Желтый адмирал

ГЛАВА ПЯТАЯ

В течение целых пяти дней они просто курсировали взад и вперед по прекрасному, просторному заливу, любуясь морскими валами и ловя рыбу с борта; это действительно было приятное плавание, и вечером они музицировали, перед ужином или даже после него. На шестой день, введенная в заблуждение сообщениями о приближении конвоя из Лорьяна[68], прибрежная эскадра снова прошла пролив Ра и пересекла бухту Одьерн[69], остановившись в дальнем ее конце и отправив "Рингл" осмотреть гавань и небольшие бухты южнее.

Капитан Обри пообедал в кают-компании, в которой по этому случаю присутствовал и хирург "Беллоны", – ее член по праву, разумеется, – и теперь стоял на юте, попивая кофе с Уильямом Хардингом, первым лейтенантом, капитаном морских пехотинцев Темплом, казначеем мистером Пейсли, – веселым собеседником, отличным игроком в вист, всегда готовым сыграть на своем альте сентиментальные баллады, пока другие пели, – Стивеном и еще несколькими другими.

– Вот, доктор, – сказал Джек, указывая на поистине ужасающего вида риф в километре по левому борту. – Вот это и есть Пенмаркс.

– Я часто о нем слышал, – ответил Стивен. – И всегда о нем говорили с сильным неодобрением и даже отвращением.

– Он хуже, чем Сцилла вместе со своей Харибдой, особенно при сильном северо-западном ветре и отливе, – сказал Джек. – Даже хуже Горгонзолы[70]. А за ним Пенмарк-Хед[71]. Боже, ночь, должно быть, выдалась тяжелая, – добавил он, обращаясь к Хардингу.

– Так и было, сэр, – ответил Хардинг. – Не хотел бы я еще раз такую пережить.

– Я в этом уверен, – сказал Джек. – Доктор, вы слышали о "Правах человека"?

– Мало что мне знакомо более, чем эта милая выдумка. В юности я даже написал несколько версий декларации о правах человека, каждая из которых была более либеральной, чем предыдущая. А в одну я даже включил женщин, утверждая, что они были...

Моряки понимающе усмехались, и казначей сказал:

– Он имеет в виду одноименный линейный корабль, доктор, французский семидесятичетырехпушечник. Это случилось в дни наивысшего революционного подъема, в девяносто шестом или девяносто седьмом, когда кораблям давали такие названия.

– Во время экспедиции Гоша в Ирландию, – пояснил Хардинг.

– А вот это я помню, – сказал Стивен с холодком в сердце, а затем, почувствовав, что от него требуется что-то еще, добавил: – Не расскажете ли вы мне об этом?

– Да, расскажите, пожалуйста – сказал морской пехотинец. – Я в то время был в Индии.

– Ну, – сказал Хардинг, собираясь с мыслями. – это началось незадолго до Рождества девяносто шестого года здесь, в Бресте[72]. Французы собрали семнадцать линейных кораблей, тринадцать фрегатов, шесть бригов и корветов, семь обычных транспортов и еще один с порохом. Мы, конечно, знали об их передвижениях, хотя и не могли точно сказать, куда они направляются, и адмирал Колпойс[73] собрал значительные силы возле Уэсана, в то время как прибрежная эскадра находилась под командованием сэра Эдварда Пеллью[74] на сорокачетырехпушечном "Неутомимом", – вы, конечно, помните, доктор, что "Неутомимый" был переделан из двухдечного линейного корабля, это был тяжелый фрегат с двадцатичетырехфунтовыми орудиями, – а я в то время был на нем помощником штурмана. И еще у нас было три других фрегата и люггер. Однажды днем французы вышли в море при благоприятном восточном ветре, сорок четыре судна, с примерно двадцатью тысячами солдат на борту, и направились к проливу Ра, чтобы избежать встречи с адмиралом Колпойсом. Но один из них сел на мель у Гран-Стевене как раз у входа в пролив, и другие вышли через Ируаз[75]; их адмирал изменил свой план довольно поздно, когда уже сгущались сумерки, и произошла ужасающая путаница сигналов, огней и выстрелов орудий. Но хотя сэр Эдвард посылал сообщения адмиралу и в Фалмут, их так и не перехватили; нет, они поплыли дальше сквозь туман и непогоду в залив Бантри, где им пришлось совсем несладко: шторм сменялся штормом, корабли срывало с якоря и уносило в море, фрегаты заливало волнами по самую палубу и переворачивало, высадить войска было невозможно, и кончалось продовольствие. И в конце концов большинство из них вернулось во Францию. Было у них еще второе место встречи в устье реки Шэннон[76]. Несколько кораблей заходили туда, но только один задержался на какое-то время, прежде чем понял, что это безнадежно, и, никого не найдя и в Бантри, направился не в Брест, как большинство других, а куда-то на юг, вероятно, в Рошфор[77]. Им командовал коммодор Лакросс[78], опытный моряк, и мы – "Неутомимый" и 36-пушечная "Амазонка", – впервые увидели его около половины четвертого пополудни 13 января, когда находились на 47°30 северной широты, в двухстах пятидесяти километрах к юго-западу от Уэсана; погода была неважная, шквалистый ветер с запада и сильная зыбь. Они находились на некотором расстоянии к северо-востоку от нас, и было почти ничего не разглядеть, но вскоре мы смогли рассмотреть, что это двухдечный корабль без ютовой надстройки, с закрытыми орудийными портами на нижней палубе, – очевидно, что это были "Права человека", как раз у него была такая низкая осадка. И пока все на шканцах рассматривали корабль в подзорные трубы, на него обрушился шквал, снеся грот-марса-брасы, а затем фок- и грот-стенги, которые обрушились на орудия подветренного борта. Они очень быстро зачистили палубу, ожидая, что мы атакуем с этой стороны, но когда мы были в пределах досягаемости и шли под зарифленными марселями, сэр Эдвард привелся к ветру, чтобы обстрелять французов продольным залпом с кормы. Но они тоже привелись к ветру, и мы обменялись бортовыми залпами, причем они вели шквальный огонь из ружей, ведь у них на палубе было полно солдат. Затем сэр Эдвард попытался обойти их с носа, чтобы прошить продольным залпом, но они снова ускользнули и попытались подойти к нам борт к борту, чтобы взять на абордаж. Пытаясь этого избежать, мы повернулись к ним кормой, но из-за того, что орудийные порты нижней палубы находились так близко к воде, а корабль так сильно качало, – при том, что они не могли поставить ничего, кроме нижних парусов и крюйселя, – они не смогли причинить нам большого вреда. Вскоре, когда почти совсем стемнело, "Амазонка" подошла к ним вплотную, дала залп левым бортом с расстояния пистолетного выстрела, а затем повернула так, чтобы зайти им с кормы и разрядить орудия другого борта. На "Правах человека" снова переложили руль, и оба наших корабля оказались с их менее поврежденной подветренной стороны; и так мы молотили друг друга до половины восьмого, все еще держа курс на юго-восток, хотя ветер уже повернулся на один-два румба. Затем мы и "Амазонка" оторвались от французов, чтобы починить такелаж и подготовить новые картузы с порохом, – ведь у нас было преимущество в ходе, с целыми-то стеньгами. Час спустя мы снова взялись за дело, заходя на них с носа, по фрегату с каждой стороны, и по очереди делали залпы, а они энергично отвечали и по-прежнему неплохо маневрировали, пытаясь взять нас на абордаж, и несколько раз нам сильно досталось. Около половины одиннадцатого они срубили свою поврежденную бизань, и несколько позже мы немного отошли, чтобы укрепить мачты, так как такелаж уже был сильно избит; но в остальном стрельба почти не ослабевала до четырех часов утра, когда луна, пробившись сквозь облака, показала, что земля уже совсем близко, и все три корабля попытались повернуть как можно круче к ветру, чтобы избежать крушения. И все же перед самым рассветом с подветренной стороны мы разглядели белые буруны. Мы повернули носом по ветру, и когда рассвело, снова показалась земля, совсем близко впереди, с наветренной стороны, с бурунами с подветренной стороны, и мы сделали еще один поворот фордевинд к югу, и глубина была всего двадцать морских саженей. А потом, сразу после семи, мы увидели корабль французов, эти самые "Права человека": он лежал там, прямо на берегу, на боку, и огромные волны прибоя перекатывались через корпус. Вон, как раз там, – сказал он, указывая пальцем, заметно тронутый этими воспоминаниями. – там, за той высокой остроконечной скалой. По меньшей мере шестьсот человек их там погибло, как говорят... ну, я не буду вдаваться в ужасы войны, – сказал он со смущенной улыбкой, сознавая, что слишком много говорит. – В любом случае, доктор, вы знаете о них гораздо больше, чем я. "Амазонку" тоже выбросило на берег, но дальше, гораздо дальше, и почти весь ее экипаж спасся. Ветер дул прямо в сторону суши, начинался отлив, и мы ничего, совсем ничего не могли сделать для спасения "Прав человека". У нас у самих в трюме было больше метра воды. Нам с трудом удалось отойти от берега, ведь повсюду были страшные мели, а наши матросы были настолько измучены, что едва могли хотя бы грота-шкот выбрать. Мы некоторое время держались недалеко, наводя на корабле хоть какой-то порядок, пока хирург и его помощники разбирались с ранеными, а кок что-нибудь из еды смог сварганить для матросов. И хотя море оставалось очень неспокойным, небо скоро очистилось над Пенмарксом и всем побережьем. Вот почему я вдруг вспомнил о "Правах человека": такой же очень странный, зеленоватый свет над рифом и сушей, над всем берегом, от самого мыса до Сен-Геноле, видите? Говорят, что он всегда предвещает ненастье, и в следующую неделю или десять дней нам действительно пришлось трудно.

