Желтый адмирал

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Это действительно была блестящая, совершенная операция: армейская разведка смотрела на сэра Джозефа с восхищением, уважением и невероятной завистью и делала все возможное, чтобы собрать хоть какие-то сведения, которыми он, возможно, пренебрег, – абсолютно тщетная попытка, поскольку сэр Джозеф, будучи в обычной жизни мягким и даже благожелательным человеком, был совершенно безжалостен в той необъявленной гражданской войне, которая, при всей внешней вежливости, так часто ведется между агентствами такого рода, и он собрал всю информацию до последней крошки, чтобы ей могли воспользоваться только его коллеги, советники и он сам.

Но столь блистательную операцию невозможно было довести до конца без серьезных временных затрат, и доктора Мэтьюрина довольно нескоро вызвали в комитет, где ему сообщили, что предложения по Чили, выдвинутые им в докладе от семнадцатого числа, были прочитаны с большим интересом и было решено, что можно начинать предварительные обсуждения и даже первичную подготовку. При этом ему дали понять, что на данном этапе правительство Его Величества никоим образом не намерено брать на себя какие-либо обязательства; что вся эта миссия должна проводиться в частном порядке, на судне, которое не входило бы в состав Королевского военно-морского флота, а было бы нанято для целей гидрографических исследований соответствующими инстанциями; и что любой взнос не должен превышать семидесяти пяти процентов от очень, очень значительной суммы, оставленной доктором Мэтьюрином в Южной Америке в конце его последнего путешествия. Обе стороны согласились с тем, что это было всего лишь предварительное соглашение о намерениях, которое могло быть приведено в действие в тот момент, когда они сочтут это целесообразным, и от которого любая из них могла отказаться, уведомив другую сторону в разумный срок.

Все это время он проживал в "Виноградной лозе", приятной старомодной гостинице, тихом местечке в районе Савой, где у него круглый год была отдельная комната и где две его крестницы, Сара и Эмили, жили с его старой знакомой, миссис Броуд. Они были настолько черными, насколько это вообще возможно, ведь он привез их с маленького меланезийского острова, все остальные жители которого умерли от оспы, завезенной китобойным судном, и волосы у них были курчавые от природы; но больше в них ничто не выдавало иностранок, когда они уверенно носились по улице или нанимали карету на Стрэнде. Они с необычайной легкостью овладели английским и в самом начале своего путешествия из Тихого океана (очень долгого плавания с длинными остановками в Новом Южном Уэльсе и Перу) поняли, что он состоит из двух диалектов, на одном из которых (более низменном) говорили на баке, а на другом – на шканцах. Теперь к ним добавились вариации на третьем, самом настоящем кокни, на котором говорили от Чаринг-Кросс вниз по реке мимо Биллингсгейта до Тауэр-Хамлетс, Уоппинга[106] и дальше. Его они освоили в основном на улице и в своей простой маленькой школе на Хай-Тимбер-стрит, которую держал очень старый, дряхлый священник, католик из Ланкашира, говоривший "Аз есмь" и учивший чтению, письму (красивым почерком) и арифметике, и которую посещали, как говорила миссис Броуд, дети всех цветов кожи, за исключением ярко-синего. Жизнь у них была очень насыщенная, потому что они не только учились готовить (особенно выпечку), ходить за покупками на городские рынки вместе с миссис Броуд и убирать комнаты с почти флотской тщательностью вместе с Люси, но и шить вместе с овдовевшей сестрой миссис Броуд Мартой. Кроме того, они часто выполняли поручения джентльменов, которые останавливались в "Виноградной лозе", или заказывали им карету; эти услуги вознаграждались, и когда вознаграждение достигало трех шиллингов и четырех пенсов, – суммы, точно рассчитанной для их конкретной цели, – они сажали Стивена в наемную лодку, отвозившую их с Савойской лестницы в Тауэр, где показывали ему львов и других более или менее диких зверей, которых там держали с незапамятных времен, а потом угощали доктора малиновыми пирожными в маленьком уличном киоске.

– Уверен, если бы вы увидели, как Эмили благодарит смотрителя за объяснения и умоляет его принять шесть пенсов, это тронуло бы даже ваше сердце, – сказал Стивен, сидя у камина в гостиной "Блэкс".

– Возможно, – ответил сэр Джозеф. – Я слышал, что в детях действительно есть что-то хорошее. Но даже более яркий пример самой сердечной привязанности не соблазнил бы меня на дикую авантюру, которой является зачатие одного из них. Я бы очень хотел, мой дорогой Стивен, чтобы теперь, когда вы снова богаты, как еврей, вы, как подобает христианину, сели бы в почтовую карету, а не в этот мерзкий дилижанс, где вас будут со всех сторон толкать, повсюду будет отвратительная распущенность, всю ночь будет раздаваться храп, вы будете задыхаться, пока, наконец, не прибудете в пункт назначения незадолго до рассвета и полностью разбитым!

– Но это будет быстрее, чем почтовая карета. И я уже заплатил за билет.

– Я вижу, что вы уже приняли решение. Ну, да поможет вам Бог. Нам пора. Чарльз, экипаж для доктора, пожалуйста. Как бы я хотел, чтобы все эти сумки уже были в Дорчестере, – он сердито толкнул одну из них ногой. – По крайней мере, я пойду с вами в "Золотой крест" и прослежу, чтобы их погрузили.

Благодаря стараниям сэра Джозефа багаж доктора все-таки добрался до Дорчестера и "Королевского герба" в слабом сером свете субботнего утра, под слегка моросящим дождем. Привратник поставил его на землю, поблагодарил Стивена за чаевые и крикнул во двор:

– Эй, Джо, проводи этого джентльмена в кофейню. Три маленьких саквояжа и посылка в оберточной бумаге.

Остальные пассажиры, находившиеся внутри, были именно такими, какими описал их Блейн, и один из них, к сожалению, имел привычку дергать во сне ногами. Однако в "Королевском гербе" Стивену подали великолепный завтрак – копченая форель, яйца с беконом и нежнейшая отбивная из баранины; кофе был более чем сносным, и человечность вернулась к нему, как подступающий прилив.

– Когда я поем, я бы хотел взять экипаж до Вулкомба, пожалуйста, – сказал он официанту. – И я хотел бы побриться.

– Сию минуту, сэр, – сказал официант. – Сейчас позову цирюльника. Надеюсь, ваша поездка будет приятной. На востоке уже проясняется.

Поездка действительно была удачной, и не успела карета проехать и полпути до Вулкомба, как солнце показало свой сверкающий диск над Морли-Даун. Местность уже была ему хорошо знакома, и вскоре они уже мчались вдоль Симмонз-Ли; вдали он разглядел трех всадников и мужчину, бегущего с ними по направлению к пруду; верхом ехали женщина и двое детей, одним из которых, он мог бы поклясться, была его дочь, если бы маленькая фигурка не ехала, широко расставив ноги, а бегуном, несомненно, был Падин.

