Желтый адмирал

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Горе и тревога не исчезли, но отступили перед насущными проблемами, и пока "Беллона", делая один галс за другим, огибала рифы Сейнтс, чтобы на рассвете вернуться в бухту, все его мысли были заняты управлением кораблем и очень внимательной оценкой того, какой вред команде причинило небрежное, но при этом излишне строгое командование его заместителя. Он уже просмотрел последние отчеты канонира, в которых не было никаких упоминаний о боевых стрельбах, только о выкатывании пушек из портов и вкатывании их обратно; с другой стороны, в журнале часто упоминались порки: там было больше наказаний, чем Джек мог бы назначить за три месяца.

В час ночи с тендера "Беллоны", шхуны "Рингл", которой теперь командовал этот талантливый молодой офицер, Рид, – быстроходного, маневренного судна с гораздо меньшей осадкой, чем у большого семидесятичетырехпушечного линейного корабля, – сообщили, что заметили резкое снижение глубины: десять морских саженей, затем девять.

– Что скажете, Янн? – спросил Джек у стоявшего рядом лоцмана.

– Какое дно?

– Бросить лот, – крикнул Джек, и вскоре над спокойным, слегка волнующимся морем донесся ответ:

– Ракушки и белый песок, сэр.

– Продолжайте, сэр, – сказал Янн. – В следующий раз покажет десять, одиннадцать, двенадцать.

Он почувствовал чье-то присутствие за спиной и очень приятный запах.

– Я, это, подумал, что вам, возможно, захочется выпить кофе, сэр, – сказал Киллик, подавая кружку. – Доктор сказал, что оно хорошо помогает при сырых туманах.

– Эй, на "Беллоне", – окликнули с тендера. – Девять саженей, – Последовала пауза. – Десять, и серый ил.

Янн удовлетворенно кивнул.

– Если будем идти этим курсом до двух склянок, а затем повернем фордевинд и пойдем на восток-юго-восток и полрумба к востоку, все будет в порядке, сэр.

В две склянки вызвали нестроевиков; часовые по всему кораблю один за другим выкрикнули: "Все в порядке"; вахтенный помощник, бросив лаг, доложил Миллеру, третьему лейтенанту и вахтенному офицеру: "Ровно четыре узла, сэр, если угодно" и записал скорость на доске вместе с нынешним курсом "Беллоны" на юго-юго-запад; помощник плотника хрипло прошептал Миллеру на ухо: "В трюме двенадцать сантиметров воды, сэр"; и Миллер, повернувшись к капитану и сняв шляпу, повторил все это ему голосом, рассчитанным на то, чтобы его было слышно за шумом насосов, ведер, швабр и кусков пемзы разного размера, которые готовили, чтобы начать уборку палубы в первых лучах наступающего дня. Но прежде чем они успели начать, Джек окликнул их:

– Эй, там, отставить, – а тише он добавил: – Мистер Миллер, будьте добры, мы сделаем поворот и возьмем курс на восток-юго-восток и полрумба к востоку. Курс держать одну склянку.

Джек редко перекладывал линейный корабль на другой галс, когда у него было достаточно пространства, чтобы сделать поворот фордевинд, позволив носу корабля увалиться под ветер и взять нужный курс; это было медленнее и не так эффектно, чем идти против ветра, пересекать его направление и выравнивать судно на новом курсе, но требовало меньшего количества матросов и оказывало меньше нагрузки как на рангоут, так и на такелаж. Сейчас он внимательно наблюдал за выполняемым маневром. Он был выполнен гладко: не очень быстро, но плавно, без криков и ругани, и когда старшина рулевых, увидев, что стрелка компаса показывает верное направление, крикнул матросу у штурвала: "Так, так, давай вот так", Джек спустился вниз, в меру довольный, но все еще в подавленном настроении.

Ему было невыносимо думать о том, что Стивен сейчас там, на враждебном берегу, среди стольких более или менее заслуживающих доверия иностранцев.

Он сидел в каюте, погруженный в свои мысли, пока удары отбивавшего склянки колокола, которые сопровождали его жизнь в море на протяжении стольких лет, продолжали свой неизменный ход, После седьмого удара наверх свистали койки и послышался легкий топот ног, а после восьмого раздался сигнал к завтраку.

Едва ли не единственным преимуществом службы на блокаде Бреста было то, что продукты, как правило, были свежими и в изобилии, и завтрак, – пожалуй, следующий любимый прием пищи Джека после обеда, – состоял из превосходных сосисок и бекона, в то время как куры (а "Беллона" была необычайно хорошо снабжена домашней птицей), которые чувствовали себя почти, как в родных местах, неслись очень хорошо.

Но за завтраком он все равно чувствовал себя одиноко. Очевидно, что по природе вещей капитану военного корабля, прежде всего такому, который не может позволить себе держать стол для офицеров (а в данный момент Джек был именно таковым), приходится часто есть в одиночестве; но Джек Обри долгое время плавал со Стивеном Мэтьюрином, и теперь очень сильно скучал по своему другу, далеко не совершенному, часто спорившему с ним собеседнику, существенно отличавшемуся от тех гостей, которых он мог пригласить, – лейтенантов, помощников штурмана или мичманов, которым морские обычаи и обычная осторожность не позволяли выражать несогласие с капитаном по какому бы то ни было вопросу и которые в любом случае не должны были заговаривать, пока к ним не обратятся.

– Войдите, – крикнул он.

– Сэр, – сказал мичман, открывая дверь каюты. – мистер Сомерс передает наилучшие пожелания, и "Александрия" уже в поле зрения.

– Спасибо, мистер Уэзерби. Расстояние позволяет передавать сигналы?

– О, сэр, боюсь, что не могу сказать, – в ужасе произнес Уэзерби: он впервые был в плавании. – Мне сбегать и спросить?

– Не беспокойтесь. Я сейчас поднимусь на палубу.

"Вполне возможно, что она везет нам почту", подумал Джек, "Как бы я хотел получить толстую пачку писем – новости о девочках, слухи из деревни и об этом гаде Гриффитсе, а может, и журнал научного общества уже вышел". Во время своего последнего визита в Лондон, помимо речи с критикой военно-морского бюджета в Палате общин в качестве депутата от Милпорта, он прочитал уже второй доклад о прецессии равноденствий для Королевского научного общества. Он был членом этого ученейшего и очень уважаемого сообщества, который, пусть и с некоторым опозданием, приобрел репутацию известного математика, специализировавшегося в навигации по звездам. Незаурядные математические и музыкальные способности довольно часто можно обнаружить у людей, совершенно не знакомых с законами просодии и едва способных составить из двух десятков простых слов достаточно элегантную, связную и грамматически правильную фразу. "И, возможно, там даже будет ободряющее письмо от Лоуренса", продолжал он размышлять, но слово "письмо" напомнило ему о шокирующе болезненном письме преподобному мистеру Гегану, которое он должен был написать, – едва ли он мог попросить об этом своего секретаря, – чтобы оно попало на флагман как можно скорее. И, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, он допил остатки кофе и прошелся по шканцам, где все присутствующие при его появлении молча переместились к левому борту.

– Где она? – спросил он.

– Два румба по правому борту, сэр, – доложил Сомерс, вахтенный офицер, и двое мичманов обменялись понимающими взглядами, потому что большинство и так прекрасно ее видели.