– Мистер Хардинг говорил о неделе или десяти днях? – спросил Стивен.

– Да, я полагаю, – ответил Джек. – Вы не передадите мне джем?

– О, прошу прощения, – воскликнул Стивен, когда корабль вдруг резко накренился и банка вылетела у него из рук.

– Киллик! Эй, Киллик! Швабру и мокрую тряпку. А потом принеси другую банку джема.

– Что, опять? – начал Киллик. – Прокл... опять? Вчера то же самое, в четверг то же самое, а еще этот чертов молочник. Всю утреннюю вахту на палубе корячился, отмывал... Ковру уже ничто не поможет, – Это он пробурчал вполголоса, а затем из-под стола раздался более громкий голос: – А апельсинового джема больше нет.

Когда он наконец ушел, Джек сказал:

– К счастью, это была всего лишь обычная старая банка, а не тот великолепный ирландский хрусталь, который вы так любезно нам подарили. Да, он говорил про десять дней, но это, так скажем, фигура речи. Этим штормам календарь неведом, как вы понимаете.

– Когда этот ураган утихнет, возможно, мы получим почту. Я с нетерпением жду известий из Вулкомба, Лондона и Баллинаслоу[79]. Мне сказали, что одним из немногих преимуществ нахождения в брестской блокадной эскадре является возможность часто получать свежие продукты и почту.

– Конечно, с этой точки зрения здесь лучше, чем, скажем, в Новой Голландии, но только летом. Ваш информатор, тот человек, который привел вас в такое сильное нетерпение, должно быть, говорил о летнем времени, а не о сезоне равноденственных штормов или еще более ужасных зимних бурь. Но не отчаивайтесь. Барометр уверенно поднимается, а влажность увеличивается. Завтра ночью или послезавтра, когда будет полнолуние, может случиться один из тех туманов, которыми так славится этот залив, тем более что ветер наверняка стихнет, он уже совсем не такой сильный. Такой дождь, как сейчас, часто утихомиривает и ветер, и волны. Когда вы закончите завтракать, не хотели бы вы надеть штормовку и прогуляться по палубе?

– Спасибо, но я откажусь. Во-первых, потому, что я не люблю мокнуть, а во-вторых, я должен закончить свой отчет о нашем лазарете, который доктор Резерфорд[80] хотел бы рекомендовать для повсеместного внедрения; кроме того, мне нужно приводить в порядок истории болезней.

– Да, я понимаю. Когда вы достигаете определенного положения, то начинаете проводить большую часть дня, марая бумагу, на остальное времени уже не остается. Когда я закончу с юнгами, мы с мистером Эдвардсом займемся чистовой версией судового журнала, а потом мне нужно будет проверить и подписать несколько десятков ведомостей. Но после обеда, если море успокоится настолько, что вы сможете удержать виолончель, давай попробуем сыграть пьесу Бенды[81].

– С удовольствием. А кофе там еще осталось? – Кофе было, и, налив себе еще, Стивен сказал: – Я разговаривал с этим парнем, Геганом, и обнаружил, что знаю кое-кого из его родственников на испанской службе, – его бабушка была из Фицджеральдов. Хотите, я вам скажу, почему ему так сложно сворачивать трос в бухту так, чтобы его наставники были довольны?

– Так это не врожденный порок?

– Отнюдь. Как и многие представители его нации, он левша; и, предоставленный самому себе, он всегда будет сворачивать трос против солнца.

– Тогда его точно нельзя оставлять одного... – Джек продолжил рассуждать о необходимости полного единообразия на флоте, о том, что все должно делаться, как заведено, и к каким ужасным последствиям могут в случае внезапной опасности привести отклонения от общепринятых стандартов, а когда он сделал паузу, чтобы откусить кусочек тоста, Стивен сказал:

– И существуют разные степени леворукости, некоторые из которых совершенно неисправимы, а другие поддаются лечению, если уместно так говорить, хотя для душевного здоровья пациента это может быть весьма, иногда чрезвычайно губительно. Арфа Брайана Трибутского[82], верховного короля Ирландии и человека, которого невозможно было ни в чем переубедить, была рассчитана на игру левой рукой; а гобой этого молодого человека, сделанный его отцом, искусным джентльменом, из цельного куска мореного дуба, является зеркальным отражением обычного инструмента. Как вы думаете, было бы уместным пригласить его сыграть с нами? Он отлично владеет своим инструментом.

– Я действительно люблю гобой, в нем нет приторной сладости кларнета. Но что касается этого парня... Он, конечно, скромный, образованный молодой человек... Однако в Вест-Индии я знавал одного мичмана, который великолепно играл в шахматы, любого мог обыграть. Адмирал, сам отличный шахматист, пригласил его и проиграл все партии. Он только посмеялся, но закончилось все плачевно. Парень о себе возомнил, много болтал, начал задаваться и так обозлил всех в каюте мичманов, что его сильно избили, так что его пришлось перевести на другой корабль. Но в девять часов я уделю особое внимание юному Гегану, и, если это удастся сделать должным образом, мы можем попробовать.

В девять часов юные джентльмены "Беллоны", свободные от вахты, собрались в передней части каюты капитана, умытые, причесанные и должным образом одетые, вместе с мистером Уолкиншоу, их учителем.

– Доброе утро, сэр! – закричали они, вскакивая при появлении капитана. – Доброе утро, сэр! – Кто-то хрипло, кто-то все еще пронзительно, а у кого-то голос ломался на целую октаву. Джек пригласил их садиться. Обычно каждый из них, в порядке старшинства, показывал свои записи, то есть оценку местоположения корабля, определенную по высоте солнца в полдень или по двум высотам, или по счислению пути, или иногда путем списывания из тетрадей более одаренных товарищей. Однако погода в последние дни стояла такая ненастная, что наблюдения были невозможны, и Джеку оставалось только попросить мистера Уолкиншоу еще раз повторить с ними теорему Пифагора, вызывая каждого по очереди рассказать положения, на которых основана эта элегантная, убедительная и очень полезная формула. В юности самого Джека учили плохо, – в лучшем случае, на основе простых эмпирических правил, – и лишь довольно поздно красота теоремы Пифагора и палочек Непера[83] открылась ему, пробудив любовь к математике, которая с тех пор не угасала; и он надеялся, что повторное знакомство с ними обоими поможет пробудить такую же любовь в юнгах. В целом, обычно в каждом плавании это так и происходило в случае с одним или двумя молодыми людьми, хотя, вероятно, и этого бы не случалось, если бы он полагался только на корабельных учителей.

Человек, занимавший эту должность в настоящее время, мистер Уолкиншоу, был лучше многих других; он неплохо разбирался в математике и навигации и, как правило, был трезв, но, как и большинство ему подобных, не пользовался большим авторитетом. Он жил вместе с мичманами на нижней палубе, и платили ему ненамного больше, чем им, устав флота не давал ему никакого статуса на корабле, а чтобы получить его одной харизмой, нужно было быть человеком исключительным. Мистер Уолкиншоу таковым не был, и его уроки проходили гораздо спокойнее, упорядоченнее и полезнее, когда сам капитан присутствовал на них, большую часть времени просто слушая, но время от времени вмешиваясь и многое узнавая о мальчишках.

Сегодня его взгляд чаще останавливался на Гегане: он снова обратил внимание на его неуклюжую, скованную манеру письма левой рукой, на его скромный вид, когда он отвечал на вопросы, на улыбку, когда ему говорили, что ответ правильный, – улыбку, которая была бы очаровательной, если бы он был девушкой.

– Он хорош собой, даже слишком хорош, – размышлял Джек. – Он был бы отвратительным маленьким монстром, если бы осознавал это. Слава Богу, что он этого не понимает. Мистер Дормер, – обратился он к одному из юнг, чье внимание, казалось, начало ослабевать. – Будьте добры, дайте определение логарифма.

Дормер покраснел, выпрямился и произнес:

– Логарифм, сэр, – это когда вы возводите десять в степень, которая дает число, пришедшее вам в голову с самого начала.