– Следующий поворот направо, – крикнул он кучеру.

– Знаю, сэр, – ответил тот, улыбаясь. – Там работает наша Мэгги, – Он повернул карету во двор.

– Дальнее крыло, – сказал Стивен, поскольку именно там жили Диана, Кларисса и Бригита. Позже он засвидетельствует свое почтение Софи, а миссис Уильямс, живущей в западном крыле, – еще позже.

– Просто поставьте их у дверей, – сказал он, расплачиваясь с кучером. – Посылку я отнесу сам.

Он поднялся по лестнице и осторожно открыл дверь. Как он и ожидал, Диана все еще лежала в постели, порозовевшая ото сна.

– О, Стивен! – воскликнула она, садясь и раскрывая объятия. – Как чудесно тебя видеть, я как раз о тебе думала, – Они обнялись, и она нежно посмотрела на него. – Ты выглядишь на удивление хорошо, – сказала она. – Ты завтракал? – Стивен кивнул. – Тогда раздевайся и залезай в постель. Мне столько тебе нужно рассказать.

– Боже мой, Стивен, – сказала она, откидываясь на спину, и ее черные волосы разметались по подушке, а голубые глаза наполнились чудесным блеском. – Мне нужно рассказать тебе столько всего, но я обо всем забыла, – Она некоторое время гладила руку, неподвижно лежавшую у нее на груди, а потом спросила: – Скажи мне, ты только что вернулся с корабля? Ты в отпуске? Джек с тобой?

– Нет. Я приехал из Лондона. Я не видел Джека уже несколько недель; он все еще в блокадной эскадре.

– Тогда ты не знаешь, что моя тетя Уильямс переехала жить сюда после того, как ее подруга миссис Моррис сбежала с этим отвратительным слугой, который у них был, Бриггсом. Как раз в это время в западном крыле заканчивался ремонт и было столько других проблем, так что ее поместили в комнату Джека, и там, роясь повсюду, она нашла коробку с письмами, которые эта глупая гусыня Аманда Смит писала ему из Канады, сообщая, что ждет от него ребенка, и, конечно же, как ты понимаешь, она умоляла его сделать все, что в его силах. Тетя Уильямс схватила их и побежала к Софи так быстро, как только могла, и излила на нее всю свою желчь и лекции о блуде и так далее, доведя бедную женщину до исступления от чувства собственной правоты и ревности. Меня всегда поражало, что такая здравомыслящая женщина, как Софи, – а она, знаешь ли, отнюдь не глупа, – может так сильно зависеть от своей матери, просто-таки совершенной дуры, даже когда дело касается денег, а это о многом говорит. Но так уж случилось. Софи написала ему письмо, в котором были все эти высокопарные фразочки, более уместные на Друри-Лейн, а когда бедняга примчался из Плимута, прося прощения и обещая никогда больше так не делать, она прогнала его прочь, просто вытолкала за дверь. Ну, он и ушел, бросив на прощание что-то о безжалостных, не способных прощать стервах, что поразило ее в самое сердце. С тех пор она плачет в три ручья.

– Бедняжка. Но это с самого начала был не самый удачный брак. Она никогда не получала удовольствия от самого акта, всегда боялась беременности, а ее роды были чрезвычайно болезненными. Мне уже давно казалось, что ревнивость и фригидность – или, по крайней мере, холодность, – прямо пропорциональны друг другу. А Джек, как это принято говорить, темпераментный мужчина.

– Думаю, что ты прав насчет фригидности и ревнивости. Но я считаю, что ты ошибаешься, называя Софи фригидной. Конечно, когда ее мать рядом, я думаю, она была бы плохой компанией для страстного и энергичного мужчины, – действительно, Джек вообще никогда бы не затащил ее в свою постель, если бы она не сбежала на корабле, подальше от глаз своей матери. И опять же, я знаю из самых достоверных источников, что Джек не мастер в этих делах. Он может за пару минут взять на абордаж вражеский фрегат под грохот пушек и бой барабанов, но это не лучший способ доставить женщине удовольствие. Уверена, что в умелых руках она была бы вполне страстной молодой женщиной и, правда, намного счастливее.

– Очевидно, что ты в этом разбираешься лучше меня.

– У нее все еще прекрасное тело, несмотря на рождение детей, – сказала Диана. – Но что толку в красивом теле, если ни ты, ни кто-либо другой им не наслаждается?

– Согласен, это большое расточительство и настоящий позор.

– Кларисса, которая очень много знает об этом, и я... Но, Господи, я забыла самое важное. Я же не говорила тебе, что тетя Уильямс вернулась в Бат. Оказалось, что у приятеля миссис Моррис уже было несколько жен, и его привлекли за многоженство, мошенничество, выдачу себя за другого, подделку документов, воровство и Бог знает за что еще. А тетя Уильямс будет главным свидетелем обвинения. Она так этим гордится и клянется, что не успокоится, пока этого человека не повесят, а они с подругой будут доживать свои дни вместе: я купила им небольшой домик недалеко от "Парагона".

– Так ты продала Бархэм-Даун? Вот молодец.

– Нет, нет. Об этом я тоже забыла рассказать. После того, как тебя некоторое время не было, я начала думать, что чертовски глупо прозябать на двести фунтов в год, когда у тебя есть такой огромный бриллиант, как "Голубой Питер". Я случайно обмолвилась об этом Чамли, – до недавнего времени у меня была его карета, – и он согласился, что это полная чушь: почему бы мне не одолжить пятьдесят тысяч или около того, пока наши дела не уладятся? Он может это легко устроить в Сити. Я согласилась и теперь просто купаюсь в деньгах. Прошу, милый Стивен, давай я тебе одолжу немного.

– Ты сама доброта, любимая, но наши денежные дела уже улажены. Теперь все, как прежде, или даже немного лучше; потеря квитанции не имела особенного значения, и завтра я выкуплю твой камешек. И я как раз вспомнил, – продолжал он, направляясь, нагой, как Адам, через всю комнату к своему свертку в оберточной бумаге. – Вот подарок к твоим драгоценностям, – Он развернул отрез лионского бархата, черного, как сама ночь.

После нескольких восторженных вскриков она очень мило поблагодарила его, поздравила с тем, что он блестяще навел порядок в их делах, – она всегда была уверена, что он справится со всеми проблемами, какими бы сложным они ни были, – обернула частью отреза свое белоснежное тело и, собравшись с мыслями, продолжила: – Ты ни за что не поверишь, как Софи изменилась после того, как ее мать уехала. Уже некоторое время мы с Клариссой пытались утешить ее и убедить в том, что мужчины и большинство женщин смотрят на эти вещи совершенно по-другому, что для мужчины прыгнуть в чью-то гостеприимную постель вовсе не означает предательство, преступление или настоящую, серьезную супружескую измену. Но она и слушать не хотела. Но как только стало известно, что тетя Уильямс поселилась в Бате с миссис Моррис и занята покупкой ситца и дачей письменных показаний под присягой, Софи стала слушать гораздо внимательнее.