Уже совсем рассвело, хотя солнце все еще скрывалось за низко нависшими над далекой землей облаками, а над морем поднимался туман, и вскоре Джек, уже привычным движением повернув голову, чтобы всмотреться здоровым глазом, разглядел маленький фрегат, паруса которого были белее, чем само белесое небо между двумя кораблями.

– Они направляются к Черным скалам, – сказал Джек. – Сигналы были?

– Они спустили марсель, сэр, – сказал Соммерс. – Но, вероятно, это была просто шутка капитана Нэсмита.

– Дайте им сигнал, – сказал Джек, который был намного старше в производстве, чем Нэсмит, командир фрегата. – Сообщите, что мы хотим поговорить.

Сигнальный мичман, парень по имени Кэллоу, который раньше плавал с Джеком, и старшина сигнальщиков уже ждали этого, и сигнал сразу же взвился на мачте.

"Александрия" спустилась по ветру, расправила лисели и начала поднимать носовую волну, идя с весьма похвальной при таком умеренном бризе скоростью.

– Передайте: ближе не подходить – крикнул Джек. – Есть новости, письма?

Наступила короткая пауза, во время которой все подзорные трубы на шканцах "Беллоны" были обращены на фрегат, и еще до того, как Кэллоу успел зачитать ответ, со стороны более сообразительных наблюдателей послышался громкий вздох.

– Новостей нет, сэр. Писем нет. Сожалею. Повторяю: сожалею.

– Ответить: благодарю, на все воля Божья. Продолжайте.

"Александрия" продолжила свой путь, полностью исчезнув на горизонте в течение получаса после того, как их курсы разошлись, и Джек направился к своей обычной позиции в это время дня, недалеко от мыса Динан, где он, возможно, мог встретиться с "Рамильи", возвращавшимся из Сент-Мэтьюза, или с одним из катеров, курсировавших между эскадрами.

Но пока ему предстояло заняться молодыми джентльменами. Они собрались на шканцах позади него в сопровождении учителя, и хотя некоторые украдкой хихикали, наступая друг другу на пятки, большинство держалось с приличным достоинством.

– Очень хорошо, джентльмены, давайте начнем, – сказал Джек, обращаясь к ним, и повел их в переднюю часть каюты. Здесь они показывали результаты своих расчетов, которые, поскольку накануне не было возможности произвести наблюдения, неизбежно были сделаны методом счисления пути и мало чем отличались друг от друга, за исключением аккуратности почерка.

И Уолкиншоу, и Джек прекрасно разбирались в математике и навигации, и им обоим было трудно понять, насколько глубоко невежественными могут быть молодые и легкомысленные люди, особенно те, кто большую часть своего школьного времени на берегу изучал латынь, а в некоторых случаях греческий и английский языки, даже иногда иврит, а, возможно, и немного французского. Джек особенно остро это осознал в тишине, наступившей после того, как он похвалил опрятность выполненных работ и вернул их обратно; и в этой тишине он спросил двенадцатилетнего низкорослого паренька, сына одного из своих бывших лейтенантов:

– Мистер Томсон, что подразумевается под синусом?

Он огляделся, видя общее непонимание, и продолжил:

– Пусть каждый возьмет лист бумаги и запишет, что такое синус. Мистер Уэллер, – обратился он к мальчику, который учился в мореходном училище в Уоппинге. – вы шепчете соседу. Отправляйтесь на мачту и будьте там, пока вам не разрешат спуститься. Но, перед тем как уйти, соберите работы и передайте мне.

Трудно было сказать, кто больше огорчился, учитель или его ученики, когда капитан ознакомился с неопровержимым доказательством столь полного незнания самых необходимых основ.

– Очень хорошо, – произнес он наконец. – нам придется начать с самого начала. Позовите столяра, – Когда тот появился, стряхивая стружку со своего фартука, Джек сказал: – Хеммингс, соорудите мне классную доску, пожалуйста. С гладкой поверхностью, на которой удобно писать мелом, завтра к этому времени, – Обращаясь к юнгам, он продолжил: – Я буду писать определения и рисовать схемы, а вы выучите их наизусть.

Он был не в лучшем настроении, и его абсолютная решимость, вместе с его комплекцией и огромным авторитетом на борту, производила особенно сильное впечатление. Они молча вышли, сохраняя мрачную серьезность.

На следующее утро была готова классная доска, с возможностью регулировки винтами, и с ее помощью мальчики, внимая его словам и рассматривая схемы, узнали о природе синуса, косинуса, тангенса, котангенса, секанса и косеканса, об отношениях между ними и их важности для определения местоположения, когда вы находитесь в огромном океане, вдали от берега, без каких-либо ориентиров на тысячи километров вокруг. Все это можно было найти и в "Основах навигации" Робинсона[96], которые вместе с "Необходимыми таблицами"[97] и "Морским альманахом" лежали в их сундучках и были необходимой частью их багажа в море. Мистер Уолкиншоу и раньше старался познакомить с ними своих учеников. Но его усилия не шли ни в какое сравнение с громогласными объяснениями самого Юпитера; и после того, что показалось юнгам целой вечностью, но на самом деле длилось не более нескольких обычных переходов "Беллоны" от бухты Дуарнене до Черных скал, в туманную погоду, когда они часто вообще ничего не видели, а иногда при таком легком ветре, что корабль едва слушался руля, у капитана появилось много времени на тригонометрию.

И все же наконец наступил четверг, благословенный четверг, день починки одежды, когда туман рассеялся, с северо-востока подул приятный бриз, и юнги уселись на солнце на баке, а их морские папаши показывали им, как штопать чулки, или чинить порванную одежду, или вязать простые узлы и сплеснивать порванные тросы. Именно в этот день впередсмотрящий на верхушке мачты крикнул:

– Эй, на палубе! Прямо c подветренной стороны вижу парус.

Вскоре большинство из тех, кто считал, что на палубе их не хватятся, оказались на мачтах с подзорными трубами, и через некоторое время стало ясно, что это "Рамильи", который сейчас лежал в дрейфе и, предположительно, наблюдал за каким-то другим судном, плывущим на север по Пассаж-дю-Фур и не видным с "Беллоны". Как только все с этим согласились, из-за Черных скал появилось второе судно, катер, шедший со стороны Уэсана, а затем и третье, тяжелый фрегат "Дорис". После всех этих дней в одиночестве стало казаться, что в заливе тесно. "Рамильи" был желанным зрелищем для всех членов команды, и особенно для Джека: его капитан, Билли Фэншоу, был его старым другом. Так же приятен был и вид "Дориса"; но вот что действительно привело в восторг каждого человека на борту, включая тех, кто не умел ни читать, ни писать, так это то, что катер оказался с флагманского корабля, а он использовался для доставки почты по всей эскадре, находившейся под командованием адмирала Странраера.

"Дорис", находившаяся ближе всего, изменила курс, чтобы перехватить катер раньше "Беллоны", и получила письма первой, хотя Хардинг, который оставил дома жену, ожидавшую первенца, поставил все возможные паруса. Однако довольно скоро мрачные, недовольные взгляды экипажа "Беллоны" сменились напряженным, но радостным ожиданием: катер аккуратно подошел к борту, на нем схватили сетку, подвешенную на тросе с грот-рея, положили в нее красивый круглый почтовый мешок, и суденышко помчалось к находившемуся дальше всех "Рамильи".

Мешок тут же отнесли в капитанскую каюту, где Джек, первый лейтенант и секретарь рассортировали полученную корреспонденцию, и из каюты почта была распределена дальше по кораблю, сначала в кают-компанию, затем через секретаря к младшим офицерам, а потом через мичманов к матросам, согласно их отрядам.