Выслушав еще несколько подобных ответов, Джек попросил мистера Уолкиншоу вернуться к его рассказу о принципах сферической тригонометрии и обратился к черновому варианту бортового журнала "Беллоны", который его секретарь должен был набело переписать позже, когда утихнет волнение, что, возможно, сделает записи более разборчивыми.

– Ну, что я говорил о погоде, – сказал Джек, когда они со Стивеном сели обедать за стол, на котором больше не требовалось устанавливать штормовые планки, чтобы удерживать тарелки от падения им на колени. – И я полагаю, что мой туман не заставит себя ждать.

– Храни вас Бог за столь точный прогноз, любезный. Я был бы чрезвычайно расстроен, если бы пропустил свою встречу.

– И все же он не должен быть слишком густым, потому что, хотя наш лоцман из Бретани знает бухту, как свои пять пальцев, ему все же нужно иметь terminus a quo и terminus ad quem[84], – Он сделал паузу и самодовольно взглянул на Стивена, но на лице доктора, вежливом и внимательном, не отразилось никаких изменений, и Джек, который не был обидчив, продолжил: – В настоящее время он проверяет карту, составленную на "Рамильи", – кстати, я пригласил их капитана сегодня на обед, у нас ведь будет огромный жирный гусь, но он попросил его извинить его. Он принял лекарство.

Это означало, что в семь склянок на утренней вахте капитан "Рамильи" наелся ревеня, серы, концентрированного сока инжира и всех других слабительных, которые оказались под рукой, так что большую часть дня он был прикован к отхожему месту, где стонал и напрягался и явно не годился в качестве гостя за обеденным столом.

– Я удивляюсь, как человек с таким умом, образованием и вкусом, как у капитана Фэншоу, может упорствовать в этом пагубном, суеверном самоистязании, – сказал Стивен с неподдельным негодованием. – Это одно из самых печальных наследий темных веков – просто варварство.

– Но, знаете ли, – сказал Джек. – Уильям Фэншоу изучал вопросы здоровья, и, уверяю вас, он понимает в этом больше, чем многие другие. Он большой любитель чтения, и у него есть книга некоего Пиггота, который ратовал за превосходство овощей над хлебом и утверждал, что картузы гораздо полезнее, чем шляпы. Его аргументы, насколько я помню, были удивительно убедительны и основаны на теории телесных жидкостей.

Стивену уже не в первый раз рассказывали о медицине морские офицеры, и, как обычно, он просто поклонился; почти в тот же миг появился тот самый огромный жирный гусь, которого Киллик внес, борясь с качкой с очень серьезным выражением лица, и поставил на стол, не проронив ни капли обильно покрывающего блюдо жира.

Когда массивные остатки птицы, искусно разделанной Стивеном, были, согласно гуманному военно-морскому обычаю, отправлены в каюту мичманов, и портвейн наполнил бокалы, Джек сказал:

– Сегодня утром я взглянул на вашего молодого человека и думаю, что мы могли бы попробовать. В таких случаях всегда существует опасность, что, если что-то пойдет не так, это может навредить мальчику или молодому человеку; мне такие случаи известны. Но все-таки я полагаю, мы могли бы попробовать. Вы знаете квартет Моцарта для гобоя в фа-мажор?

– Конечно.

– Ну, естественно, разумеется, – воскликнул Джек. – Я просто как раз вспоминал о нем... Нет, я имею в виду, что хотел бы услышать его снова, а Пейсли вполне достойно играет на альте. Мы играли его в Фуншале с этими веселыми португальскими монахами, и потом еще раз – где это было?

– Забыл. Но я точно помню, что во время самого важного пассажа у альта лопнула струна, и мы все были повергнуты в печальное замешательство, внезапно потеряли всякую согласованность, просто земля ушла из-под ног: разочарование – это слишком слабо сказано.

– Неаполь. Это было в гавани Неаполя; на гобое играл один кастрат из местной оперы, а Джон Хилл с "Левиафана" на альте. По крайней мере, до тех пор, пока концерт не прервался. Помню, как мы расстроились, ведь запасных струн не было[85]. Стивен, могу я попросить вас узнать у Пейсли, не хочет ли он изучить партитуру? Если это сделаю я, это будет слишком похоже на приказ. И как вы думаете, вы могли бы выяснить, сможет ли наш юнга сыграть свою часть, то есть захочет ли попробовать, и если да, то нужна ли ему будет партитура? Не поймите меня неправильно, Стивен, но это гораздо лучше получилось бы у человека, который может приставить им пиявок к вискам или дать им желчегонного, – для их же блага, конечно, – чем у того, которому невозможно перечить и главная функция которого – отдавать приказы. Нет. Я совсем не так выразился. Не обижайтесь, Стивен. Вы же знаете, я не горжусь всем этим золотым шитьем и не считаю себя каким-то Помпезным Пилатом или Александром Великим.

– Что вы, любезнейший. Что до юного Гегана, то, как я понимаю, камерная музыка была частью его семейной жизни с тех пор, как он был совсем маленьким, а что касается казначея, то я знаю, что на берегу он играет в своем приходском хоре и что, хотя в кают-компании по большей части исполняют мелодии попроще, он вполне способен играть классику, – Снова наполнив бокалы, он продолжил: – А теперь, прошу вас, расскажите об этом бретанском лоцмане.

– О, это один из рыбаков, которых подобрала "Каллиопа", когда спасала людей, пытавшихся скрыться после вандейских мятежей,[86] – роялистов, конечно.

– Вот как. Я полагаю, их тщательно проверяли?

– О, я в этом уверен. С тех пор они были с нами, разбросанные по всему флоту; и я слышал, что во время перемирия они перевезли свои семьи на Еврейскую улицу в Корнуолле[87]. У них такой же язык, как, я уверен, вы знаете, и они прекрасно ладят с сельскими жителями и рыбаками. Этого зовут Янн, адмирал его прислал нам некоторое время назад, чтобы он проверил наши карты. Сейчас он на "Рамильи", а потом перейдет к нам.

– Тем лучше, – Стивен допил свой бокал и сказал: – А теперь я совершу обход, и, если море еще немного утихнет, я думаю, после ужина мы сможем немного сыграть. Если мой обход не затянется, к тому времени я успею выполнить и ваше поручение.

– Что ж, дорогой друг, – сказал он, придя как раз к поджаренному сыру, их неизменному блюду на ужин в тех случаях, когда позволяло наличие соответствующих припасов. – все прошло в высшей степени удовлетворительно. Парня я встретил совершенно случайно, когда он корпел над каким-то узлом вместе со своим морским папашей – вам ведь знакомо это выражение?

– Достаточно хорошо. Моим в свое время был старина Уильям Парсонс – лучший из людей, невероятно терпеливый.

– Таким оказался и этот. Снова и снова он повторял: "Нет, сэр, направо, потом налево, а затем вверх через петлю" без всякого раздражения в голосе. И когда, наконец, узел был завязан, он сказал, что и сам Нельсон не смог бы сделать лучше и что из мистера Гегана обязательно выйдет моряк. Затем он отошел, чтобы положить веревку туда, где обычно хранят веревки, а я поговорил с парнем. Конечно, он знал этот квартет и неоднократно исполнял его дома, его отец играл на виолончели, дядя Кевин – на скрипке, а кузен Патрик – на альте, но был бы очень рад еще раз изучить партитуру. Мистер Пейсли был так же любезен. Он не стал утверждать, что играл этот конкретный квартет, но дал понять, что был с ним хорошо знаком, а даже если бы и не был, то он, как засвидетельствовал бы сам капитан, умел так бегло читать ноты с листа, что ему не нужно было изучать партитуру заранее, при условии, что его пюпитр будет хорошо освещен.

– Конечно, я видел, как он очень достойно разбирался в стопке рукописных листов, которые видел впервые. Прекрасно. Позвольте мне положить вам этого сыра, который так чудесно пахнет.

– Будьте так добры. А что скажете о завтрашней погоде? Вероятно ли, что она окажется подходящей?

– Я ни в чем не буду клясться, но Хардинг и штурман, которые оба хорошо знают Уэсан, придерживаются одного мнения: если только туман не станет таким густым, что мы не сможем различить наши ноты, тогда завтра – постучим по дереву, – лучшей погоды и нельзя будет желать.

И действительно, ни один разумный человек не стал бы желать лучшего. С юго-запада все еще шло сильное волнение, и, подгоняемые начинающимся приливом, валы высоко вздымались, со зловещим грохотом разбиваясь об острова и рифы Сейнтс и утесы на материке, но ветер стих, превратившись всего лишь в легкий бриз, а туман, который предсказывал Джек, появился лишь в виде легкой дымки, которая никак не могла кому-либо помешать. И все же, когда Джек и Стивен встретились за завтраком, оба испытующе посмотрели друг на друга, и Стивен сказал:

– Вы что-то грустны, брат мой? Не в своей тарелке?

