не может вылечить эту адскую, жгучую физическую боль, какая от него польза мне? Я-то в здравом уме. У нас тут для него нет сумасшедших пациентов. Но я хотел бы спросить... – Он позвонил стюарду. – Принеси-ка немного мадеры, и побыстрее. Как я понимаю, сэр, – начал он, когда вино было разлито по бокалам. – вы с капитаном Обри не раз служили на одном корабле, и вы часто делите каюту. Потому, как я полагаю, вы – как бы это сказать? – хорошо друг друга знаете, что, я уверен, делает Обри большую честь. Но следует также предположить, что человек с вашим превосходным образованием и блестящими способностями будет иметь на него большое влияние.

– И снова, милорд, я вынужден с вами не согласиться. Способности и знания капитана Обри во многих отношениях намного превосходят мои. Он читал доклады в Королевском научном обществе о колебании земной оси и о спутниках Юпитера, которые были далеко за пределами моего понимания и были встречены бурными аплодисментами присутствовавших математиков и астрономов.

Если эти слова и произвели впечатление на лорда Странраера, он не подал виду, а продолжил:

– Еще одна причина, по которой я так думаю, – это то, что я очень хорошо помню ваше, если можно так выразиться, превосходство над вашим знаменитым пациентом – все же простым морским офицером, несмотря ни на что, – во время следующего визита, когда вы так подробно и понятно объясняли ему устройство Древней Спарты, а он внимательно слушал, открыв рот и ни разу не перебив, а когда вы уходили, сказал: "Вот это голова, Куп, вот действительно умный джентльмен, ей-Богу!" И это окольным путем подводит меня к моей мысли: к огораживанию. Я знаю, что многие люди, включая вашего друга, считают нас своекорыстными, жестокосердными негодяями; и не исключено, что мой племянник Гриффитс, которому не хватает благородных качеств, и некоторые из его коллег, возможно, усилили это впечатление, но, пожалуйста, позвольте мне заверить вас, что у этого вопроса есть и совершенно другая сторона. Мистер Артур Янг – исключительно доброжелательный и очень сведущий специалист по сельскому хозяйству, и он выступает за огораживание общинных земель; президент вашего в высшей степени уважаемого Королевского научного общества сэр Джозеф Бэнкс[62] огородил тысячи акров земли к большой выгоде своих арендаторов и всей страны, а также, стоит добавить, и к своей собственной. Урожайность в его владениях значительно возросла, потому что рациональное земледелие возможно в больших масштабах; насколько велик этот прирост, я, естественно, не могу сказать, но урожайность только зерна в двух моих поместьях в Эссексе выросла на двадцать семь процентов менее чем за три года с тех пор, как эти жалкие общинные земли были разработаны в большие поля, должным образом обнесены изгородью и окопаны канавами; в то время как урожаи на моих участках в Фенсе увеличились не менее чем на десять процентов, хотя, конечно, на это ушло десять лет, и потребовались значительные капиталовложения в осушение, которые деревенские жители никак не могли бы себе позволить. Когда речь заходит о поместьях, существует юридическое выражение, с которым, я полагаю, вы знакомы, – "заброшенные земли"; и действительно, сложно подобрать более точное определение: сотни, даже тысячи акров, которые при надлежащем управлении могли бы быть пастбищами или пахотными угодьями, а на самом деле содержат всего лишь несколько коз и ослов и мелкую дичь, что является постоянным соблазном для браконьеров, с которыми редко кто борется, – земля, которая не приносит ничего, кроме бедности, праздности и порока.

Стивен ощутил на себе внимательный взгляд лорда Странраера. Адмирал, судя по всему, уже потерял нить своей речи и теперь боялся стать многословным, скучным и неубедительным; Стивен, со своей стороны, не проронил ни слова.