– Жаль, что я вас не слышал.

– Ты бы узнал много нового.

– Об этом я и говорю. Я имею очень слабое представление о том, как женщины разговаривают между собой, особенно на такие темы.

– И мы ей рассказывали о сильном наслаждении, которое есть или должно быть в занятиях любовью, и я сказала, что это абсолютный долг каждого – наслаждаться этим и доставлять как можно больше наслаждения другому, ведь это удовольствие заразительно. А Кларисса выразилась гораздо деликатнее, чем я, процитировав какого-то латинского автора о том, как мужчины хотят, чтобы вели себя их партнерши, а бедная Софи выглядела совершенно растерянной, бормоча, что, по ее мнению, нужно просто лежать и позволять этому происходить. О, сколько мы ей всего наговорили. Я сделала одно довольно удачное замечание, или, по крайней мере, мне так показалось тогда: мужчине, знаете ли, нравится, когда его усилия оценивают по достоинству. И потом я сказала, – но таким тоном, который, как я думала, поможет ей понять, – что больше всего ей нужен по-настоящему добрый, нежный и внимательный любовник, который настроил бы ее на нужный лад и показал бы ей, о чем на самом деле все эти разговоры, поэзия, музыка и изысканная одежда, и как это все оправдывает. Такой мужчина, как капитан Адин, который танцевал с ней на всех последних приемах в Дорчестере и был таким сдержанно внимательным. Ты его знаешь, дорогой?

– Полагаю, что нет.

– Он военный, и у него большое поместье за Колтоном, которым управляет для него довольно молодая и капризная тетя. Он так невообразимо хорош собой, что его называют "капитан Аполлон". Девушки его не интересуют, а вот молодые замужние женщины, живущие по соседству, – не скажу, конечно, что они стоят в очереди, но я полагаю, что он не одну из них уже утешил. На прошлой неделе он давал отличный бал.

– Я бы хотел с ним познакомиться.

– О, и еще мы ей сказали, – возможно, самое важное, на чем мы обе очень настаивали, – что нет ничего, ничего более вредного для тебя или для твоей внешности, чем чувство собственной непогрешимости. Нет ничего более неприятного и раздражающего, чем это привычное, фальшивое выражение недовольства и скрытого упрека. Единственное, что стоит сделать, если ты узнала, что твой возлюбленный, или муж, или кто-то еще тебе изменяет, – это отплатить ему той же монетой, но не из-за распущенности или из мести, а чтобы избежать худшего: чувства собственной правоты. Ведь, сделав это, ты никогда больше не сможешь изображать мученицу. Она кричала, что мы говорили ужасные вещи, что мы были совершенно безнравственны и что ей было стыдно за нас. Но ее слова прозвучали не очень убедительно, и уходить она тоже не торопилась, а потом сказала, что все это хорошо, но как же дети? Нельзя же заводить детей направо и налево. Конечно, нет, сказали мы. Неужели она действительно думала, что обязательно заводить детей? Да, ответила она, так она всегда думала. Тогда мы ей все объяснили, и я должна сказать, что Кларисса была на удивление хорошо информирована, хотя она и заметила, что полагаться только на луну, на календарь, не совсем безопасно.

– Милая Кларисса. Мне кажется, я утром видел ее вдалеке, на лошади.

– Да. Она уже вполне сносно ездит верхом. Они с детьми выехали на рассвете; у них маленькие коннемарские пони, очень смирные. О, Стивен, я должна тебе показать своих арабских скакунов. Подай мои панталоны. Софи завтракает в девять, и она обязательно нас пригласит. И дело в том, что мы, возможно, немного перестарались и что она могла понять меня буквально, ведь Софи склонна воспринимать все буквально. Но, в любом случае, на следующей неделе он уезжает в свой полк в Мадрасе, так что...

– Стивен, дорогой, как хорошо вы выглядите! – воскликнула Софи, обняв его.

– Ну, разве я не писаный красавец? – сказал он, поводя рукавами своего прекрасного нового сюртука и выдвигая вперед одну ногу в атласных бриджах. – Кое-какие зловредные моряки с других кораблей повадились кричать "Эй, старье есть?", как скупщики старых тряпок, когда меня провозили мимо в шлюпке, и это очень огорчало бедную команду "Беллоны", от капитана до самого скромного юнги, только неделю как закончившего курс. Поэтому я теперь разрядился, как павлин во всей своей красе, или даже как целая стая павлинов, – Пока он говорил в такой непринужденной, несколько смущенной манере, его внимательный взгляд говорил ему, что на самом деле писаная красавица стоит перед ним: высокая, стройная женщина в самом расцвете сил.

Чья-то рука дернула его за полу; обернувшись и посмотрев вниз, он увидел сияющее, румяное лицо Бригиты, обещавшее, что она когда-нибудь будет такой же красивой, и даже больше.

– Дорогой, милый папа, – сказала она. – я так, так рада вас видеть. Видите, на мне бриджи для верховой езды, и я не стала терять ни минуты, чтобы сменить их. Можно мне сесть рядом с вами?

Шарлотта и Фанни подошли и поклонились, выглядя глуповато и неуклюже, а Джордж приветствовал его открытой, радостной улыбкой, очень напомнившей его отца. Стивен поцеловал свою старую подругу Клариссу и, усадив Бригиту по другую сторону от себя, сел рядом с Софи.

– Вы только что вернулись с "Беллоны"? – спросила она.

– О, нет. Я был в Лондоне и в других местах.

– А когда вы видели Джека в последний раз?

– У меня плохая память на даты, но с тех пор прошло много времени.

– А он не получал моих писем?

– Нет. Мы все очень страдали от отсутствия почты. Но в остальном он выглядел здоровым и жизнерадостным и был чрезвычайно занят своим патрулированием и учениями с командой корабля. Надеюсь, я увижу его в еще более веселом настроении через пару дней, когда присоединюсь к эскадре. Я слышал, он захватил призовое судно с очень ценным грузом.

– Мы так надеялись, что вы останетесь на Рождество, – воскликнула она.

– Нет, моя дорогая. Я всего лишь заскочил ненадолго, чтобы всех вас повидать. В одиннадцать часов придет почтовая карета из Дорчестера, чтобы отвезти меня в Торбей через деревню, название которой я забыл.

– Вот еще, – сказала Диана. – Я сама отвезу тебя, как и раньше, но на этот раз в нашей собственной карете. Софи, прошу прощения, но мне нужно подготовить лошадей и переодеться во что-нибудь приличное, – Она исчезла.