– Немного, – ответил Джек. – Мне не очень нравится, как ведет себя барометр, – Он указал на элегантный прибор на латунных подвесках. – И меня огорчает моя бедность. Я не могу себе позволить держать стол для моих офицеров и принимать своих коллег-капитанов, как это заведено на флоте; и более того, я не могу себе позволить покупать дополнительный порох, чтобы пополнить наше скудное довольствие. Сегодня, к изумлению всех и вся, мы пробьем боевую тревогу и проведем учения с орудиями главного калибра; но единственное стоящее учение – это настоящие залпы, жестокая отдача пушек, облака дыма; и даже в этот прекрасный день мы можем позволить себе только два настоящих залпа с каждого борта. Но, Стивен, вы и сами выглядите расстроенным. На вас напала хандра? Тоска одолела?

– Ничего такого, с чем бы не справилось кофе и, возможно, яйцо, сваренное вкрутую, – сказал Стивен. – И все же меня огорчает мысль о том, что, хотя возраст еще существенно не сказался на моих способностях в других областях, – или, по крайней мере, мне нравится так думать, – понять географию этого гигантского судна мне действительно бывает нелегко. Я прекрасно знаю лазарет, кают-компанию и эту большую кормовую каюту со всеми ее отделениями; но когда я брожу по кораблю наугад, как это было, когда я случайно встретил молодого Гегана, я испытываю странное замешательство, едва отличая носовую часть от кормовой, тогда как на милом "Сюрпризе"...

– Храни его Бог.

– ...да, храни его Бог, я знал каждый уголок, каким бы отдаленным он ни был, и, конечно, всех матросов. А здесь я ощущаю себя чужаком в малознакомом городе. Я вижу, что мои немалые познания в морском деле не увеличиваются; и я отнюдь не уверен, что ко мне нельзя будет применить эту смелую, остроумную фразу, которую я слышал от пожилого старшины рулевых, обращавшегося к юнге: "Ты никогда не сможешь навалить настоящую морскую кучу".

– Ну что вы, любезный! – вскричал Джек. – Вы самый понимающий в морском деле судовой хирург, которого я встречал. Даже и не думайте. Киллик! Эй, Киллик! Ты сваришь наконец этот проклятый кофе?

– Разве вы не... – начал Киллик, но, увидев выражение лица капитана, закрыл рот и захлопнул дверь.

– Вовсе нет, Стивен. Вам следует учитывать, что вы пробыли на борту не так уж долго, а большую часть последнего плавания вы либо ухаживали за больными, либо путешествовали по африканским дебрям, собирая разные диковины, кроме того времени, когда вы сами были больны, очень больны, едва не умерли, или же были так слабы, что едва могли пару шагов пройти на юте. Киллик!

– Уже несу, не видите? – воскликнул Киллик, входя с тяжело нагруженным подносом. – А для его чести я сварил свежее яйцо.

Завтрак действительно развеял изрядную долю временной меланхолии, и после него они поднялись на ют, любуясь восходом оранжевого солнца над Францией; туман, который продолжал сгущаться, еще не скрыл все корабли прибрежной эскадры, и Джек показал их доктору на тех позициях, где их разместил Фэншоу (который был старше его в производстве на шесть месяцев и, следовательно, командовал).

– Вон "Рамильи", прямо посередине пролива Ируаз, – сказал он, кивая в сторону едва видневшихся в розоватой дымке на севере марселей. – А если бы вы забрались на верхушку мачты и разогнали туман, то увидели бы один из фрегатов, вероятно, "Фебу", охраняющий выход из Пассаж-дю-Фур[88]: очень многие суда пытаются попасть в Брест с севера как раз этим путем. А между фрегатом и "Рамильи" даже сейчас можно разглядеть шхуну "Лиса", которая, как я полагаю, стоит там, чтобы передавать сигналы, – Он рассказал о кораблях, охранявших большинство важных маршрутов, – как и "Беллона", стоявшая на расстоянии пушечного выстрела от Ра-де-Сен, – и, среди прочего, показал примерное местоположение не нанесенной или неточно нанесенной на карту скалы, о которую корабль Его Величества "Чудесный" разбился в четвертом году, в День Благовещения, и судно было потеряно безнадежно. – ...но вся команда была спасена шлюпками с эскадры, в основном с "Импетье", если я правильно помню... Мистер Хардинг, – обратился он к первому лейтенанту. – я полагаю, вы хотите что-то сказать?

– Да, сэр, – сказал Хардинг, делая шаг вперед и снимая шляпу. – Прошу прощения, что прерываю вас, сэр, но "Проворному" становится все труднее бороться с приливом, и если мы хотим произвести хоть какой-то эффект неожиданности среди матросов, возможно, нужно уже пускать мишени.

– Разумеется, займитесь этим, мистер Хардинг, – И, обращаясь к Стивену он добавил: – Как много я болтаю.

И он замолчал. На "Проворном" с тревогой следили за верхним такелажем "Беллоны", и как только взвились сигналы, его шлюпки отчалили, буксируя свои мишени.

– Мистер Хардинг, будьте добры, бейте боевую тревогу, – сказал Джек, и почти сразу же раздался барабанный бой. Лишь немногие из более новых, еще туго соображающих матросов "Беллоны" не заметили признаков предстоящих учений, – хлопотливой деятельности канонира по подготовке пороховых зарядов, тщательной проверки командирами орудийных расчетов талей, лопарей, лафетов, прибойников, банников, черпаков, шнеков и дульных пробок, – и эти немногие были по-настоящему поражены поднявшимся шумом. Но к этому времени все, за исключением совсем уж бестолковых сухопутных жителей, по крайней мере, знали свои позиции во время боевой тревоги и бежали к ним, а помощники боцмана любезно направляли очень немногих замешкавшихся матросов на соответствующие места.

Позиция доктора Мэтьюрина, конечно же, была на нижней палубе в носовой части корабля, и здесь он стоял со своими ассистентами Уильямом Смитом и Александром Маколеем, а также несколькими спешно найденными санитарами, подмастерьями коновалов или оставшимися без дела работниками скотобоен; и в этом помещении, – пустом, если не считать ящиков с инструментами и сундуков мичманов (его обычных обитателей), сдвинутых и скрепленных наподобие операционного стола, – они стояли и молча прислушивались.

Три первых восемнадцатифунтовых орудия на верхней орудийной палубе правого борта почти одновременно были наведены на переднюю мишень и выстрелили с очень коротким интервалом и грохотом, от которого задрожали подвесные фонари; за ними тут же послышался громогласный, гораздо более низкий рев тридцатидвухфунтовых орудий с нижней орудийной палубы, и в течение следующих пяти минут весь корпус корабля был наполнен оглушительным шумом, причем в общем хаосе почти невозможно было различить отдельные выстрелы, кроме тех, что раздавались прямо над головой; в то же время даже здесь, внизу, послышался пьянящий запах порохового дыма. Затем внезапно наступила оглушительная тишина, за которой последовал грохот возвращаемых на место орудий.

– Сэр, – воскликнул Уильям Смит очень громко. – я заметил очень любопытную вещь: всякий раз, когда между выстрелами прямо над нами проходила доля секунды, каждый из них вызывал разные колебания дыма. Это можно было отчетливо видеть в свете у края фонаря, – Он говорил с возбуждением, как будто во время боя; и почти с таким же отсутствием стеснения Маколей сказал, что он надеется, что учения прошли хорошо, ведь в таких случаях на корабле потом всегда царила такая общая благожелательность. Прежде чем Стивен успел ответить, из кормового люка появился первый пострадавший, которого несли его товарищи, молодой морской пехотинец, который находился при одном из расположенных ближе к корме тридцатидвухфунтовых орудий, чтобы помогать его накатывать, – ведь оно весило около трех тонн, – и неправильно оценил скорость и силу отката.

– Мистер Маколей, будьте добры, наложите очень легкий жгут на двадцать минут, – сказал Стивен, зашивая рану. – и наложите повязку, но ни в коем случае не тугую.

Маколей раньше работал у одного знаменитого лондонского хирурга, и его повязки отличались удивительной аккуратностью, вызывая восхищение всех моряков; но их аккуратность часто сопровождалась таким тугим затягиванием, которое само по себе несло опасность гангрены.

В первые дни плавания, когда многие из недавно завербованных матросов еще были неуклюжими сухопутными жителями, не обладавшими ни проницательностью, ни устойчивостью к качке, подобные учения, как правило, приводили к серьезным последствиям, – настолько серьезным, что, когда Стивен вернулся на шканцы, Джек спросил:

– Ну, какой счет у мясника на этот раз?