– Однако, – продолжал Странраер, наливая им еще вина. – позвольте мне сначала вернуться к вашим спартанцам, спартанцам Фермопил, а затем провести сравнение между сбродом, который кое-как вооружен, но не имеет ни лидеров, ни дисциплины, и настоящими спартанцами, или современным хорошо организованным пехотным полком; или, возможно, что более уместно, между группой рыболовных судов без четкой организации – каждый шкипер сам за себя, – и крупным линейным кораблем, тщательно подготовленным, с отличным экипажем и офицерами, самой грозной военной машиной, которую когда-либо видел мир. Доктор, я не буду утруждать вас подробностями, но мне кажется, что здесь есть справедливая аналогия между правильно огороженной землей, управляемой образованными людьми с капиталом, и обычной деревней с небольшими участками и огромной, но по большей части заброшенной общинной пустошью. В конце концов, мы ведем войну; и хотя эта война, возможно, скоро закончится, – прежде всего, если мы сможем удержать французов в Бресте, – скоро наверняка начнется другая, ведь иностранцам никогда нельзя доверять: посмотрите, например, на Испанию, они были с нами, потом против нас, а теперь они опять с нами, но лишь до тех пор, пока им не придет в голову снова поиграть в кошки-мышки. А при нынешней системе мы просто не выращиваем достаточно зерна и не производим достаточно мяса, чтобы прокормить флот, армию и гражданское население. Мне и многим другим людям, желающим добра свой стране, кажется, что, точно так же, как долгом спартанцев было воспитывать из своих молодых людей воинов, наш долг – воспитывать фермеров, которые могли бы прокормить воинов, фермеров с двумя-тремя сотнями акров, которые часто приходится искать на общинных землях, сейчас используемых нерационально. В военное время нет места сантиментам; в конце концов, от этих ваших деревенских Стрефонов[63] со свирелями толку было мало, если они вообще когда-либо существовали, – я еще ни одного не встречал. Что ж, доктор, прошу меня извинить. Боюсь, я плохо смог донести до вас свои мысли. Но если бы вы смогли поделиться этой точкой зрения со своим другом, особенно идеей о первоклассном линейном корабле, с одной стороны, и беспорядочно разбросанной деревне, с кабаками и мелкими хозяйствами, где больше браконьеров, которые просят милостыню в приходе, чем фермеров, с другой, то я бы был вам очень обязан. Сам я не могу этого сделать. Я не только являюсь заинтересованным лицом, но и в своем раздражении от услышанных от него новостей я высказался... скажем, я использовал несколько неосторожных выражений; а Гриффитс совершенно некомпетентен. Но сейчас такое время, когда все моряки, а также все соседи, должны держаться вместе. Победа, если она наступит, – Он постучал по столу. – будет очень желанной, но для флота наступят тяжелые времена, когда корабли сотнями будут списывать в порты, оставляя почти всех на половинном жалованьи, а доступные назначения можно будет по пальцам пересчитать. В такие времена хороший влиятельный друг может оказаться... – Он не закончил фразу и кашлянул, и на его властном, но уже постаревшем лице, не привыкшем к такому выражению, отразилось сильное смущение. – Боюсь, я вас утомил, доктор, и прошу у вас прощения, но это вопрос касается долга, как я его понимаю, и я действительно считаю его очень важным. Вы скажете, что здесь я лично заинтересован, и это чистая правда, но я думаю, что могу, положа руку на сердце, заявить, что придерживался бы того же мнения, если бы ни у меня, ни у моего племянника не было ни пяди земли. Тем не менее, я знаю, чего стоят любые заявления, и не буду вас больше утомлять, скажу только, что у моего секретаря есть для вас несколько сообщений, – Он позвонил в колокольчик, велел слуге передать сообщение мистеру Крэддоку и сказал: – Доктор, спасибо, что выслушали меня так терпеливо; я оставлю вас с Крэддоком наедине, – И, слегка поклонившись, он вышел из каюты.