– О, я тоже поеду, поеду на козлах! – закричала Бригита, подпрыгивая на стуле.

– Нет, не поедешь, милая, – сказал Стивен. – Этого не будет.

– Конечно, нет, – поддержала его Софи. У тебя урок танцев и миссис Хэй.

– Мне мама разрешит, – сказала Бригита и уже у двери добавила: – Я точно поеду.

Но, как он и сказал, этого не случилось, и никакие нежные уговоры по-ирландски, никакие слезы не тронули его сердца; к этому добавилась чудовищная несправедливость: Падин, чертов предатель, тоже собирался ехать, стоя позади кареты в своей красивой ливрее. И когда Диана ушла, Софи была вынуждена сказать:

– Дорогая Бригита, как было бы грустно, если бы, уезжая, твой отец увидел тебя в слезах и с надутым, распухшим от плача лицом. Беги и приведи себя в порядок, причешись и найди новый носовой платок. Стивен, я напишу пару строчек Джеку. Прошу, передайте их ему с моей самой горячей любовью.

Она поспешила к своему маленькому письменному столу из шелкового дерева, который когда-то принадлежал матери Джека, и после некоторого колебания написала: "Дорогой Джек, могу я попросить прощения? Я очень надеюсь, что ты не так злопамятен, как я. С любовью, С." Она запечатала конверт – не без опасений, что в письме не будет ни стиля, ни достоинства, а, возможно, будут и ошибки, – и побежала обратно к крыльцу, где все уже смотрели на красивую темно-зеленую карету, в которой Диана сидела на козлах со Стивеном, Падин пристроился сзади, а конюхи держали лошадей за поводья.

Софи протянула доктору записку, Стивен наклонился и поцеловал ее.

– Отпускай! – крикнула Диана, хватая поводья.

Когда карета тронулась, Стивен оглянулся, и действительно, последним, что он увидел, было омытое слезами, но уже довольно веселое лицо дочери, отчаянно размахивающей чистым белым платочком.

Некоторое время они молчали, только Диана время от времени обращалась к лошадям, по отдельности или ко всем сразу; это были кливлендские гнедые, хорошо подобранные, обычно довольно смирные, но сейчас немного склонные к капризам, особенно в деревне, где люди выкрикивали приветствия, иногда бежали рядом, чтобы передать искреннюю любовь и почтение капитану, а кое-где из окон верхних этажей были вывешены простыни и тому подобное. Однако вскоре они выехали на главную дорогу, поднялись на вершину холма, откуда открывался вид на долину Вулкомб; кони бежали ровно и смирно, траву посеребрил иней, и дыхание лошадей превратилось в восхитительное маленькое облачко.

– Как удивительно плавно идет эта прелестная зеленая карета, – заметил Стивен.

– Да, – сказала Диана – ее сделали у Хэндли, и они рассказали мне о новом типе пружин, которые они изготавливают из длинных полос лучшей шведской стали, накладывающихся друг на друга и скользящих друг по другу, обтянутых кожей и прикрепленных к корпусу с помощью латунных шарниров... – Когда она закончила довольно подробный рассказ о постройке кареты, за которой она следила с величайшим интересом, о бесчисленных слоях краски и лака, которые были нанесены на карету, а также историю ее визита в мастерскую под руководством бесценного мистера Томаса Хэндли, где, среди прочих чудес, она увидела, как насаживают шины, то сказала: – Тебе бы там понравилось.

– Уверен, что ты права, – ответил он и после подобающей паузы добавил: – Могу я тебя просить об одолжении?

– Конечно, можешь, дорогой Стивен, – ответила она, бросив на него нежный взгляд, и гораздо громче добавила: – Норман, чертов ублюдок, прекрати, слышишь меня? – Норман услышал и ее убедительный голос, и щелканье кнута рядом со своим ухом и сразу же перестал поворачиваться к своему соседу, – раздражающий трюк, который он часто проделывал в начале путешествия.

– Я говорю это потому, что Бригита – маленькая безрассудная девочка, которая часто делает, а потом думает; однажды она спрыгнула с луки моего седла и упала в кучу грязи на лужайке, – к счастью, мягкой, – хотя я держал ее за плечо, и все потому, что увидела крольчонка. Поэтому, ради моего спокойствия, поклянись, пообещай и обязуйся никогда не сажать ее на козлы такой высокой кареты, да еще на такой твердой дороге; просто в знак уважения ко мне и моим суевериям.

– Очень хорошо, мой милый, – сказала она самым нежным тоном. – и вот тебе в этом моя рука, – И она похлопала его по плечу.

Теперь они были на равнине; на широкой дороге было безлюдно, а слева тянулся лес; лошади были сыты и разогревались, готовые бежать еще быстрее. Она подгоняла их, наклонившись вперед, называя их по именам, свистя и покрикивая, и карета несколько километров буквально летела, прежде чем она натянула вожжи, смеясь, у подножия следующего холма, где дорога делала несколько поворотов у деревушки.

– Вот какой должна быть поездка в экипаже – сказал он, когда снова они выехали на открытую, малолюдную дорогу. – Погода прекрасная, а ты, моя дорогая, самый лучший кучер в мире.

Они ехали все дальше, мимо проносились живые изгороди, и они останавливались перекусить там, где и раньше; с самоуверенной легкостью они пересекли тот коварный поворот и мост у Мейден-Оскотт и переночевали в уютной гостинице, где останавливались и в прошлый раз.

Здесь, пока лошадей водили взад-вперед, Стивен долго разговаривал с Падином о маленькой ферме в графстве Клэр, которая привела его в такой восторг в тот раз, когда Стивен пообещал ее в награду за то, что он присматривал за Бригитой и Клариссой в Испании. Этот восторг теперь уже ослабел; теоретическая возможность воплотить эту идею все еще существовала, но, возможно, не более того. Из этого разговора в сумерках, самого продолжительного из всех, что у них были за долгое время, – беседы, полной оборотов и уверток, типичных для ирландца, который хочет сказать что-то очень осторожно и без малейшего намека на обиду, – Стивен вынес несколько нерешенных вопросов. Считал ли Падин, что жена – это абсолютно необходимая часть хозяйства, и боялся ли он брака? Боялся ли он, что не сможет управлять фермой из-за того, что так долго был вдали от земли? Неужели столько лет в услужении лишили его независимости? Когда он сидел на старинном стуле с тростниковым сиденьем в их комнате, машинально поправляя локоны своего парика, ему в голову пришла еще более неожиданная мысль: что, если бедняга охвачен безнадежной страстью к Клариссе Оукс? Хотя это само по себе не было более невероятным, чем в свое время его собственные чувства к Диане, он покачал головой и решил больше ничего не говорить, кроме как предложить пока сдать этот участок какому-то арендатору, который будет его содержать в надлежащем состоянии.

– Ты что, никогда не ляжешь? – спросила она. – Свеча ужасно коптит.