– Несколько растяжений и ожогов от тросов, – сказал Стивен. – и одна поверхностная рана, порез на икроножной мышце, – скорее эффектная, чем опасная. Пока я зашивал ее, я размышлял о гангрене, которая всегда возможна, и об интересном методе лечения, который я обсуждал на борту флагмана... – Но, сказав это, он вспомнил непонятную брезгливость своего друга к некоторым аспектам медицины, а особенно хирургии, и решил восхититься огромным облаком дыма, вызванным стрельбой, все еще удивительно заметным и плотным, плывущим там, в подветренной стороне. – Надеюсь, учения прошли успешно?

– Вполне сносно, благодарю вас, хотя они были и очень короткими – всего лишь два полных бортовых залпа. Тем не менее, с таким количеством хорошо обученных расчетов мы стреляли достаточно точно и довольно быстро, уложившись примерно в две с половиной минуты. И, в конце концов, "Ройял Георг" потопил "Суперб" в бухте Киберон[89] всего двумя бортовыми залпами, – погода была ужасная, и ни один из шестисот человек из экипажа не спасся.

Они замолчали, оба думая о давнем плавании на "Леопарде", который потопил голландский военный корабль в высоких южных широтах, когда тоже погибла вся команда[90]. Капитан выслушал несколько донесений и твердым, компетентным, официальным тоном отдал соответствующие приказы, а затем, повернувшись к Стивену, вполголоса сказал:

– Я с таким нетерпением жду нашего завтрашнего концерта.

Стивен разделял его нетерпение, хотя и беспокоился о главном исполнителе, гобое, который должен был стать ключевым звеном в их квартете. Из аптеки, расположенной далеко внизу на корме, где они с Уильямом Смитом провели часть следующего дня, перемалывая ртуть, свиное сало и бараний жир для приготовления голубой мази[91], он слышал, как Геган упражняется в соседней каюте мичманов, играя гаммы, меняя мундштуки и решаясь на некоторые замечательные пассажи, которые открываются для умелого гобоиста. На "Беллоне" были довольно доброжелательные мичманы и помощники штурмана, всего около дюжины человек, в основном сыновья друзей и бывших товарищей по плаваниям; по крайней мере, по более юным членам мичманской каюты не было заметно явных признаков угнетения, и хотя Геган, вероятно, был там самым младшим, – лишь достаточно взрослым, чтобы быть принятым в их общество, а не находиться под присмотром канонира с юнгами, – очевидно было, что он без колебаний мог исполнять там серьезную, трудную музыку. Это было тем более любопытно из-за его несколько необычного положения: он ранее числился в списках нескольких кораблей, которыми командовали друзья или родственники его отца, чтобы набрать номинальное время плавания, фактически не выходя в море, – довольно распространенная практика, но именно из-за нее молодые джентльмены оказывались на борту корабля с такими скудными знаниями в своей профессии, что они становились чем-то вроде обузы для своих товарищей по кораблю, а это часто приводило к неприязни, а иногда и к жестокому обращению. Однако с Геганом все было не так.

– Конечно, он очень красивый парень, – заметил Стивен про себя. – Возможно, это играет свою роль. У людей часто бывает врожденная, совершенно бескорыстная симпатия к красоте.

Мазь была готова, и Смит унес с собой необходимое количество баночек для лечения больных сифилисом; Стивен запер дверь аптеки на два замка (моряки ведь были склонны принимать лекарства самостоятельно) и, услышав, как основная масса мичманов покинула свою каюту с шумом, похожим на звуки стада бешеных коров, вошел внутрь.

– Добрый день, сэр, – сказал Геган, вскакивая.

– И вам доброго дня, мистер Геган, – сказал Стивен. – Пожалуйста, могу я еще раз взглянуть на ваш инструмент?

Это был прекрасный гобой, сделанный из прелестного, очень темного дерева, но ни похвалы его внешнему виду, ни комплименты звучанию, казалось, не доставили владельцу особого удовольствия, и Стивен вернулся к их предыдущему разговору о заливе Бантри, его окрестностях, включая приход преподобного мистера Гегана, и их общих знакомых. Молодой человек был безукоризненно вежлив, прекрасно воспитан, но было ясно, что в данный момент он не желал ни дружеского общения, ни каких-либо утешений из-за своего явного беспокойства. Самым вежливым образом он давал понять, что на него нельзя повлиять и что когда им овладевало беспокойство, его не удастся развеять, какими бы добрыми ни были намерения собеседника.

– Он хороший мальчик, – пробормотал Стивен, уходя. – но мне бы хотелось, чтобы он не вел себя так напряженно. Если бы не какое-то нелогичное и даже, возможно, суеверное нежелание, – может, уважение к невинности? – я бы прописал ему пятнадцать или даже двадцать капель настойки опия, – Спиртовая настойка опия, восхитительная жидкость коричневатого цвета, в свое время помогла доктору Мэтьюрину пережить множество приступов сильнейшего беспокойства и тревоги, хотя в конечном итоге ему пришлось заплатить за это ужасными душевными страданиями; теперь он заменил ее на умеренное употребление листьев перуанской коки.

Молодой человек выглядел еще более напряженным, когда появился в дверях капитанской каюты с гобоем в сумке из зеленого сукна в руках, как раз когда пробило пять склянок на дневной вахте. Каюта мичманов подготовила его надлежащим образом. Он не только пользовался популярностью, неожиданной для парня, не имевшего морского опыта, но и от его внешнего вида зависела репутация всего мичманского сообщества на корабле, включая Кэллагана и трех других помощников штурмана, а также почти богоподобного Уильяма Рида, который уже давно плавал с капитаном и потерял руку в бою в Ост-Индии. Теперь его волосы, тщательно причесанные, были так туго стянуты сзади, что это придавало его лицу удивленное выражение, а кожа порозовела от тщательного бритья; медные пуговицы на его лучшем синем сюртуке своим блеском затмевали даже те, что были на форме капитана, а белые нашивки на воротнике, которые одни называли "квартальными отчетами", а другие – "клеймом Каина", своей белизной посрамили бы и свежевыпавший снег.

– А, вот и вы, мистер Геган, – воскликнул Джек. – Очень, очень рад вас видеть. Входите и выпейте стакан хереса.

За хересом последовало блюдо трески, пойманной этим утром, пара жареных цыплят с беконом и большим количеством сосисок, великолепный яблочный пирог и большая порция чеддера. Мичманская каюта обычно обедала в полдень, и Геган, сначала поколебавшись, набросился на еду с волчьим аппетитом, отвечая "Будьте так любезны, сэр" на любое предложение добавки.

– Молодой джентльмен съел одиннадцать картофелин, – сказал Киллик своему помощнику, передавая пустую тарелку. – Пойди посмотри, не осталось ли чего в кают-компании.

Наконец, когда скатерть была убрана и все выпили за здоровье короля по бокалу портвейна, подходящего для очень молодых людей, они выпили по чашке кофе с миндальным печеньем (морским аналогом птифур[92] ) в большой каюте, где у своих пюпитров стояли виолончель, альт и скрипка, хорошо освещенные лившимся из большого кормового окна приглушенным светом. Корабль шел на запад-юго-запад под зарифленными марселями, двигаясь с небольшой скоростью по слегка волнующемуся морю.

– Еще чашечку, мистер Пейсли? – спросил Джек. – Мистер Геган? В таком случае, мы можем начинать.

Они разложили партитуру, и в этот момент Стивен с некоторым беспокойством вспомнил, что в квартете фа-мажор вступительные ноты исполнялись только гобоем; но когда после необходимых поскрипываний настраиваемых струнных инструментов Джек улыбнулся Гегану и кивнул, зазвучали эти самые ключевые ноты, чистые и ровные, без излишних акцентов, – красивые, плавные звуки, к которым остальные инструменты тут же присоединились. И почти сразу они стали квартетом, счастливо подыгрывающим друг другу с таким пониманием, какое только было возможно при столь недолгом знакомстве.

Почти без паузы они проплыли сквозь элегантное, меланхоличное адажио; Джек Обри играл особенно хорошо, а виолончель Стивена благородно гудела ему в ответ; а вот в рондо гобой проявил себя во всей красе, звуча с изысканной, радостной деликатностью, которая доставила огромное удовольствие всем четверым музыкантам. И всем четверым, несмотря на лежавшие перед ними ноты, казалось, что игра гобоя длилась бесконечно долго, прежде чем завершиться с совершенной простотой.

– Прекрасно, в самом деле замечательно, – воскликнул Джек, наклоняясь вперед и пожимая Гегану руку. – Честное слово, вы играли просто великолепно. Я давно не получал такого удовольствия от музыки. Не припомню лучшего исполнения.

Геган густо покраснел, но прежде чем он успел ответить, раздался настойчивый стук в дверь, и вошел мистер Эдвардс, секретарь капитана, с ворохом бумаг в руках.

– Сэр, – сказал он, – вот меморандумы, которые мы должны были отправить на флагман, ваши черновые записи. Вы говорили, что их прочтете, прежде чем переписывать начисто. А шлюпка уже у борта и ждет целых полсклянки, и у них заканчивается терпение.