Почта Джека, само собой, осталась на месте, и, как только дверь каюты закрылась за Хардингом и секретарем, он схватил первое из пачки писем, адресованное, хотя и довольно неровно, такой знакомой рукой. Они расстались довольно равнодушно, и он, улыбаясь, открыл письмо с живейшей надеждой на то, что их чувства будут полностью восстановлены. Письмо было отправлено из Вулкомба четырнадцатого числа, значит, при таком северном ветре оно провело в пути не более пяти дней.

"Мистер Обри,

С глубочайшим, очень глубоким сожалением я должна сообщить вам, что мне были представлены неопровержимые доказательства вашей неверности, явного пренебрежения вашим обещанием перед алтарем, того, что вы возлегли с женщиной по имени Аманда Смит в Канаде и сделали ей ребенка. Отрицайте это, если хотите. У меня есть доказательства, и я собираюсь принять меры. Пока я уведомлю адмирала, чтобы он покинул мой дом в Эшгроуве, и вернусь туда с детьми".

Дальше несколько строчек были размыты слезами и зачеркнуты. Очевидно, что изначально составленное на черновике и переписанное набело письмо здесь больше не следовало первоисточнику и стало спонтанным, менее связным и гораздо менее разборчивым. Он только успел разобрать слова: "Покинув ее постель, ты пришел в мою", когда его позвали на палубу.

– Сэр, – сказал Хардинг. – Вы просили сообщить, если "Рамильи" будет подавать признаки жизни. Буквально минуту назад они подняли наш номер и сигнал "Капитану прибыть на борт". Я подтвердил получение и отдал приказ приготовить ваш катер.

– Благодарю вас, мистер Хардинг, – сказал Джек. – Поставьте все паруса, какие сможете.

Он вернулся в каюту и, посидев немного, потянулся за другим письмом от Софи и открыл его нерешительной, почти дрожащей рукой. Оно было датировано на неделю раньше того, которое он только что прочитал, и почерк был более знакомым.

"Мой дорогой Джек,

Мне очень жаль, что я так холодно тебя проводила, и я уже давно хотела попросить прощения за свое дурное настроение, хотела объяснить тебе, как даже самое любящее женское сердце может пострадать от дурной фазы Луны; но это очень тяжело сделать такому прискорбно невежественному существу, как я, тяжело изложить на бумаге свои чувства так, чтобы слова передавали хоть какую-то реальную картину, и прежде чем я успела написать что-либо, кроме обычных присловий, вроде как "С любовью", "Целую" и "Прости меня", из Бата пришло письмо с ужасающими новостями.

Ты, конечно, помнишь, что мама жила с подругой по имени миссис Моррис, почтенной миссис Моррис, которая помогала ей вести дела, и что у них был слуга, никчемный малый, которого мы все недолюбливали, когда они жили здесь, особенно твои моряки; но он был полезен, потому что разбирался в скачках и ставках.

Так вот, миссис Моррис сбежала с ним, очевидно, прихватив все деньги и все остальное, что они могли унести, а когда мама узнала, что они поженились, официально обвенчались в церкви, она упала без чувств, и ей пришлось пустить кровь, и с тех пор у нее случались припадки, она хохотала и рыдала. Милая Диана помогла мне перевезти ее сюда, – она все вверх дном перевернула в квартире на Палтни-стрит, и в любом случае она была не в состоянии жить там одна, ведь все слуги, кроме старой Молли, разъехались. Боюсь, она ужасно вела себя в карете, и с тех пор, как девочки вернулись из школы и привезли с собой подруг, маленьких дочерей Ньюджентов, мне пришлось поместить ее в твоем кабинете, так близко от необходимого помещения, но не бойся: в левом углу мы поставили кровать, а за ней – платяной шкаф и комод (не могу передать, как много помогала дорогая миссис Оукс), и она никогда не приблизится к твоим драгоценным моделям кораблей или геодезическим приборам.

Когда ты приедешь в отпуск (о, пусть это будет поскорее, любовь моя) и когда девочки и их подружки уедут, мы перевезем ее наверх или, возможно, обратно в Бат, с гораздо более подходящей компаньонкой. Она говорит, что есть какой-то священник, который был на грани того, чтобы сделать ей предложение.

Дорогой Джек, пожалуйста, не беспокойся о том, чтобы присылать деньги на хозяйство; нам вполне хватает того, что мы получаем с молочной фермы, огорода и птичника, но даже если бы этого не было, Диана настаивает на том, чтобы платить нам очень хорошую арендную плату за свой флигель дома и конюшни, – там теперь столько лошадей! И какие лошади! С помощью джентльмена, который одолжил ей карету, в которой она возила вас со Стивеном, – она до сих пор у нее, – Диана заложила огромный голубой бриллиант, который привезла из Америки. "Будь проклята жизнь на 200 фунтов в год", воскликнула она и начала снова разводить арабских лошадей. И хотя этот злосчастный дом в Бархэме еще не продан, она забрала для них все пастбища у Мирза. Она сказала, что глупо держать "Голубой Питер", как они его называют, в шкатулке с драгоценностями: она не могла надевать его на наши встречи в Дорчестере, только в Лондоне или Париже, и в любом случае скоро он снова будет у нее, как только дела Стивена придут в порядок. Она с нетерпением ждет, когда сможет запрягать в карету шестерку..."

Джек отложил письмо и печально задумался о том, как он мог быть таким глупцом, чтобы оставить письма Аманды в квадратной картонной коробке среди своей официальной и деловой корреспонденции; какая-то симпатия, какое-то чувство благодарности помешали ему их уничтожить. Он посчитал бы это недостойным, несмотря на ее крайнюю глупость. Он не чувствовал за собой никакой особой вины, кроме этой опрометчивости: по его правилам, мужчина, которому сделали столь явное предложение, должен был его принять, а поступить иначе было бы невыносимо оскорбительным. И все же, если бы он знал о любопытстве этой несчастной старухи и ее злобе, он, несомненно, вел бы себя осторожнее в Канаде. Он размышлял об общем отношении Софи к этим вопросам, о ее крайнем неодобрении любых отклонений от правил, любого легкомыслия в разговорах, даже в тех случаях, когда речь и близко не шла о супружеской измене, поскольку даже легкий флирт она считала супружеской изменой почти в юридическом смысле этого слова.

– Сэр, – сказал его первый лейтенант. – простите, что врываюсь, но ваш катер уже спускают на воду. И, сэр, позвольте вам сообщить, что у нас с Элинор родилась дочь, здоровая, румяная и жизнерадостная.

– От всей души вас поздравляю, Уильям, – сказал Джек, пожимая ему руку. – И миссис Хардинг, конечно, тоже. Уверен, что у вас будет замечательная дочь.

С подобающими церемониями капитан "Беллоны" спустился в катер в сопровождении мичмана. Бонден оттолкнулся от борта, гребцы налегли на весла, и шлюпка плавно преодолела пятьдесят метров до "Рамильи". С аналогичными церемониями капитан Обри поднялся на борт и был любезно встречен капитаном Фэншоу, который немного старше его в производстве. Он провел его в каюту, вручил ему бокал бренди и со странно смущенным видом сказал:

– Что ж, Джек, надеюсь, у вас была приятная почта?

– Не совсем так, насколько я успел заметить, – сказал Джек. – Но, возможно, еще найдется что-нибудь получше. А как ваша?