– Джек, – сказал Стивен, когда они вернулись в большую каюту "Беллоны". – Я восхищен той стойкостью, с которой вы сдержались и ничего ему не ответили.

– Одна из первых вещей, которую человек усваивает на флоте, заключается в том, что любой ответ вышестоящему офицеру, любые оправдания, протесты и возражения абсолютно бесполезны; более того, если начальник хочет вас уничтожить, это лучший из возможных способов помочь ему в этом. Конечно, третировать человека, который не может ответить, подло и нехорошо, но я думаю, что он был очень сильно раздосадован.

– Да, вы правы, – сказал Стивен, и они некоторое время молчали.

День был прекрасный, и эскадра, находившаяся теперь далеко к югу от Черных скал, шла по заливу под небольшим количеством парусов, направляясь к Сейнтс – смертельно опасной цепи рифов, о которые разбилось так много кораблей.

– Мы собираемся пройти через Ра-де-Сен[64], – сказал Джек. – а затем адмирал изменит курс и присоединится к морской эскадре к западу от Уэсана, оставив нам "Рамильи", пару фрегатов и какую-нибудь шхуну; потом он будет заглядывать время от времени, возможно, присылая нам подкрепление. Скоро я смогу вам показать Бухту Мертвецов[65] и Пуэн-дю-Ра.

Стивен посмотрел поверх морских волн на далекий берег и, ощутив приятное волнение и ветер с юго-запада, сказал:

– Здесь такой простор, такой воздух, бескрайняя гладь океана, эта великолепная каюта, прислуга и еда в изобилии, никаких домашних забот, вся эта суета осталась так далеко, и, насколько я понимаю, мы просто будем курсировать взад и вперед по этому большому заливу. Кажется, это будет очень приятное плавание. Может быть, после обеда мы с вами сыграем.

– С превеликим удовольствием, – отозвался Джек. – Я уже месяц как не прикасался к скрипке. Кстати, я пригласил Хардинга и одного из новых мичманов, парня по фамилии Геган, чей отец так хорошо нас принимал в Бантри. Бедняга, он неплохо знает математику и превосходно играет на гобое, но никак не научится сворачивать трос в бухту так, как подобает настоящему моряку.

– Послушайте, – начал Стивен, и Джеку снова стало ясно, что мысли его друга витают где-то далеко. – Послушайте-ка, что я вам скажу. Адмирал в своей бесхитростной попытке на меня повлиять обронил несколько слов, имеющих некое туманное отношение к будущему; и мне показалось, что они как-то связаны с вашим непонятным осуждением этого самого пожелтения адмиралов и, я бы даже сказал, с вашей суеверной ненавистью к самому этому цвету. Прошу вас, объясните мне этот вопрос простыми словами, рассчитанными на самый скудный ум.

– Я как раз недавно рассказывал об этом Софи, – сказал Джек. – так что, надеюсь, я смогу вам объяснить; хотя вещи, которые человек всю жизнь считал естественными, например, приливы и отливы, трудно объяснить тем, кто не знает, что это такое, – например, каким-нибудь туземцам в Тимбукту. Так вот, когда-то любой человек, получивший звание капитана, был уверен, что когда-нибудь достигнет адмиральского чина в соответствии со старшинством в производстве, если только он не совершил ничего особенно позорного или не отказывался от предложенных ему назначений более одного или двух раз. Когда он достигал начала списка капитанов по старшинству, то при следующем производстве становился контр-адмиралом синей эскадры и поднимал соответствующий флаг на бизани. Это всегда было вершиной карьеры морского офицера, и он мог умереть со спокойной душой. Однако, если он продолжал жить, то, таким же образом, по старшинству, поднимался бы и дальше по служебной лестнице и в конце концов стал бы адмиралом флота. Но эта традиция была нарушена в 1787 году, когда очень достойный офицер, капитан Бальфур[66], был обойден при очередном повышении. И с тех пор все изменилось. Сейчас многих офицеров заносят в списки военно-морского флота как капитанов в отставке или, если это слишком вопиюще несправедливо, как контр-адмиралов, но без назначения их на какую-либо эскадру и, конечно, без дальнейшей возможности нести службу. Когда это происходит, говорят, что такой офицер пожелтел, то есть его назначили на воображаемую желтую эскадру. И если он всем сердцем любил службу на флоте, то ему суждено умереть несчастным. По крайней мере, я уверен, что со мной бы точно случилось именно это. Это настоящий публичный позор, после которого ваши друзья избегают смотреть вам в глаза.