– Боже милостивый! – воскликнул Джек. – Совсем вылетело из головы. Джентльмены, прошу меня извинить. Но если бы мы продолжали, то вряд ли добились бы большего успеха; от всего сердца благодарю всех вас.

Они вышли друг за другом, с надлежащими благодарностями и в должном порядке по званию, а Геган отступил в сторону, чтобы пропустить Стивена, и посмотрел на него с открытой симпатией, уже без всякой скованности и напряжения. Когда Эдвардс уселся за стол, Джек начал читать из своих неофициальных и часто неразборчивых заметок:

– Казначей: провизии на девять недель, всех видов, кроме вина, которого на тридцать девять дней. Запасы: сто тринадцать тонн воды, говядина в отличном состоянии, свинина иногда сморщивается при варке, остальная провизия в отличном состоянии. В разделении порций участвуют помощник штурмана, помощник боцмана, старшие марсовые и старшина рулевых. Довольно прилично снабжены припасами; такелаж и паруса в хорошем состоянии; две пары грот-вант изношены. Канонир: пороха на восемнадцать залпов, достаточно пыжей, на сорок залпов. Плотник: корпус в хорошем состоянии. Одна кница в носовой части укреплена двумя чиксами. Мачты и реи в хорошем состоянии. Далее...

– Это был великолепный квартет, поистине прекрасный, – сказал Стивен, когда они с Геганом стояли у дверей кают-компании, а казначей уже ушел вперед.

– Полностью с вами согласен, – ответил Геган. – И я восхищался тем, как и вы, и капитан одновременно прижимали две струны. Но я рад, что мы не смогли продолжить. Это было так прекрасно, и я боялся, что, если мы начнем все сначала, это может занять много времени, и я пропущу последнюю собаку.

– Уверен, что это прекрасный зверь.

– О, сэр, – сказал Геган с той деликатной добротой, которую молодые люди иногда приберегают для старых, невежественных и глупых собеседников. – Мне следовало бы сказать "собачью вахту". Последняя собачья вахта, вторая из тех двух коротких вахт в конце дня, знаете? Когда мы идем под очень умеренными парусами, и делать особо нечего, и вряд ли будут свистать всех наверх, мы, мичманы, чья вахта сейчас не на палубе, часто лазим по такелажу. Мы называем это "летать по мачтам".

– Я слышал об этом; более того, я даже не раз за этим наблюдал. Однако этим не всегда занимаются только молодые и легкие джентльмены. Капитан Обри и адмирал Митчел однажды взобрались на самую верхнюю точку судна, название которого я забыл: поспорили на дюжину бутылок шампанского.

– Что вы говорите, сэр! И кто же выиграл, скажите, пожалуйста?

– Честное слово, адмирал сказал, что он; а кто же будет возражать адмиралу, старшему по званию? Старшинство есть старшинство, вы же знаете.

– Да, сэр, разумеется. Но теперь, если вы позволите, сэр, я должен спуститься вниз, убрать гобой и переодеться. Мы со стариной Дормером поспорили, кто первым дотронется до грот-брам-стенги.

Геган сбежал по трапу и с легким сердцем отбросил свои лучшие туфли с серебряными пряжками в дальний угол. В каюте был только Кэллаган, который при свете свечного огарка сосредоточенно писал письмо своей возлюбленной; он поднял голову и спросил, как прошел обед в капитанской каюте.

– О, прекрасно, очень хорошо, как только я освоился: жареная треска, конечно, затем пара огромных цыплят, каплунов, кажется, и доктор все отрезал мне великолепные куски и передавал сосиски. Из приличия я не мог отказаться. А еще был яблочный пирог размером со средней величины колесо и, конечно, сыр.

– А что пили?

– Херес, кларет, а затем портвейн, – Пока Геган говорил, он снял и сложил всю свою парадную одежду, и теперь на нем была полосатая шерстяная рубашка и старые парусиновые брюки.

– Ну, надеюсь, ты не слишком много съел. Надо быть поосторожнее. Я много раз видел, как мичманов тошнило их обедом только из-за того, что они слишком рано после еды решили поиграть в обезьян на верхнем такелаже.

Корабли, блокировавшие Брест возле Уэсана или ближе к берегу в самом заливе, так страдали от сильнейших юго-западных ветров, нередко приносивших дожди, или северных и северо-восточных, которые могли позволить противнику выйти в море, что это требовало самого пристального внимания, так что у юнг и мичманов, не говоря уже о более атлетически сложенных офицерах, было мало шансов порезвиться на мачтах, и, когда представился такой случай, они воспользовались им в полной мере. Стивен Мэтьюрин, хотя и был на борту в основном зрителем, любил постоять на юте или шканцах корабля со здоровой командой (на судне с больным экипажем он проводил большую часть времени в лазарете) и понаблюдать за различными маневрами, а в периоды относительного безделья команды – за танцами на баке и "полетами по мачтам", но ему редко доводилось видеть такое многочисленное сборище. Прямо перед ним матрос со скрипкой и еще один с тамбурином наигрывали матросский танец для тесной компании на баке, где более опытные танцоры исполняли действительно очень сложные па, к восторгу своих друзей, которые в такт хлопали в ладоши; но его внимание привлекло большое количество молодых парней и мальчишек. На борту "Беллоны" их было человек пятьдесят, если не больше: офицерская прислуга, подмастерья канонира, боцмана, плотника и других, а также обычные корабельные юнги, и почти все они собрались либо в проходе вдоль левого борта, ведущем с бака на шканцы, либо уже были на мачтах, скользя среди такелажа и иногда делая большие прыжки с одной снасти на другую, как гиббоны, высоко-высоко над палубой. Кое-кто носился наперегонки, другие просто развлекались, двигаясь удивительно легко и уверенно. Мичманы, с другой стороны, – в самом широком смысле, от помощника штурмана до волонтера первого класса, иначе говоря, "молодые джентльмены" в целом, – держались на самих шканцах, где они имели право находиться, либо в проходе вдоль правого борта; и они тоже большую часть времени проводили высоко в воздухе, так что казалось, что они совсем ничего не весят, за исключением тех случаев, когда они с огромной скоростью скользили вниз по тросам и с глухим стуком приземлялись на палубу. Пока Стивен стоял и наблюдал за ними, толстый мичман по фамилии Дормер, – парень, с которым Гегану предстояло соревноваться, – спустился по грот-брам-бакштагу с такой скоростью, что у него подогнулись колени. Стивен помог ему перебраться через сетку из коек на палубу и спросил, не обожгло ли ему руки трение.

– Не особенно, сэр, – ответил он с самодовольной уверенностью. – потому что теперь я уже закаленный старый моряк и стараюсь сдерживать скольжение ногами, – Он показал свои ладони, и, хотя они были сильно перепачканы смолой, на них не было и следа ожога. – А теперь, сэр, – сказал он. – я собираюсь совершить большой переход.

– Буду внимательно за вами наблюдать, – сказал Стивен, и он, несомненно, так и собирался сделать. Но наверху было такое количество мальчиков и молодых парней (всего на борту "Беллоны" было около шестисот человек), которые двигались во всех направлениях, вверх, вниз, в стороны и по диагонали, часто очень быстро, что он вскоре потерял Дормера из виду, – тем более что мимо пронеслась крачка непонятного вида вместе с двумя бакланами.

Определив вид птицы (молодой экземпляр пестроносой крачки, к тому же находившийся в плачевном состоянии из-за линьки), он вернулся к созерцанию "летавших по мачтам", и через некоторое время его прежнее впечатление подтвердилось: хотя юнги держались левого борта, а молодые джентльмены – правого, и между собой эти группы почти не общались, тем не менее, существовало негласное соперничество. Один необычайно ловкий мальчик, часто слуга боцмана, совершал какой-нибудь исключительный – и чрезвычайно опасный, – подвиг, и тут же, лишь обменявшись понимающими взглядами с товарищами, самый умелый из мичманов делал то же самое или даже лучше. Он наблюдал за этим некоторое время и совершенно неожиданно узнал юного Гегана в парнишке в полосатой шерстяной рубашке, который, очевидно, делал все возможное, чтобы опередить Дормера на пути по такелажу грот-стеньги.

Он был явно менее опытен, чем Дормер, но тот уже давно был наверху, имел лишний вес и начинал уставать. Они находились на противоположных сторонах грот-стень-вант, высоко вверху, где они сужались, проходя сквозь брам-салинг. Совсем рядом с верхушкой стеньги, там, где в стороны расходились путенс-ванты, Геган отклонился назад, в спешке хватаясь одной рукой за топтимберс, а другой – за переднюю часть салинга; и здесь обе его руки соскользнули, и он упал, упал почти вертикально, лишь слегка задев грот-марс и ударившись об одну из карронад на шканцах у правого борта, всего в метре от вахтенного офицера.