На следующий день путь был намного короче, и они проделали его очень быстро: погода стояла чудесная, особенно для конца осени, лошади явно наслаждались поездкой, за исключением того момента, когда у Мангольда слетела подкова и вся упряжка стояла возле ближайшей кузницы, среди дыма, свиста мехов, летящих искр и запаха умело подрезанного копыта.

Еще до полудня они были на берегу в Торки[107] и смотрели через залив на военные корабли; но на этот раз не было ни утомительного хождения взад-вперед, ни нарастающего беспокойства. Они не пробыли там и пяти минут, как Стивен, услышав возглас "Доктор Мэтьюрин!", обернулся и увидел улыбающегося Филипа Обри, сводного брата Джека, который был намного младше его; он прибыл на шлюпке, принадлежащей "Ласточке", посыльной шхуне, отправлявшейся в морскую эскадру, на которой Стивен мог легко добраться до "Беллоны".

От этого предложения нельзя было отказаться, и они были вынуждены расстаться – неохотно, как любовники, натужно и скованно, сожалея о попутном ветре, который уносил лодку все дальше и дальше.

В шлюпке по пути на шхуну они не смогли толком поговорить, но на борту у Филипа было отдельное помещение, маленькая треугольная каюта, едва вмещавшая двоих, и здесь, пока они подкреплялись свежим хлебом и сыром, Филип сказал:

– Не хочу показаться ханжой или неуважительно отзываться о старших, но я должен сказать, что теща бедного Джека действительно много себе позволяет. Джордж – как вы знаете, он мой племянник, хотя я не могу заставить ни его, ни девочек называть меня дядей, – только что начал ходить в ту маленькую ветхую школу между Фолли и Плашем, которой руководит брат нашего священника. Когда он пришел туда в первый раз, другие мальчишки спросили, чем занимается его отец. "Мой отец – морской офицер", сказал Джордж, а затем, выпрямившись, продолжил: "И прелюбодей". "Откуда ты знаешь?", спросили они. "Моя бабушка рассказала мне и сестрам", ответил Джордж. Сначала я посмеялся, – вы же знаете, как Джордж раздувается от гордости, – но потом подумал, что это ужасно – такое говорить детям. Вы согласны, сэр?

– Миссис Уильямс ведь вам не кровная родственница?

– Нет, сэр. Мой дед[108], генерал Обри, снова женился после смерти матери Джека, на женщине по фамилии Стэнхоуп. И я родился в этом втором браке, так что, когда Джек женился на Софи Уильямс, это не сделало ее мать моей родственницей.

– В таком случае я вам скажу, что, по моему глубокому убеждению, это совершенно отвратительная женщина.

Едва договорив, как будто пораженный этим приговором, он свалился со стула на то небольшое пространство палубы, которое было свободно. Филип помог ему подняться и бросился на палубу, оставленную на попечение еще более молодого мичмана, который в порыве гордости за оказанное доверие совершил рискованный маневр, и из-за несвоевременной отдачи снастей судно совершило резкий поворот фордевинд. К счастью, шхуна не перевернулась, но путаница оборванных снастей, погнувшийся гик и ужасное состояние бушприта и ватервулингов не давали капитану (помощнику штурмана), Филипу и его товарищам – к счастью, среди них было несколько отличных моряков, – скучать большую часть оставшегося дня и прекрасной лунной ночи.

Но шхуна, по крайней мере, выглядела достаточно презентабельно, когда вскоре после завтрака на горизонте показались верхние паруса морской эскадры, – значительно разросшейся и включавшей по меньшей мере еще три линейных корабля, а также фрегаты, шлюпы и канонерские лодки, – и Филип, хотя и бледный и измученный, смог бы пройти не очень строгий смотр, когда поднялся на борт "Королевы Шарлотты" вместе со Стивеном. Его последними словами, произнесенными хриплым от усталости шепотом, были:

– Прошу вас, сэр, только Джеку не говорите.

Увидев доктора Мэтьюрина, вахтенный офицер передал сообщение первому лейтенанту, который попросил Стивена зайти к Шерману, хирургу флагманского корабля, в его каюту.

– Доктор Мэтьюрин, сэр, как хорошо, что вы прибыли, – сказал мистер Шерман. – Я и мои помощники глубоко обеспокоены состоянием адмирала, который часто упоминал о вас, надеясь на ваше возвращение в эскадру, и я был бы очень признателен, если бы вы высказали свое мнение. Сейчас он настолько слаб, что я не думаю, что он смог бы вернуться домой на борту маленького судна в те штормовые дни, которые, несомненно, скоро предстоят нам в это время года, и он наотрез отказывается выделить для этого большой корабль.

– Буду очень рад его увидеть, – ответил Стивен.

– Доктор Мэтьюрин, как я рад вас видеть, – сказал лорд Странраер, приподнимаясь на своей койке. – Я так давно ждал, чтобы вы вернулись в эскадру.

Стивен посмотрел на него проницательным, полностью отстраненным взглядом и увидел измученного старика, больного, который, как и многие пациенты, боится ближайшего будущего; он также заметил склонность к отекам, несмотря на некоторую степень физического истощения, и очень высокий и нерегулярный пульс, как и сказал Шерман, – хотя было ясно, что адмирал не был с ним согласен и, вероятно, имел преувеличенное представление о способностях доктора Мэтьюрина.

– Прошу вас, снимите рубашку, милорд, – сказал Стивен, помогая ему раздеться, и, обращаясь к мистеру Шерману, добавил: – Будьте так добры, попросите вахтенного офицера прекратить любую беготню по палубе, чтобы мы не слышали топота.

Наступила относительная тишина, и Стивен приступил к интенсивному выслушиванию грудной клетки Странраера, постукивая по ней, подобно дятлу, за чем Шерман наблюдал с едва скрываемым удивлением. Наконец, выпрямившись и накрыв адмирала одеялом, он сказал:

– Это, конечно, серьезно, и вы это прекрасно знаете, но я думаю, что выглядит и ощущается все хуже, чем обстоит на самом деле. Я проконсультируюсь с мистером Шерманом и его коллегами, просмотрю корабельный аптечный склад, и, полагаю, мы определимся с курсом лечения, с набором природных лекарственных средств, которые принесут вам облегчение.

Адмирал взял его за руку и с выражением доброты на лице, не привыкшем к таким проявлениям, поблагодарил за заботу.

– Очевидно, – сказал Стивен, когда они с хирургами сидели в капитанской каюте и пили его мадеру. – что проблема в основном связана с сердцем – наблюдается значительная водянка перикарда, – и, конечно, с психикой, как это почти всегда бывает, кроме ран или инфекций. Сначала мы должны унять этот бешеный пульс и позволить сердцу работать. Что он сейчас принимает?