– Но, любезнейший, вам же еще далеко до начала списка. Вам еще предстоит прослужить несколько лет, прежде чем вы сможете волноваться об адмиральском вымпеле?

– Разумеется. Но этот период приближения к началу списка как раз и важен, когда Адмиралтейство постепенно принимает решение; это годы, когда вы должны отличиться, если это возможно, и когда, прежде всего, вы не должны ошибаться, а особенно сейчас, когда существует реальная угроза, что будет заключен мир, и бесчисленное количество офицеров окажутся выброшенными на берег, а назначение будет получить так же сложно, как найти иголку в стоге сена. Мне не нужно вам объяснять, Стивен, как сильно я жажду получить приказ, назначающий меня контр-адмиралом синего вымпела и требующий принять самое незначительное назначение, – скажем, шлюп Его Величества "Комар" с двумя четырехфунтовыми пушками и одним фальконетом, – и поднять мой флаг на его бизань-мачте. Я бы все за это отдал. Все, что угодно.

– Даже Симмонз-Ли?

– Конечно же, нет, Стивен, как вы можете так говорить?

– Ну, "все, что угодно" – растяжимое понятие. Но, тем не менее, даже если ваши опасения оправдаются, это не обязательно станет концом вашей карьеры моряка. В Чили я завел несколько очень хороших друзей, с тремя из которых я снова встретился во время своих недавних поездок по Испании. Это удивительно умные и хорошо информированные люди, которые очень ясно видят неизбежность окончания этой войны и независимости своей страны. Они также осознают очень высокую вероятность соперничества между освобожденными провинциями и попытки установления господства над Чили со стороны Перу, а также необходимость создания чилийского военно-морского флота, по крайней мере, частично укомплектованного очень опытными моряками, которые одерживали победы почти во всех своих сражениях. Кто может стать более подходящим кандидатом, чем такой адмирал, как вы, даже если он, возможно, пожелтел из-за своей политической деятельности?

Некоторое время они сидели молча, переваривая услышанное и обдумывая открывающиеся возможности.

– Вон там Бухта Мертвецов, – сказал Джек. – А мы сейчас находимся в Ра-де-Сен, который в непогоду дьявольски труден для плавания. К обеду – и мне кажется, я уже слышу, как Киллик звенит стаканами, – мы должны увидеть мыс Пуэн-дю-Ра по левому борту.

Стивен кивнул и с удивительно странным видом, склонив голову набок, спросил:

– Вы можете предсказать с достаточной точностью, когда будет новолнуние?

– Думаю, что да, – сказал Джек. – Знаете ли, фазы Луны имеют большое значение в навигации, и мы изучаем их с самого начала.

– Что ж, я рад это слышать, потому что в новолуние я вынужден просить вас высадить меня на берег вместе с джентльменом, который в настоящее время находится на борту флагманского корабля, в маленькой бухточке к югу от этого самого Пуэн-дю-Ра.

Джек посмотрел на море.

– Насколько серьезные намерения у этих людей? – спросил он через некоторое время.

– Очень серьезные, – сказал Стивен. – Они тесно связаны с О'Хиггинсом[67] и его друзьями. Они очень влиятельные в тех краях люди и всем сердцем привержены идее независимости. Серьезнее и желать нельзя.

Они снова помолчали.

– Новолуние будет через восемь дней, – сказал Джек.

----------