Стивен в этот момент шел на корму, чтобы встретить Джека, который только что закончил говорить с штурманом, стоявшим у руля. Услышав общий крик, он повернулся и, бросив: "Не трогайте его", побежал к Гегану, надеясь, что у него, возможно, не слишком серьезные травмы и что, если его спустить вниз с большой осторожностью, его можно будет вылечить. После короткого осмотра он убедился, что мальчик был мертв.

Джек поднял его тело на руки и отнес в свою каюту, а по его лицу текли слезы. Позже тем же вечером его зашили в койку, привязав к ногам тридцатидвухфунтовое ядро, и спустили за борт в соответствии с морскими обычаями.

В ту ночь туман усилился, и Джек большую часть времени проводил на палубе вместе с Вудбайном и Хардингом, опытными навигаторами, хорошо знавшими воды возле Бреста. Для короткой похоронной церемонии "Беллона" остановилась у скалы Ар-Мен, и теперь ей предстояло буквально ощупью преодолеть больше тридцати километров по часто опасным водам до точки немного западнее Сент-Мэтьюза (большинство мест имели английские названия), где им нужно будет встретить либо "Рамильи", либо одну из его шлюпок, чтобы забрать лоцмана из Бретани и коллегу Стивена, потому что завтра было полнолуние, назначенное для высадки в Кривой Бухте.

Хотя очень медленно падающий барометр предвещал в ближайшем будущем ненастную погоду, Джек был вполне уверен, что сможет осуществить свой план, который заключался в том, чтобы днем, как обычно, курсировать взад и вперед между Черными скалами и рифами Сейнтс, а с наступлением темноты, после отлива, повернуть обратно и пройти через Ра-де-Сен по течению, высадив Стивена настолько близко к нужной бухте, насколько это будет возможно, а затем отойти в сторону и дождаться шлюпки, стоя на якоре к югу от острова Сен[93]: глубина там была двенадцать саженей, хорошее место для стоянки. Но сначала, конечно, должна была состояться главная встреча, и, бросая лаг на каждой склянке, а иногда и чаще, они плыли на северо-запад в крутой бейдевинд, и по нактоузам и штормовому фонарю струился туман.

Когда, по их весьма приблизительным и согласованным расчетам, они были уже далеко за проливом Ируаз, ветер усилился, сменив направление на северное, и вскоре стало очевидно, что, даже идя очень круто к ветру, им не удастся достичь пролива через острова, как они надеялись; поэтому Джек сделал поворот фордевинд и проложил необходимый, но крайне неприятный курс, который привел бы их очень близко к южному краю Черных скал и их выступающих в море отрогов, которые не всегда точно нанесены на карту.

Этого курса они держались до четырех склянок ночной вахты, середины отлива, когда проклятый бриз ослаб, стал нестабильным и после нескольких сильных порывов повернул на целый румб к носу корабля, с явными признаками того, что станет еще хуже. Прежде чем ветер смог смениться на северо-восточный и совершенно остановить их продвижение, Джек Обри снова изменил курс, и корабль вошел в Пассаж-дю-Фур, глубина которого в некоторых местах не превышала семи морских саженей. Лот "Беллоны" показал всего шесть. Снова и снова трое офицеров согласовывали свои постоянно обновляемые расчеты, основанные на частых сообщениях о продвижении судна, их экспертной оценке его сваливания под ветер с таким набором парусов, направлении приливов и отливов, силе местных течений. Время от времени они возвращались в штурманскую каюту, где при тусклом свете была разложена карта, настолько точная, насколько позволяли современные знания. Очень важную роль также играло их собственное чувство моря, – смутное, интуитивное, едва ли поддающееся описанию словами.

– Интересно, слышат ли остальные этот ужасный скрежет и треск, когда мы врезаемся в рифы, – сказал про себя Джек. – Вполне возможно, – Он буквально чувствовал его уже в течение последней склянки и даже дольше, по мере того как они все ближе и ближе подходили к Сент-Мэтьюзу, который теперь, возможно, находился всего в нескольких кабельтовых на северо-восток. Вслух он сказал: – Мистер Вудбайн, вы ничего не слышите?

После некоторого молчания последовал ответ:

– Нет, сэр.

Капитан Обри крикнул:

– Убрать грот-марсель, протравить шкот, эй, там! – И рулевому добавил: – Руль под ветер!

"Беллона" потеряла ход и лежала в дрейфе, качаясь в тумане, когда откуда-то с правого борта раздался голос:

– Эй, на корабле! Кто плывет?

– "Беллона", – ответил Хардинг.

Чувство облегчения вместе с напряженностью, созданной невысказанным вопросом Вудбайна, заставило Джека сказать:

– Конечно, сейчас же отлив, и я уловил запах гниющих водорослей.

Когда шлюпка с "Рамильи" доставила обоих пассажиров на борт, он отдал распоряжения вахтенному офицеру, – в ближайшие несколько часов курс прямо на юг был безопасен, – велел Хардингу и штурману немного поспать и тихо прошел в спальную каюту, которую делил со Стивеном.

– Все в порядке? – спросил Стивен.

– Да. Ваш человек на борту, я его разместил в передней каюте. Боцман занимается лоцманом. Боюсь, я вас разбудил.

– Нет, ну что вы. Вы сами не будете ложиться?

– Вряд ли удастся поспать, но, возможно, я попробую.

Это был тот крайне редкий случай, когда глубоко укоренившаяся привычка сразу же засыпать покинула его. Он пролежал без сна две склянки, и при первых ударах третьей все еще обдумывал письма, которые он должен был отправить родителям Гегана. Как капитану, ему уже не раз приходилось это делать, и это всегда было нелегко, но в этот раз слова просто не шли ему в голову.

Уборка палубы перед восходом солнца больше не будила Стивена, но сигнал поднять наверх койки и топот босых ног прямо над головой довольно резко прервали его сон. Он огляделся, собираясь с мыслями, и без удивления увидел, что вошел Джек, розовый и, очевидно, свежевыбритый, что было заметно даже в этом тусклом свете.

– Доброе утро, дорогой друг, – сказал он. – Как там погода?

– Доброе утро, Стивен. Надеюсь, вы хорошо выспались? Немного прояснилось, но дальше сотни метров все еще ничего не видно, и ход у нас самый минимальный. Может быть, вы побреетесь? Море спокойное, а я могу отлично наточить вашу бритву, если хотите. Ведь у вас гость. Он же с нами позавтракает, надеюсь?

– Ну, нет, – сказал Стивен, проводя рукой по подбородку. – День или два еще можно не бриться – до воскресенья, конечно. В любом случае, мы с мистером Бернардом хорошо друг друга знаем.

Мистер Бернард, Иниго Бернард, был родом из Барселоны, где его семья крупных судостроителей и судовладельцев на протяжении нескольких поколений занималась торговлей с английскими купцами; он получил образование в Англии и в совершенстве говорил на этом языке, но, как и его семья, оставался каталонцем до мозга костей, был глубоко возмущен испанским гнетом в своей стране и поддерживал подпольное движение за автономию, если не за полную независимость; и именно это впервые свело его со Стивеном Мэтьюрином. Тем не менее, – так же, как и Стивен, – он довольно рано решил, что французское вторжение, которое было особенно жестоким как раз в Каталонии, требовало от него объединиться с любой из сил, противостоявших ее врагу, в этом случае с испанским правительством. Во время активного участия в тайном сепаратистском движении он был более удачлив, хотя и не менее предприимчив, чем Мэтьюрин, и его имя не фигурировало ни в одном официальном списке повстанцев или неблагонадежных лиц; поэтому он смог присоединиться к одной из испанских разведывательных служб, занимавшейся вопросами военно-морского флота. И когда испанцы по неудачному совету принца Мира[94] решили перейти на сторону Бонапарта, он оказался в очень выгодном положении для передачи своему другу информации – прежде всего, касавшейся военного флота. Даже сейчас, когда Испания снова была в состоянии ожесточенной войны с Францией, их сотрудничество имело свои преимущества, и теперь они выполняли совместную миссию, поскольку французская сторона ни в коем случае не была единым целым, а состояла из множества людей с разными интересами, не говоря уже о двойных агентах.

Он явился на завтрак в большую каюту, одетый так же хорошо, как сам капитан, что произвело благоприятное впечатление, и трапеза прошла отлично, хотя и довольно официально: Джек в такой ситуации был предельно сдержан, а Бернард тоже не стремился быть особенно общительным, ограничиваясь общими фразами и приятными для принимающей стороны замечаниями о красоте корабля и, прежде всего, о поистине великолепной капитанской каюте.

После этого Джек оставил их одних, за исключением времени обеда, проводя много времени с Хардингом и еще больше с боцманом и укрепляя корабль на случай ожидаемого шторма; хотя он оставил несколько часов и для Янна, нанеся на карты "Беллоны" пометки в соответствии с его ценнейшими советами и выслушав все, что он мог рассказать об этих водах.