– Очаровательное письмо от Долли и довольно хорошие новости о детях, а остальное – по большей части счета. Но, Джек, и мне действительно жаль об этом говорить, катер также привез мне приказ с флагмана. Я обязан сообщить вам, что в ту ночь, когда вы получили лоцмана с "Рамильи" и взяли курс на Ра-де-Сен, два французских фрегата вышли из Бреста с северо-восточным ветром, и сейчас они с большим успехом атакуют британские и союзные торговые суда. Это можно объяснить только вашей небрежностью и тем, что вы не вели должного наблюдения, поскольку, судя по всему, французы прошли у вас за кормой. Поэтому я должен сделать вам строгий выговор, и настоящим вы его получаете.

– Да, сэр, – сказал Джек без выражения. – Это все?

– Нет, – ответил Фэншоу с большим выражением, чем собирался, и не отрывая глаз от бумаги, лежавшей перед ним. – Я также должен потребовать, чтобы вы, не теряя ни минуты, покинули Уэсан и явились на флагманский корабль; там вы будете приписаны к морской эскадре, где, как можно надеяться, другие и, возможно, более зоркие наблюдатели смогут смягчить очень серьезные последствия такой неподобающей халатности.

Повисло молчание. Ни один из них не собирался как-либо комментировать послание адмирала.

– Вы пообедаете со мной, Джек? – спросил Фэншоу, пытаясь сохранить обычный дружелюбный тон.

– Большое вам спасибо, Билли, – сказал Джек. – но нельзя терять ни минуты. И, между нами говоря, в одном из писем меня уведомили о том, что я был уличен в прелюбодеянии, никаких оправданий быть не может и меня ждут самые тяжелые последствия. Аппетит как-то пропал после этого, как вы понимаете.

– О, мой дорогой Джек, я вас понимаю, так понимаю, – с чувством воскликнул Фэншоу. – Мне ваши чувства так хорошо известны. Допивайте ваш бренди и позвольте мне вас проводить обратно.

Снова поднявшись на борт "Беллоны", Джек ответил на многочисленные приветствия офицеров, прошел в свою каюту, где письма все еще лежали на ворохе нераспечатанных конвертов, и послал за штурманом.

– Мистер Вудбайн, – сказал он. – прошу вас, проложите курс на Уэсан, туда, где при таком течении и при таком ветре с наибольшей вероятностью может находиться морская эскадра. Впрочем, какой бы ветер ни был.

Действительно, ветры, с которыми приходилось бороться морской эскадре, были, как правило, намного сильнее тех, что дули к востоку от Уэсана, – особенно сильными были юго-западные, от главного удара которых и от огромных волн, которые они несли, корабли прибрежной эскадры были в какой-то степени защищены цепью рифов Сейнтс, действовавшей как волнорез, пусть и не очень эффективный; и это было особенно очевидно в проливе Шеналь-де-Хель, через который Вудбайн решил пойти в тот день.

Они довольно быстро продвигались вперед, и, хотя после достижения совершенно незащищенного прохода Фромвер на марселях пришлось взять двойные рифы, было ясно, что ветер стихает. С другой стороны, несмотря на проливной дождь, чудовищное волнение, поднявшееся на дальней стороне острова, стало еще сильнее к тому времени, когда они добрались до эскадры, стоявшей у залива Стифф на северо-востоке; и когда Джек, после сигнала с флагманского корабля "Капитану прибыть на борт", спускался в свою бешено раскачивающуюся шлюпку, он в кои-то веки оступился и, с развевающимся полами плаща, плюхнулся в воду, бурлящую на днище лодки. В пути вокруг него было еще больше воды и брызг, и на борту "Шарлотты" в ожидании встречи с адмиралом Джек Обри стоял совершенно вымокший. Ждать ему пришлось долго, и хотя Чарльз Мортон, капитан корабля, был достаточно вежлив, Джек прекрасно понимал, что человек, который попал в немилость и только что получил выговор, причем строгий, был опасным заразным больным, прокаженным, особенно на судне, которое было флагманом Странраера. Поэтому он не стал навязывать свой разговор или просто компанию никому из присутствовавших офицеров.

Когда его провели в адмиральскую каюту, он обнаружил, что там также присутствует начальник штаба флота, сидящий рядом со Странраером за длинным столом, стоящим поперек помещения; у левого борта сидели секретарь адмирала и писарь.

– Добрый вечер, милорд, – сказал он. – Добрый вечер, сэр.

– Добрый вечер, капитан Обри, – ответил адмирал. – Садитесь. Ну, что вы можете сказать о тех французских фрегатах, которым вы позволили проскочить мимо?

– Я могу лишь заметить, что я очень сожалею о том, что кто-то из французов смог вырваться из Бреста.

– Так вы признаете, что они от вас ускользнули?

– Должно быть, милорд, я не так выразился. Я лишь выразил сожаление по поводу того, что, как говорят, произошло; я не признавал никакой своей ответственности.

– Где был ваш корабль на рассвете двадцать седьмого?

– В двух кабельтовых к северу от Мен-Гла, милорд, в ожидании прилива.

– Тогда как вы объясните тот факт, что два фрегата смогли покинуть Гуле-де-Брест и прошли по проливу Ируаз, а потом их видели в пяти километрах к северу от острова Сен три четверти часа спустя, кроме как тем, что они прошли у вас за кормой, почти в пределах окрика и уж точно в прямой видимости?

– Я никак не могу этого объяснить, милорд. Но я утверждаю, что на каждой мачте и, конечно, на баке были наблюдатели – умелые моряки, заслуживающие доверия.

– Так вы отрицаете возможность того, что французы могли пройти мимо незамеченными?

– Я этого не отрицаю. В тот день и ночью погода временами была на редкость туманной, лоцману почти что на ощупь приходилось прокладывать путь мимо скал Вьей, ориентируясь по слабо видимому прибою, и не исключено, что какое-то судно прошло незамеченным. Но я отрицаю, что причиной этого была вина или небрежность кого-либо из моих людей.

– То есть вы вините во всем погоду, так?

– Если нужно найти виноватого, то я, разумеется, считаю таковым туман, милорд.

Адмирал посмотрел на Кэлверта, офицера, в первую очередь ответственного за дисциплину на флоте.

– Что вы скажете?

Кэлверт, холодный, замкнутый человек, высокий для моряка и худой, равнодушно посмотрел на Джека и сказал:

– В таких случаях необходимо собрать все доступные объективные доказательства. На корабле, о котором идет речь, ведется не только вахтенный журнал с записями о погоде, но и журналы офицеров и мичманов. Если встанет вопрос о дисциплинарном взыскании, – если кто-то потребует проведения трибунала, – безусловно, нужно будет изучить всю эту информацию.

Странраер некоторое время размышлял, а писарь починял перо.

– Ну, я не думаю, что до этого дойдет, – наконец произнес адмирал. – Если капитан Обри официально заявит, что двадцать седьмого числа его корабль был в состоянии полной боевой готовности, мне этого будет достаточно.

Джек сделал соответствующее заявление. Вставая, Странраер сказал:

– Тогда на этом и остановимся.

– Разумеется, милорд. Но, если позволите, у меня есть просьба: мне нужен отпуск.

– Отпуск? – воскликнул Странраер. – Боже, вы снова просите отпуск? Опять для заседания парламента?

– Нет, милорд, по личным причинам.