Шерман упомянул о диете с минимумом жирной пищи и нескольких безвредных препаратах и продолжил:

– Но, к сожалению, мы не пользуемся полным доверием пациента, и у меня есть основания полагать, что большинство наших микстур оказываются в отхожем месте. Сложно повлиять на адмирала, который к тому же является лордом. Могу я попросить вас рассказать об отеке, о котором вы упомянули? Мне это не показалось очевидным.

– Выслушивание показало это достаточно ясно, как только я привык к особым звукам, издаваемым его телом. Это очень ценный метод диагностики, по-моему, малоизвестный в Англии.

– Никогда не видел, как его применяют.

– Мой друг из Франции по имени Корвизар[109] добился больших успехов с помощью непосредственной перкуссии, которую я здесь использовал, и результаты вскрытий подтвердили многие из его диагнозов. А другой мой друг, тоже француз, с которым я учился, Лаэннек[110], развивает этот метод еще дальше.

– Я слышал его лекцию в Париже во время перемирия, – сказал один из ассистентов Шермана, впервые заговоривший. – Но поскольку он использовал континентальное произношение, я не очень хорошо понимал его латынь.

– Для снижения пульса я бы посоветовал наперстянку пурпурную, – сказал Стивен. – У вас она есть, в виде настойки или каком-либо другом?

– Ни в каком нет, – ответил Шерман. – После двух крайне неприятных случаев я вообще отказался от использования наперстянки как слишком опасного средства. Хотя мой предшественник оставил запечатанную баночку сухих листьев.

– Это хорошо подойдет. В случае с адмиралом я могу предложить вам дозировку в гран с четвертью, завернутую в облатку; и, если вы сочтете нужным, я сам дам ее пациенту вместе с двадцатью пятью каплями настойки опия. Вы не обнаружите заметного уменьшения пульса до вечера четверга, но настойка опия быстро улучшит настроение, поможет с большей готовностью выполнять указания – или, возможно, в случае с адмиралом, я бы сказал "советы", – врача. Если первую дозу измельченных листьев он перенесет хорошо, если не будет сильной рвоты или синевы перед глазами (чего я совсем не ожидаю), ее можно повторять вместе с настойкой опия с интервалом в два дня, и если это вообще возможно, я хотел бы получать информацию о прогрессе больного. А теперь, если вы согласны, я попрошу молодых джентльменов подготовить лекарства, чтобы я мог их сразу применить, поскольку на борту "Беллоны" меня ждут мои собственные пациенты.

– Сэр, – сказал второй ассистент хирурга с явным удовлетворением от того, что будет применено сильнодействующее лекарство и он станет свидетелем его действия. – я читал работу доктора Уизеринга[111] о наперстянке и с большим удовольствием растолку листья, точно следуя его указаниям.

Катер с флагманского корабля нашел "Беллону" у Черных скал, где она лежала в дрейфе, с обвисшим фор-марселем и ловя небольшой ветер лишь бизанью, в то время как капитан в последний раз проверял глубину и точное местонахождение какого-то затонувшего судна. Его строгое, суровое лицо расплылось в улыбке; как только шлюпки оказались на расстоянии оклика, он крикнул:

– Добро пожаловать домой, доктор. Вы как раз успеете к обеду.

Они поднялись на борт и спустили вниз сундук Стивена и его небольшой багаж, а потом он ответил на должные приветствия.

– Вы выглядите превосходно, сэр, как будто вы были на приеме у лорд-мэра,– сказал Киллик, выглядевший вполне дружелюбно. А Бонден сообщил ему, что голова у него совсем прошла, "хоть молотком бей", а сам он "скачет, как кузнечик", причем в его речи не было и намека на ту несколько невнятную фамильярность, которая ранее встревожила Стивена, подозревавшего, что травма головы повредила его психическому здоровью.

Джек сказал ему, что капитан Фэншоу придет на обед, так что Стивену очень повезло, поскольку он сможет отведать последнюю баранью лопатку на корабле, а может быть, и во всей прибрежной эскадре.

– Я так рад, что вы здесь и сможете ее разрезать, – продолжил он, усаживаясь и наливая им хереса. – Нет ничего хуже, чем разделывать такой кусок мяса при гостях. Но скажите, Стивен, как ваши дела? И как Диана, если вы с ней виделись? Кстати, вы выглядите превосходно, – Оба уже переоделись к обеду.

– Ну, я снова невероятно богат, и, знаете ли, это, как правило, помогает хорошо выглядеть. Полагаю, я вам рассказывал, как потерял свое состояние, но, как оказалось, моя небрежность не имела столь большого значения. Теперь все хорошо, а богатство значительно улучшает внешний вид, как и знаменитый лондонский портной. У нее все прекрасно, благодарю вас, как и у Бригиты. Они обе передают вам сердечный привет. И я привез это, – Он достал из кармана письмо. – Отправлено с горячей любовью Софи.

Выражение лица Джека сразу переменилось.

– Она так и сказала? – спросил он твердо.

– Полагаю, это точные ее слова, или, возможно, "с самой горячей любовью".

Джек схватил письмо, прошептал "Простите" и вышел.

Через некоторое время он вернулся и теперь казался более высоким, подтянутым. Лицо его сияло.

– Боже мой, Стивен, – воскликнул он. – это самое лучшее письмо, которое я когда-либо получал. Благодарю вас от всей души. – Он пожал Стивену руку, глядя на него сверху вниз с бесконечной доброжелательностью. – И к тому же замечательно хорошо написано – такой изящный почерк, – Он огляделся по сторонам в радостном замешательстве, затем вынул скрипку из футляра, немного ее настроил – к ней давно не прикасались, – и заиграл поистине удивительный пассаж, прерванный звуками боцманской дудки, возвещавшей о прибытии на борт капитана Фэншоу.

– Прошу прощения, Джек, – воскликнул он, входя. – Я ужасно опоздал. Северо-восточное течение было, как чертов мельничный ручей, и нам еще приходилось грести против прилива.

– Не беспокойтесь, Билли, ерунда. Я тоже иногда не могу все рассчитать. Выпейте хереса и отдышитесь. Вы же знакомы с доктором Мэтьюрином, полагаю?

– Разумеется, мы с ним старые друзья. Как поживаете, сэр? Мы так давно не виделись.

В этот момент вошел Хардинг, а следом за ним и Киллик, который, бросив неодобрительный взгляд на капитана Фэншоу, спросил, желает ли его честь, чтобы суп еще немного подождал, или его можно подать на стол прямо сейчас?

Суп из омаров (единственное лакомство в этих суровых, усеянных скалами водах) был подан на стол, и гости придвинулись к нему поближе. Вскоре Фэншоу, отодвигая от себя третью тарелку, сказал:

– Что ж, Джек, вы и ваши люди выглядите удивительно богатыми, счастливыми и обеспеченными; меня это не удивляет, с таким-то недавним призом и добрым начальником верфи. Но скажите, они вам выдали верхнюю одежду?