– Скоро, возможно, на следующий день после среды, – сказал Янн (у него были трудности с "четвергом", хотя в целом он говорил довольно бегло). – с юго-запада задует жестокий ветер. Но не мне говорить вам о лось-штагах, сэр, – добавил он, с удовольствием разглядывая такелаж "Беллоны". И, помолчав, он добавил: – Удивляюсь, как эти ублюдки, – он кивнул в сторону Бреста. – не попытались выйти, когда хороший ветер дул с северо-востока в течение еще пары часов после того, как вы нас подобрали. Достаточно времени, чтобы фрегат мог спуститься по Гуле и уйти вверх по Ируазу, и поминай как звали. Или даже быстрый линейный корабль, как "Ромул".

– Скажите мне, Янн, – спросил Джек. – если будет такой же сильный туман, как сейчас, вы возьметесь провести корабль через Ра? Если и луны не будет видно?

– В таком тумане, сэр? Мне было бы спокойнее на фрегате или шлюпе, чем на тяжелом семидесятичетырехпушечном, в таком-то тумане; я мог бы это сделать, потому что волны прилива так белеют на Вьей[95], что я ее ни за что не упущу, – знаю, куда смотреть, с тех пор, как был мальчишкой, – Он опустил руку, чтобы показать свой рост, когда впервые увидел Вьей. – Но не мучайте себя, сэр: он не останется таким густым, как сейчас.

Он как в воду глядел. Ближе к закату, когда они стояли у Мен-Гла в ожидании прилива, ветер снова задул с северо-востока, и хотя на востоке и северо-востоке, над сушей, все еще виднелись клочья густого тумана, большая часть бухты слева по борту была затянута лишь небольшой дымкой. Действительно, на траверзе левого борта в полукилометре смутно виднелись несколько рыбацких лодок – левого, потому что в этот момент Джек совершал свой обычный северный галс. Когда стемнело почти полностью, он попросил Хардинга позвать вахтенного офицера, в данном случае Хьюэлла, помощников штурмана и мичманов; и когда все они собрались на шканцах, Джек сказал:

– Джентльмены, через пятнадцать минут я поверну корабль оверштаг. Я бы хотел, чтобы этот маневр был выполнен как можно тише и почти без света; и мы будем двигаться только с зарифленными нижними парусами. Спешки нет, это не гонка. Но все должны вести себя как можно тише. Каждый офицер пусть подберет надежных людей. Это задача не для неопытных матросов, какими бы усердными они ни были. Мистер Рид, я полагаю, вы проверили синий катер?

– Да, сэр, – ответил Рид, улыбаясь в темноте. – Все в полном порядке.

Вопреки сильному противодействию со стороны более консервативных офицеров и даже своего собственного сердца, Джек установил шлюпбалки на корме "Беллоны", что несколько повредило ее красоте и внесло новизну в ее внешний вид; но теперь он радовался при мысли о том, что шлюпка висит там, полностью оборудованная и готовая к тому, чтобы на нее взошли менее подготовленные люди, которых можно будет опустить на воду без опасности и беспокойства с обеих сторон. Он часто высаживал Стивена на берег в разных местах, как правило, ночью; и тревога, которую он испытывал каждый раз, наблюдая за его нетвердым, покачивающимся спуском через борт и вниз, даже при абсолютно спокойном море и при том, что ему помогали сила тяжести и заботливые руки, добавила целые годы к его и так очевидному возрасту. Поэтому любое нововведение, каким бы варварским оно ни было, стоило того облегчения, которое Джек испытал бы, увидев, что доктор сидит в шлюпке, сложив руки на груди, его багаж лежит рядом с ним, и все это очень осторожно опускается на поверхность воды, а вся команда катера мягко, как кошки, спускается вниз, и Бонден отталкивается от борта.

Но все это пока было впереди. Как только судно совершило поворот – что было сделано с похвальной быстротой и почти в полной тишине, – и двинулось на юго-восток под зарифленными нижними парусами при ветре позади траверза, идя настолько незаметно, насколько вообще возможно для линейного корабля, капитан поднялся на фор-марс с лоцманом, пока внимательный мичман на палубе готовился передавать его приказы.

Однако долгое время никаких приказов не поступало. Джек обсудил с лоцманом туман, который, вероятно, окончательно рассеется к утру, дрейф "Беллоны" под ветер, который был очень небольшим, и ее нынешнее местоположение.

– По правому борту, сэр, вы можете разглядеть Ба-Венн. Курс на полрумба влево, сэр, если изволите; да, вот так. Днем вы бы могли увидеть Бухту Мертвецов с подветренной стороны, – Последовало долгое молчание, в котором они услышали приглушенные удары пяти склянок первой вахты.

– Ну, сэр, – сказал Янн. – мы уже далеко в проливе Ра, приливное течение здесь достигает трех узлов и более, и через десять минут, даст Бог, вы увидите по левому борту буруны у Вьей. Этот западный бриз во время сильного отлива должен поднимать довольно высокие волны.

Джек пристально вглядывался вперед по левому борту. Его глаза привыкли к темноте, но все же они были уже не те, что раньше. Один был поврежден в бою; как он однажды сказал, будучи в нетрезвом виде, "Это единственное, что у нас общего с Нельсоном", за что впоследствии краснел. Вдруг Янн воскликнул:

– Вот они! Чуть дальше по носу, сэр, – И вскоре Джек различил белое пятно, ритмично менявшееся в размерах и двигавшееся слева направо в такт умеренной качке судна.

– Итак, сэр, – сказал Янн, когда они некоторое время наблюдали за бурунами. – если мы возьмем на юго-восток, то через полчаса я приведу вас к Кривой Бухте настолько близко, насколько это вообще возможно.

– Благодарю вас, лоцман, – сказал Джек. – Когда мы будем как можно ближе, ложитесь в дрейф. Я приму надлежащие меры.

Он спустился с фор-марса с небрежной легкостью человека, для которого ванты и тросы были таким же естественным путем, как ступени лестницы, и прошел по темному, безмолвному проходу вдоль борта на корму. В каюте, где свет лампы был скрыт от взглядов снаружи, он обнаружил Стивена и Бернарда, игравших в шахматы. Стивен нахмурился, а Бернард сделал вид, что собирается встать, но Джек попросил его остаться на месте и закончить игру: оставалось еще около получаса.

– Может быть, согласимся на ничью? – спросил Бернард после, как показалось Джеку, бесконечной паузы, полной величайшей сосредоточенности обоих противников.

– Ни за что, – ответил Стивен. – Давайте я запишу позицию, и, с Божьего позволения, мы доиграем ее в другой раз.

– Стивен, – спросил Джек. – у вас есть какие-нибудь сообщения, просьбы, письма, которые вы хотели, чтобы я передал? – Перед боем они со Стивеном обычно обменивались завещаниями и тому подобным.

– Не в этот раз, любезный друг, благодарю вас. Лоуренс распорядится всеми тремя фартингами, которые у меня есть, а милая Диана знает, чего бы я хотел.

– Тогда, пожалуй, нам стоит приготовиться. Корабль очень скоро ляжет в дрейф; море спокойное, и волнение в данный момент довольно слабое; и хотя вы прибудете на место на пятнадцать минут раньше назначенного времени, я бы предпочел высадить вас обоих на берег в сухой одежде... Войдите.

Вошедший мичман сказал:

– Вахта мистера Хардинга, сэр, а на берегу показался огонек, мигнул три раза, потом один.

Стивен кивнул и сказал:

– Пора.

Их скудный багаж уже был в шлюпке; Джек провел их по темной палубе, почему-то держа под руки, помог забраться в катер и, наклонившись, на прощание крепко сжал плечо Стивена. Он услышал, как плавно поворачиваются шкивы и боцман бормочет "Осторожно, осторожно", увидел, как лодка коснулась воды и закачалась; Бонден оттолкнулся от борта; Джек крикнул: "Гребите осторожнее, там" и стал смотреть, как катер удаляется в сторону все еще мерцающего огонька. Когда, наконец, свет погас, он отвернулся от поручня, отдал распоряжения, которые должны были доставить "Беллону" к назначенному месту стоянки, и спустился вниз, глубоко опечаленный. Он уже так много раз провожал Стивена подобным образом, но его печаль и тревога никогда не становились меньше.

Он успел заметить в зените пару тусклых звездочек; а к тому времени, когда лодка вернулась, и Бонден сообщил, что "на пляже была группа джентльменов, которые говорили по-иностранному, но были очень рады видеть доктора и даже перенесли его на берег сухим", звезд уже было множество, сиял Сатурн, и все они были такими четкими и яркими, что в их свете он увидел не только гораздо более сильный прибой, разбивающийся о риф к югу от Сен, но и черные, изрезанные очертания самого острова.

----------