– Нет, так не пойдет. Если бы каждый офицер или тем более матрос отправлялся домой каждый раз, когда у него возникали срочные личные дела, мы никогда не смогли бы укомплектовать наш флот. Это же не внезапная смерть, я надеюсь?

– Нет, милорд.

– Тогда не будем больше об этом. Как вы отлично знаете, служба на флоте – не сахар, и мы ведем войну.

Конечно же, эта служба никому сахаром не казалась, и ни адмирал Странраер, ни осенние штормы не имели ни малейшего намерения хоть как-то ее подсластить. Эскадру муштровали, и муштровали самым строгим образом, в любую погоду, если не считать тех случаев, когда корабли могли нести лишь полностью зарифленные марсели. Ближе к концу дня можно было увидеть, как шлюпки с встревоженными капитанами подходят к флагману, чтобы услышать откровенное мнение адмирала об их мастерстве судовождения. Его представление о боевой подготовке кораблей было довольно своеобразным, скорее похожим на армейскую муштру прошлого, когда блеск пуговиц, белизна ремней и совершенство ружейных приемов ставились на первое место, вместе с такими маневрами, как контрмарши, имевшими очень мало общего с настоящей войной, которая могла так легко испортить вид униформы. Лорд Странраер уделял мало внимания артиллерии. Он, несомненно, вступил бы в схватку с французами, если бы они вышли, но во время его очень частых учений корабельные орудия обычно стояли без дела, сверкая там, где это было уместно, закрепленные с идеальной аккуратностью. Это было что-то вроде вест-индской дисциплины, только перенесенной в Ла-Манш, где она имела еще меньше смысла, чем на Карибских островах.

Хотя он постоянно формировал и перестраивал линию баталии, причем арьергард становился авангардом, а авангард – арьергардом, сами сражения, казалось, адмирала на самом деле не интересовали. В молодости он был в нескольких боях, в которых проявил себя достойно, но сейчас возлагал всю свою веру на моральную силу большого, не поврежденного в боях флота, безупречно выполняющего все возможные маневры, в профессиональном плане намного превосходящего любого возможного противника и способного навязывать свою волю, не открывая огня.

Однако, по крайней мере, эти учения не давали Джеку Обри скучать. Ему совсем не нравилось, когда его кораблю, и, следовательно, команде, подавали всякие неприятные сигналы, – номер "Беллоны", четко обозначенный на флагмане, или на повторяющем команды фрегате, за которым следовало: "Держать позицию", или "Прибавить парусов", или какое-нибудь телеграфное сообщение, например, "Пошевеливайтесь" или "Вам нужна помощь?" – а поскольку команда "Беллоны", хотя она и была хорошо натренирована для ведения боя, в настоящее время включала в себя более чем изрядную долю неопытных матросов и (что было еще важнее) никогда и ни в чем, кроме артиллерийского дела, не участвовала в таких строгих учениях, ему и его офицерам приходилось делать все возможное, чтобы предугадать следующий приказ. Это была изнурительная задача, с которой они не всегда успешно справлялись. Поэтому капитанская шлюпка "Беллоны" часто присоединялась к тем, кого в конце учений вызывали на борт флагмана, где не стеснявшийся в выражениях адмирал объяснял им их ошибки.

Джеку не нравились эти выговоры, но он не принимал их близко к сердцу, даже когда они были заслуженными, что с такой командой, как у него, иногда было неизбежно, потому что сам он пребывал в очень необычном для себя состоянии спешки, смятения и подавленности. За исключением тех случаев, когда он был занят ежедневной работой по обеспечению того, чтобы его корабль как можно лучше проявил себя в серии сложных маневров, часто в штормовую погоду, его мысли были заняты этим письмом, будто бы написанным незнакомым человеком. Бесчисленные возможности сменяли друг друга в его мыслях, и безмерная печаль сменялась, возможно, еще большим разочарованием, которое переходило в жажду битвы.

Это было совершенно очевидно для тех, кто хорошо его знал, и даже Кэлверт, не отличавшийся особой проницательностью, обращался с ним на борту "Шарлотты" достаточно деликатно. На своих собственных шканцах он никого не наказывал, – в этом не было особой необходимости, – но иногда, сдержав сердитый окрик, он лишь крепко сжимал челюсти, и это производило гораздо более заметный эффект, чем любые громогласные проклятья.

– Дай Бог, чтобы он не сорвался, – сказал встревоженный, задерганный Киллик.

– Боже, помоги тому несчастному ублюдку, на которого он сорвется, – ответил Бонден.

Возможность битвы, сильные и разнообразные эмоции которой могли бы принести избавление или, во всяком случае, хоть какое-то облегчение, замаячила на горизонте в понедельник. За день до этого на "Беллоне", как и на всех остальных судах эскадры, проводили церковную службу; Джека Обри вряд ли можно было назвать религиозным человеком, но, помимо многочисленных суеверий, он не был лишен и определенного багочестия. У него вызывал благоговение сам процесс чтения молитв, библейских текстов и псалмов, даже если он и не всегда вникал в их истинный смысл; а другие ритуалы, такие как смотр всего корабля и каждого матроса на его борту, чистого, выбритого, трезвого и стоящего строго на отведенном ему месте, успокаивали его разум; и хотя сегодня у него не было настроения читать проповедь, он и вся команда были вполне удовлетворены даже более привычным военно-морским уставом, который благодаря повторению с незапамятных времен сам приобрел почти религиозное звучание. Правда, у него возникли очевидные и чрезвычайно болезненные ассоциации с приходской церковью в Вулкомбе, но довольно ощутимое волнение моря, скрип снастей и запах смолы отодвинули их куда-то на задний план, и только когда он вернулся в свою каюту и неудачно смахнул в сторону бумаги, чтобы положить молитвенник, Джек снова увидел перед собой то письмо Софи, и чувства опустошения, ярости и крайнего отчаяния охватили его с еще большей силой.

В это утро понедельника Джек Обри был на палубе, ранее отослав обратно свой завтрак, – четыре нетронутых яйца, которые застывали в масле, – когда увидел сигнал адмирала. "Шарлотта" была довольно разговорчивым судном, и, хотя обычно это было утомительным для подчиненных судов, сигнальщики получали большую возможность практиковаться, и теперь он слышал, как Кэллоу зачитывал сигналы по мере их появления, почти не заглядывая в кодовую книгу. Эскадра должна была, выстроившись в один ряд, следовать курсом на запад-юго-запад под всеми парусами, с "Беллоной" на южном конце; однако барометр падал, а небо на юге, или та его часть, которую можно было разглядеть из-за низких облаков, не сулило ничего хорошего, и в море в это время отлива виднелись странные бледные полосы, по-видимому, поднимавшиеся из глубины. Первый лейтенант и штурман помрачнели. Накануне Хардинг обедал в кают-компании "Шарлотты" и узнал, что эта проверка проводилась, главным образом, для того, чтобы выяснить, насколько быстро и точно сигнал может передаваться от одного конца линии судов, – линии необычайно протяженной, – к другому и обратно. У лорда Странраера на борту в качестве гостя был еще один адмирал, специалист по сигналам.

Вскоре все суда начали движение, и линия, после долгих понуканий с флагмана, протянулась по поверхности океана настолько прямо, насколько позволяла кривизна земли. Но это совершенство длилось недолго: незадолго до обеда "Шарлотта" подала сигнал всей эскадре лечь на другой галс, подчеркнутый выстрелом из пушки; и, насколько можно было судить, он был выполнен с относительной правильностью по всей линии; хотя второй выстрел, казалось, говорил о том, что по крайней мере один корабль на дальнем восточном конце выполнил команду медленно или даже вообще пропустил сигнал: небо в той стороне было сильно затянуто. Другое объяснение состояло в том, что на неизвестном корабле уже смешали полуденный грог и потому были настолько взбешены этим несвоевременным приказом, что нарочно выполнили поворот с опозданием.