– Даже ни одной брезентовой куртки не удалось получить, – сказал Джек. – У меня не было с собой денег, поскольку приз пока не был официально конфискован, так что не могло быть и речи о том, чтобы раздавать обычные подарки, кому следует; с другой стороны, в то время я был очень занят в деревне, и, хотя начальник верфи был удивительно щедр по части снастей, рангоута и пороха, чертов отдел снабжения меня просто проигнорировал. И поскольку я очень торопился выйти в море, я не стал их донимать, а положился на то, что они сами что-нибудь пришлют в эскадру.

– Тогда мы скоро будем одни кости глодать, – сказал Фэншоу. – На "Рамильи" у нас осталось всего несколько бочек сухарей, немного овсянки и то, что мы сможем поймать за бортом. Птицы не осталось, свиней мы только во сне видим, несколько крыс можно купить всего по четыре пенса за штуку, а что касается одежды... Не далее как вчера казначей со слезами на глазах сказал мне, что у нас нет ни курток, ни одеял, ни матросских ботинок, а ведь приближается зима... Последнее судно с припасами унесло обратно в Косэнд-Бей, так что до следующего месяца ничего не будет. Вы нам можете хоть что-нибудь передать? Даже пара одеял для лазарета будут очень кстати.

– Я спрошу своего казначея, – сказал Джек, с нетерпением глядя на баранину, которую только что внесли с определенной помпой, – баранину, не только очень желанную саму по себе, но и, возможно, способную изменить угнетающую тему, затронутую Фэншоу.

Однако лопатка, хотя и была сочной и очень искусно разделана, сначала не достигла нужного эффекта.

– Ни запасов, ни новостей, – сказал Фэншоу. – Последние новости мы получали, когда Австрия выступила на нашей стороне. Но Бонапарт уже не раз разбивал австрийцев в пух и прах, и на этот раз он их тоже разобьет. Веллингтон сидит на Гаронне – без сомнения, это земля Гесем[112], – вместо того, чтобы двинуться на север; таким образом, французские линейные корабли в Рошфоре, Ла-Рошели и даже Лорьяне могут выманить морскую эскадру на запад и объединиться с теми, кто находится здесь, в Бресте, чтобы разорвать нас на куски. Такое сражение было бы вполне вероятно, ведь адмирал находится так далеко от Уэсана, что мы не смогли бы помешать французам проникнуть внутрь с западным ветром через один из двух главных проходов. Мы прилагаем огромные усилия, как вы, черт возьми, хорошо знаете, и постоянно боремся с приливами и скалами, – на этой позиции опаснее, чем если бы мы раз в неделю проводили сражение.

– Позвольте отрезать вам баранины, сэр, – сказал Стивен.

– Ну, пожалуй. Благодарю вас, баранина отличная, хорошо выдержанная. Сейчас я вам просто процитирую отрывок из письма, которое я написал своей бедной жене, а затем закончу со своими жалобами, – не считая замечания о том, что у нас у всех нет ни одного запасного марселя. Вот, послушайте. "Поэтому я попрощался с уютными кроватями и спокойным сном по ночам и ложусь только в одежде. Мы не получаем здесь никаких новостей и не могли бы находиться в большей изоляции от мира, и все ради одной цели – не дать французам причинить вред". Все. Я закончил.

– Давайте с вами выпьем, Билли, – сказал Джек, и графин пошел по кругу, потом кларет сменился портвейном, и после первого бокала Стивен встал и попросил Джека извинить его, но он обещал навестить своих пациентов в шесть склянок, а он только что слышал, как их пробили.

– Мистер Смит и мистер Маколей, – спросил он, спустившись на нижнюю палубу. – как вы поживаете? Я рад видеть вас в таком добром здравии.

Оба признались, что чувствуют себя хорошо, хотя и голодают, – все их личные запасы закончились, и теперь у них оставалась только корабельная провизия, – но они боялись, что ему не понравятся ни лазарет, ни аптечный склад.

Пребывание корабля на верфи вызвало такое количество случаев сифилиса, что лазарет был переполнен, а венерических лекарств почти не осталось. Они также сообщили, что во время предпоследнего шторма троих матросов смыло с бака в море и что во время попыток убрать паруса, чтобы не потерять мачты, случилось четыре перелома и несколько уродливых вывихов, которые к настоящему времени, в основном, зажили, но некоторые из них имели тревожные последствия. Прежде чем начать обход, Стивен спросил:

– А как Бонден, рулевой капитана?

– Матрос в парике? О, все в порядке, сэр, хотя, по-моему, некоторое время назад он просил дать ему слабительное. Да, я ему выдал немного ревеня, и это помогло.

– Пожалуйста, передайте ему, что я хотел бы его видеть, когда он будет не на вахте.

Пробило восемь склянок, и под обычный топот ног по палубе несколько сотен матросов поспешили по своим местам или обратно. Бондена нашли и привели в аптечный склад: выглядел он встревоженным.

– О, это снова вы, сэр! – воскликнул он, улыбнувшись, когда увидел Стивена. – Я не успел спросить о дамах, – надеюсь, с ними все в порядке?

– Все хорошо, спасибо, Бонден, и они передают свои самые лучшие пожелания. А теперь давай-ка я осмотрю твою голову.

По этой голове, теперь уже покрытой короткими волосами, действительно можно было бить молотком. Шрамы были видны отчетливо, но по обе стороны от сагиттального шва и немного выше края затылочной кости больше не было той подвижности, что раньше беспокоила доктора Мэтьюрина.

– Вот и хорошо, – сказал он, надевая обратно по-настоящему морской парик. – по-моему, ты как новенький. Я скажу капитану: он очень о тебе беспокоился.

– Знаю, сэр, он меня все старался освобождать от работы. Но вы знаете, сэр, мы с Килликом очень беспокоимся за него, если позволите.

Стивен кивнул и ответил:

– Скоро он повеселеет, вот увидите.

И на самом деле, Джеку уже было намного лучше, он оправился от своего первого, почти болезненного возбуждения, и, подготовив "Беллону" к шторму и сидя вечером в каюте с затененными окнами (волнение было умеренное, ветер юго-западный, барометр стабилен), он был готов с удовольствием слушать рассказ Стивена о пребывании в Вулкомбе.

– Я искренне рад, что миссис Уильямс вернулась в Бат и будет жить там со своей подругой, – сказал он. – В ее присутствии Софи всегда была сама не своя. И я должен сказать, что со стороны Дианы было удивительно щедро подарить им этот маленький домик.

– Милая Диана, она снова при деньгах И я тоже, как я уже упоминал.