Повернув, эскадра проследовала на новом галсе достаточно долго для того, чтобы матросы съели свою порцию сыра (это был постный день), а затем вернулась на прежний курс, хотя и чуть более западный.

Все шло гладко, но вскоре погода испортилась, и вой ветра в снастях неуклонно усиливался, пока не стал выше на целую октаву. Джек приказал натянуть лось-штаги.

– Мы скоро отправимся домой, – сказал Хардинг Миллеру, передавая ему вахту; под "домом" он подразумевал тот унылый участок моря у острова Келлера[98], где адмирал любил укрываться, когда волнение, ветер и дождь грозили стать более свирепыми, чем обычно.

– Возьмите рифы на марселях, мистер Миллер, будьте любезны, – сказал Джек. Брамcели уже давно были убраны, и даже изящный "Рингл", шедший с подветренной стороны, мог поставить лишь пару носовых платков на каждой мачте и третий на бушприте.

– Взять рифы на марселях, – раздался крик за которым последовал резкий звук боцманской дудки; и когда матросы бросились на мачты, Джек, глядя по левому борту, уловил белые проблески среди бушующих, поднимающихся все выше серых волн, гребни которых обрывались все круче.

– Лево руля, – тихо сказал он Комптону, старшему из двух матросов за штурвалом, который хорошо знал его самого и тон его голоса. Комптон и его помощник слегка отклонили огромный, опускающийся на волне корабль вправо, открывая Джеку более широкий обзор, и он стоял на покачивающейся палубе, приложив подзорную трубу к здоровому глазу.

Повисло долгое молчание, и напряжение на шканцах и шкафуте корабля, заполненных людьми, которые знали Джека или много слышали о нем, нарастало; затем последовал первый из серии ослепляющих шквалов, состоящих из смеси дождя и мокрого снега, и когда он прошел, Кэллоу нерешительно сказал:

– Сэр, я полагаю, что я видел, как "Монмут" повторил сигнал "Всем разом повернуть на другой галс" как раз перед тем, как исчезнуть.

Джек и его офицеры некоторое время смотрели на восток.

– Я ничего не вижу, – сказал он. – Вы видели какой-нибудь сигнал, мистер Хардинг?

– Нет, сэр.

– Мистер Кэллоу, передайте: обнаружен враг в десяти километрах к западу-юго-западу, движется на северо-запад. Мистер Миллер, уберите рифы на фор-марселе, наполовину поставьте фор-стеньга-стаксель, – Он подошел к штурвалу и, не сводя глаз с этих пятен, едва различимых среди бесконечных оттенков серого и белого, которые непрерывно менялись, взял курс, чтобы перехватить это судно, вполне вероятно вражеское.

Вся команда корабля, включая пациентов лазарета вместе с его работниками, выстроилась вдоль борта. Если кто-то и был настолько пессимистичен, чтобы не поверить капитану, то они об этом не упоминали. С первых дней своей карьеры в качестве удивительно успешного капитана фрегата, возвращавшегося в порт с целой вереницей захваченных судов и уймой призовых денег, Джек приобрел статус мифического существа или кого-то очень похожего на него, – того, чье суждение в этих вопросах не могло быть ошибочным, – и любой скептицизм по этому поводу вызвал бы самое яростное негодование.

Последовавшие события только утвердили их в этой вере. Через полчаса погони, когда вражеское судно высоко поднялось на волне, стало ясно, что это фрегат под французским флагом, который в свою очередь преследовал торговое судно. Однако это был не военный корабль, а один из тех мощных, быстроходных каперов из Вана[99] или Лорьяна, которые были более опасны для морской торговли, чем обычные военные суда, и теперь старались максимально использовать оставшееся время войны, часто подвергая себя очень серьезному риску всего в нескольких километрах от английского флота в Ла-Манше.

Каперское судно называлось "Два брата", и его экипаж был так сосредоточен на своей добыче, – ведь она была уже в пределах досягаемости орудий, хотя они предпочли бы взять ее на абордаж, на случай, если случайное ядро вызовет течь и испортит груз, – что в течение несколько минут они не замечали "Беллону", частично скрытую шквалом. Увидев угрозу, оно мгновенно сделало поворот, чтобы принимать ветер не прямо в корму, а под углом, потому что именно в таком случае могло развивать наибольшую скорость; в то же время, уже просто из злости, капер выстрелил по торговому судну и почти сразу же поднял бом-кливер. Ни то, ни другое не принесло желаемого результата. Выстрел прошел мимо, а парус сорвало с ликтроса.

Тем не менее, капер полетел вперед, поднимая великолепную волну, а его многочисленная команда с величайшим усердием занялась парусами и открыла огонь по линейному кораблю, в надежде повредить паруса и перебить такелаж, возможно, снести рей или стеньгу, ведь на "Двух братьях" было довольное неплохое вооружение, включая несколько карронад. А самое главное, каждая живая душа на борту знала, что последние три призовых судна, взятые в Ла-Манше, сделали их самыми богатыми каперами из тех, что сейчас бороздили море.

Поэтому они неслись с предельным рвением, почти так же быстро, как "Рингл", который постоянно маячил по правому борту, вне досягаемости выстрелов. Капер пытался скрыться со всем искренним желанием сохранить свое богатство и свободу, какие только можно вообразить, и с почти сверхчеловеческим мастерством; но, за исключением того случая, когда в "Беллону" ударила бы молния, – над низкими облаками сверкали многочисленные вспышки, – у него не было ни единого шанса. Ведь волнение усиливалось, с каждой минутой гребни становились все выше, с их вершин срывалась пена, а впадины между ними становились все глубже и шире; а при волнах такого размера ни один фрегат не смог бы обогнать хорошо управляемый линейный корабль, шедший с наветренной стороны, поскольку в этих глубоких провалах между волнами фрегат оказывался в штиле, в то время как семидесятичетырехпушечник водоизмещением в тысячу шестьсот тонн (который в любом случае мог поставить больше парусов) – нет, или не полностью, и сохранял свой ход.

– Ночь обещает быть бурной, – сказал Джек вахтенному офицеру. – Пожалуйста, позовите канонира. Главный канонир, – продолжил он. – мы не будем открывать порты на нижней орудийной палубе, но было бы неплохо подготовить восемнадцатифунтовые левого борта. Я полагаю, вы их вчера выдвигали?

– Да, сэр.

– И вы вполне уверены в надежности дульных пробок, несмотря на всю эту сырость?

– Если хоть какое-нибудь даст осечку, сэр, – сказал канонир, и на его промокшем от дождя старом лице появилась самодовольная ухмылка. – быть вам Несчастливчиком Джеком, – Тут до него дошла вся ужасная дерзость этого замечания, и он побледнел, а его губы беззвучно шевелились. Все возможные извинения и объяснения были прерваны неожиданно налетевшей волной, хлестнувшей через поручни шканцев и залившей кормовую часть палубы; и прежде чем вода схлынула, шальное ядро, выпущенное из карронады на борту "Двух братьев", ударило прямо в штурвал "Беллоны" и разнесло его вдребезги, разбросав рулевых в стороны, но удивительным образом никого не ранив. Потерявший управление корабль развернуло прямо по ветру и повело в другую сторону; но на борту были опытные моряки, которые, взяв на гитовы бизань-марсель и протравив грота-шкот, быстро восстановили контроль, пока не были установлены тали для румпеля, что позволило кораблю двигаться дальше с помощью команд, передаваемых вниз матросам, стоявшим по обе стороны от погона.

В те несколько минут, которые все это заняло, "Два брата" немного оторвались от преследователя; но когда они увидели, что паруса "Беллоны" снова наполнились ветром и она уверенно двинулась фордевиндом, выдвигая пушки из открытых портов верхней орудийной палубы, мужество их покинуло. Они отказались от намерения пройти вдоль кормы "Беллоны" и обстрелять ее продольным залпом из всех орудий, привелись к ветру, спустили флаг и легли в дрейф.

Джек подошел к ним с наветренной стороны и отправил "Рингл" и синий катер с хорошо вооруженной призовой командой под командованием Миллера, приказав ему плыть в Фалмут и отправить капитана фрегата обратно с его офицерами и документами.

– И поторопитесь, мистер Миллер. Шлюпку будет сложно поднимать обратно на борт.

Так и вышло, потому что ветер усилился до такой степени, что потребовалась добрая часть дня, чтобы поднять катер на борт. Но, наконец, это было сделано, и шлюпку надежно закрепили на палубе. Однако задолго до этого опечаленные французы были отправлены вниз, – Хардинг довольно бегло говорил по-французски, – и Джек, все еще находясь на палубе, сказал штурману:

– Мистер Вудбайн, возьмите курс на остров Келлера.

– Есть, сэр.

– Вы чем-то обеспокоены, мистер Вудбайн.

– Я рад нашей добыче и поздравляю вас, сэр, но если бы я был командиром, то последовал бы за ними в Фалмут. Боцман как раз собирался доложить, что грота-рей, вероятно, погнуло в топенантах, вулинг на бизани вызывает у него опасения, а носовая переборка пробита. За последние три вахты мы не могли провести наблюдений, и я думаю, что шторм еще не достиг своей полной силы, нет, сэр, до этого еще далеко. Пройдет немало времени, прежде чем плотник с товарищами смогут установить штурвал, и хотя управление с помощью шкотов и талей – это очень интересное занятие для приятного субботнего дня, но это чертовски неудобно, простите за выражение, когда всю ночь напролет будет завывать шторм, несущий корабль на Уэсан и его жуткие рифы, – представьте, что вы пытаетесь избежать крушения при таком ветре и с таким рулем! А крушений к утру будет не счесть.

Вудбайн явно был нетрезв.

– Мы должны сделать все, что в наших силах, – мягко сказал Джек.

Но даже всех их сил оказалось недостаточно. Поздно ночью подул один из тех печально известных, коварных ветров. Он налетел на них, когда они были уже недалеко от Уэсана, и они не смогли бы идти против него, даже если бы у "Беллоны" был полный комплект штормовых парусов, неповрежденные мачты, рангоут и такелаж, а также полная сил, сытая команда. А у них не было ничего из этого. Камбуз залило во время кладбищенской вахты. Постоянно приходилось свистать всех наверх, и со вчерашнего обеда ни один матрос не ел ничего, кроме размоченных сухарей; люди были совершенно измучены, и корабль принимал больше воды, чем могли откачать насосы.

Наконец, на востоке начало светлеть, и наступило утро. Они смогли определить свое местонахождение, увидев сквозь разрывы в тучах Вегу, а потом Сатурн. Однако волны не спадали, а ветер стал еще более неблагоприятным. Джек спустился под ветер и взял курс на Косэнд-Бей.

Как он и ожидал, там уже стояли два других корабля из морской эскадры и один – на котором уцелела только одна мачта, – из прибрежной, и они заняли все свободные места.

– Мне жаль, Обри, – сказал начальник верфи, старый друг капитана. – но пока я ничем не могу помочь. Однако ремонт "Александрии" не займет много времени, всего лишь несколько шпангоутов и уродливая дыра, в которой застрял кусок скалы, – удивительно, как часто это случается, не правда ли? Начинаешь верить в ангелов-хранителей, ха-ха-ха! А когда мы с ней закончим, то сразу же вас поставим на это место. Боже мой, а "Беллоне" крепко досталось. Как и вам, Обри. Выглядите вы неважно. Поверьте, сейчас вам надо принять горячую ванну. Погрузить все тело в горячую, очень горячую ванну, и держать его там минут пять, а то и все десять. Это отлично открывает поры. В "Георге" есть ванна, и они вам очень быстро принесут несколько ведер горячей воды. А после этого плотно позавтракать и соснуть часов двенадцать.

– Конечно, сэр, – ответил Джек. – Как только я напишу необходимое письмо адмиралу. К счастью, его я могу отправить в Уэсан на своем тендере.

– Той прелестной чесапикской шхуне, которая пришла вместе с вами? Я на нее долго любовался, вся как с иголочки. Но, разумеется, как вы сказали, сначала нужно написать отчет для адмирала. И, осмелюсь сказать, черкнуть весточку дорогой миссис Обри. Передайте ей от меня сердечный привет, – Начальник верфи поцеловал пальцы и отошел, покашливая.

Джек сел за стол:

"Беллона"

Косэнд-Бей

17 ноября

Милорд,

Осмелюсь сообщить вам, что корабль Его Величества "Беллона" был серьезно поврежден во время сильного шторма прошлой ночью и сегодня утром. Бизань-мачта получила сильный удар и погнута у партнерсов и в других местах; грот-рей тоже погнут. Грот, грот-марсель, штормовые стаксели на фок- и бизань-мачтах были разорваны на куски; сорвало один из вант-путенсов на грот-руслене правого борта; судно так сильно страдало от волнения и принимало больше воды, чем могли откачать насосы, что для безопасности корабля было абсолютно необходимым отправиться в данный порт, куда я прибыл к полудню.

Имею честь приложить к письму перечень полученных судном повреждений и копию вахтенного журнала с момента получения вашего последнего сигнала.

Остаюсь вашим покорным слугой, милорд,

Журнал "Беллоны"

16 часов. Сильный бриз со значительным волнением. Легли на другой галс согласно полученному сигналу. Потеряли из виду эскадру из-за постоянных сильных шквалов. Заметили неизвестное судно, преследующее британский бриг в десяти километрах на запад-юго-запад; преследовали и захватили его, это был фрегат "Два брата" из Лорьяна, капер с 28 двенадцатифунтовыми пушками и 2 39-фунтовыми карронадами, экипаж 174 человека, капитан Дюмануа. Отправили приз в Фалмут (ценный груз, так как французы перед этим захватили два торговых судна, направлявшихся домой из Гвинеи с золотым песком и слоновой костью, и шняву, недавно вышедшую в Лиссабон с корабельными припасами). В половине одиннадцатого поднялся ураганный ветер с сильными шквалами: снесло грота-брас правого борта и шкот левого борта грот-марселя; парус разорвало в клочья; поставили штормовые грота- и фока-стаксели.

17 часов. В половине седьмого с реев сорвало штормовые бизань- и фока-стаксели; сильные порывы ветра, постоянно менявшего направление. В восемь часов пришлось затопить нижнюю палубу; судно сильно болтало, вода в трюме поднялась на пятнадцать сантиметров. В четверть девятого плотник доложил, что бизань-мачта погнулась из-за того, что не выдержали оттяжки гафеля. В половине девятого с левого борта налетел шквал, пробивший одиннадцать портов главной орудийной палубы, которую наполовину затопило, и снесший переборки кают-компании.

В восемь часов сильнейший ветер с жестокими шквалами. Сорвало вант-путенс передних грот-вант. Привелись к ветру с зарифленным марселем. Заметили линейный корабль, стоявший носом к югу, обрывки парусов развевались на реях.

Капитан Джек Обри

Джек перечитал свое письмо и понял, что две части не совсем согласованы; но он очень устал и слишком плохо соображал, чтобы разбираться еще и с этим, поэтому посыпал лист песком, сложил, надписал адрес и запечатал. Они с Хардингом уже позаботились о переходе матросов "Беллоны" на другие суда, а те немногие офицеры и мичманы, которые решили не пытаться спать в том, что осталось от их кают, нашли себе жилье. Все, что ему теперь нужно было сделать, – это отнести это письмо Риду или Кэллоу (они сменяли друг друга на борту "Рингла") и приказать, чтобы его доставили в Уэсан. Но, запечатав письмо, он хлопнул себя ладонью по лбу и снова развернул его, добавив:

"Милорд,

Я посылаю вам это письмо со своим тендером, но сейчас я так отупел после ночного шторма, что забыл попросить вас быть столь любезным и отослать его обратно, как только вы сочтете это удобным. Как известно вашей светлости, у меня назначена встреча в следующее новолуние; и если к тому времени ремонт "Беллоны" не удастся завершить, я бы хотел прибыть в назначенное место на "Рингле", ведь никакое другое судно не подошло бы лучше для этой цели".

Джек снова запечатал письмо, обжег пальцы о воск, и досада и раздражение, наконец, прорвались наружу, и он воскликнул:

– Будь оно все проклято!

– Это вы, сэр? – спросил Хардинг, заглядывая в дверь. – Я думал, вы уже давно сошли на берег и спите в "Георге".

– Нет, сначала я должен был написать адмиралу, а теперь я должен отнести письмо на "Рингл", чтобы его доставили. Но потом я буду спать, клянусь Богом, спать, как младенец, а после обеда отправлюсь на несколько дней в Вулкомб по срочным семейным делам. До понедельника верфь не начнет никаких важных работ, но даже если и начнет, вы не хуже меня знаете о том, какой ремонт нужен кораблю.

– Давайте мне письмо, сэр; я о нем позабочусь. Чем скорее вы окажетесь в постели, тем лучше, тем более что вам потом в дорогу. Нет ничего лучше хорошего сна, Бог свидетель. Я сам лягу через двадцать минут. До свиданья, сэр, выспитесь хорошенько, и вы проснетесь другим человеком.

Джек спал в ванне, спал до полудня в своей постели в "Георге", спал в почтовой карете, которая везла его в Вулкомб с такой скоростью, что это была бы самая быстрая поездка, которую он когда-либо совершал из Плимута, если бы не выскочившая чека колесной оси, из-за которой соответствующее колесо соскочило и с огромной скоростью покатилось по дороге, в то время как экипаж съехал в кювет, довольно мягко остановившись в заполненной водой канаве. Это произошло недалеко от Элтона, деревни, расположенной менее чем в десяти километрах от дома; но к тому времени, когда карета, колесо, лошадь, багаж и форейтор заняли свои места, уже стемнело, и Джек решил переночевать в "Кросс-Киз", гостинице, которую держал бывший боцман. Здесь он отлично поужинал и снова спал глубоким сном, пока его, совершенно отдохнувшего, не разбудил первый рассвет. Он действительно проснулся другим человеком, – нельзя сказать, что веселым, но на удивление жизнерадостным. Карета еще не была готова, – с колесом было работы еще на несколько часов, – но нашлась приличная лошадь, и, позавтракав пораньше, он вскочил в седло и отправился в путь, едва солнце поднялось над холмом Элтон.

Он почти не помнил, о чем думал, когда въезжал на конюшенный двор, но первой неприятной неожиданностью для него был вид его дочери Шарлотты, которая стала еще более длинноногой, чем когда он видел ее в последний раз. Она стояла в дверях кухни и пристально смотрела на него, но в ее лице не было никакого удовольствия; она крикнула в глубь дома, предположительно сестре: "Это папа" и исчезла.

Однако, как только Джек передал лошадь Хардингу, к нему выбежал Джордж и поздоровался с обычным дружелюбием:

– Доброе утро, сэр, как поживаете?

– И тебе доброго утра, дорогой Джордж. А где твоя мама?

– Они еще не спустились, сэр. Думаю, они наверху пьют чай. О, сэр, если бы вы приехали на пять минут раньше, то увидели бы новую карету кузины Дианы. Она такая красивая! Они с миссис Оукс и Бригитой поехали в Лайм. Я так их люблю.

Он, спеша, поднялся по лестнице, ступеньки которой скрипели под его весом. Окна комнаты выходили на восток, и бледный утренний свет падал прямо на Софи и ее мать, которые сидели рядом и переписывали письма. Ни та, ни другая пока не переодевались; Софи еще не уложила волосы; на ней было платье из тех, что женщины перевязывают под горлом. Выглядела она не лучшим образом, но его поразило не отсутствие румянца, а скорее наличие каких-то черт, которые он никогда в ней не замечал. Когда он вошел, обе женщины вздрогнули и выпрямились, оторвавшись от своих бумаг. Миссис Уильямс, схватившись рукой за голову, вскочила и выбежала вон: без чепчика ее можно было увидеть не чаще, чем совсем без одежды.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Софи, и этот голос, как и выражение лица, вполне могли принадлежать и ее матери.

– "Беллона" встала в док на ремонт, – сказал Джек. – и я приехал, чтобы провести несколько дней дома.

– Я этого не позволю, – ответила она.

– Но прежде всего, я приехал попросить у тебя прощения и сказать, что мне действительно очень жаль, и умолять тебя простить меня.

Дверь за спиной Софи приоткрылась.

– Не позволю, – машинально повторила она. – Меня не должно было здесь быть, но адмирал не согласился освободить дом раньше положенного срока.

Она поднесла руку к растрепавшимся волосам и торопливо заговорила:

– Вот, взгляни сюда, все это ее письма, письма твоей любовницы, а вот кольцо, которое ты дал мне перед алтарем, перед Божьим алтарем, – а теперь ты приходишь сюда, в этот дом...

– О, Софи, дорогая моя, – мягко произнес он, подходя чуть ближе и заглядывая ей в глаза.

Миссис Уильямс открыла дверь. Он захлопнул ее снова и закрыл на засов. Было слышно, как она возится с другой стороны.

– Ну же, Софи, милая, – сказал он снова. Но она закричала, что ему не следовало приезжать сюда – это было в высшей степени неприлично, в высшей степени неделикатно, – и что он должен немедленно уехать. Кое-что из ее речи было не совсем понятно, но в силе ее негодования не было сомнений.

Он отступил назад и спросил:

– Это действительно все, что ты хотела мне сказать, Софи?

– Да, – вскрикнула она. – и я больше не хочу тебя видеть, никогда.

– Тогда будь ты проклята, раз ты такая злая, жестокая, безжалостная, не способная прощать стерва, – сказал он, наконец давая волю своему гневу, и вышел, оставив ее, склонившуюся над этими злосчастными письмами и совершенно потрясенную и его словами, и своими собственными.