– Со своей стороны, я уже не тот жалкий нищий и банкрот, каким был совсем недавно. Адвокаты прислали мне несколько сообщений, которые заставили бы меня взлететь на верхушку мачты от радости, если бы письмо Софи не пришло прямо перед ними: две наши апелляции увенчались успехом, и Лоуренс, этот замечательный человек, говорит, что он практически уверен, то мы выиграем третью и последнюю. А моя доля из этого последнего приза должна мне помочь удержаться на плаву, пусть пока и очень скромно.

– Я слышал, что вы захватили богатую добычу. От души вас поздравляю, брат мой!

– Благодарю вас, Стивен. Так и было. На ум приходит "Хиби", бывшая наша "Гиена", которую мы взяли у Драй-Тортугас, если вы помните. Они тогда захватили английское торговое судно из Гвинеи и его ценнейший груз – золотой песок и слоновую кость. Только вот "Два брата", этот наш последний приз, захватил два таких судна, каждое из которых было крупнее, чем этот старый добрый "Бесстрашный Лис".

Стивен серьезно кивнул.

– Я уверен, что вы преследовали его со всем возможным рвением.

– Видит Бог, вы правы. Но без всякой серьезной мысли о призовых деньгах, и уж точно не о призовых деньгах в таком ошеломляющем размере. Нет. Я заметил, как они преследовали одно из наших торговых судов, уже находясь на расстоянии выстрела. Я буквально рвался в бой: именно боя я добивался и к бою стремился. Само собой, это было и моим долгом.

– Говорят, вы уклонились от участия в маневре, чтобы погнаться за добычей.

– Не верьте, это не так. Погода была ненастной и становилась все хуже, и сигналы были едва различимы. Я должен был действовать быстро или не действовать вообще, и, возможно, я не очень спешил подтверждать получение сигнала, но я определенно сообщил, что буду двигаться на северо-запад, прежде чем остальная эскадра скрылась из виду. И в результате я захватил опасный вражеский капер и спас британское торговое судно. Такова была моя цель. Деньги, хотя и были необычайно желанны для всех, не имели к этому никакого отношения... Совершенно никакого, – Помолчав, Джек продолжил: – Я был воспитан в убеждении, что зарабатывать деньги – это очень правильное занятие... важное, так сказать... для всего человечества. Стезя, да. Эта правильная стезя. Моему отцу было некогда воспитывать во мне нравственность, но время от времени он призывал меня обратить внимание на различные предписания религиозного характера. Он же сам посещал Итон[113], как вы помните.

– Ту большую школу недалеко от Виндзора?

– Да.

– Боюсь, это не самое приятное место. Я был там с другом, – мы собирались осмотреть замок, – но, добравшись до места под названием Солт-Хилл, были окружены толпой мальчишек и юношей, одетых в странные шутовские костюмы, которые требовали подаяния, наглые попрошайки; у нас с собой почти ничего не было, и они действительно очень плохо отозвались о нас, прежде чем переключиться на следующую жертву, каких-то путешественников в двуколке[114]. И все же я действительно слышал, что тамошние ученики неплохо владеют греческим.

– Осмелюсь предположить, что так оно и есть, но мой отец изучал только латынь, и текст, который он всегда цитировал мне, был такой: "Rem facias, rem, Si possis, recte, si non, quocumque modo, rem". Где именно это сказано в Писании, я не помню. Отец считал, что это кто-то из второстепенных пророков. Эти слова часто приходят мне в голову, когда я бреюсь или когда на корабле идет служба, но я совершенно не думал об этом, ни на мгновение, когда гнался за "Двумя братьями", хотя в каком-то смысле это было бы уместно и, возможно, даже в самый раз. Иногда я думаю, что надо бы передать это изречение Джорджу. Молодому человеку не помешает иногда блеснуть латинской фразой.

– Дорогой Джек, мне жаль опровергать вашего отца, – вероятно, какой-нибудь злой школьник подшутил над ним, – но это Гораций, а не Библия, и мистер Поуп очень хорошо его перевел: "Наживайся честнее, Если это возможно; а нет – наживайся, как можешь"[115]. И вы, конечно, никогда бы не пожелали передавать это своему хорошенькому и пухлому мальчишке с честным лицом в качестве мудрости предков. Но мне вспомнился разговор с сэром Джозефом Блейном. Я подумал, что вы не оскорбитесь, если я поговорю с ним о вас.

– Конечно, нет, клянусь честью. Я очень ценю и уважаю сэра Джозефа. Он всегда был моим другом, и своим восстановлением в звании я во многом обязан ему. Разумеется, вы можете говорить с сэром Джозефом обо мне.

– Я обсуждал с ним ваши перспективы получить адмиральский чин. Он сказал мне, что они не так хороши, как он и другие ваши друзья могли бы того пожелать. Он заметил, что ваша неоднократная и яростная критика министерства в парламенте вкупе с вашими частыми отказами голосовать нанесли вам большой вред в глазах правительства; а донесения о пренебрежении долгом в брестской эскадре вместе с отказом от маневра ради очень выгодного приза привели к тому же результату в Адмиралтействе. Он объяснил, какое огромное значение имеют друзья и приближенные лорда Странраера в Палате общин, – Стивен пересказал мнения Блейна и продолжил: – Сэр Джозеф считает, что вашим друзьям следовало бы посоветовать вам уйти в отставку в звании капитана, а не подвергать себя оскорблению, – неизбежному, если при предстоящем производстве вы будете обойдены. Он, как вы сами сказали, ваш близкий друг, и он действительно сделал несколько туманных замечаний о возможности стать уполномоченным на верфи или даже получить какое-нибудь гражданское назначение, предположительно связанное с гидрографией...

Наступило молчание, заполненное лишь посторонними звуками. Слышался ровный шум моря, едва заметный, если не прислушиваться, и бесчисленные звуки, издаваемые мачтами, реями, такелажем и завихрением воды вокруг руля, а затем раздался удар, на удивление продолжительный.

– Вероятно, это кит поскребся боком, – заметил Джек.

Стивен кивнул и продолжил:

– Затем я поднял еще один вопрос. Как вы знаете, я был во Франции; и там я встретил некоторых людей, с которыми познакомился в Южной Америке, когда мы боролись за независимость Перу; но сами эти джентльмены были из Вальпараисо, что в Чили. Они так же стремятся к независимости от Испании, как и перуанцы, и, на мой взгляд, они более надежны. Так вот, чилийцы гораздо больше озабочены военно-морской стороной дела, чем перуанцы. Сэр Джозеф передал все это соответствующим властям, и они в своей сдержанной манере выразили готовность оказать непризнанную, неофициальную поддержку данному движению.

– Вы всегда поддерживали независимость, – сказал Джек. – Я часто это замечал.

– Вы тоже могли бы быть более высокого мнения о ней, если бы сами были зависимы от кого-то.

– Уверен, что вы правы. Извините. Продолжайте, прошу.

– То, что я сейчас скажу, во многом написано вилами на воде, все пока гипотетически. Но есть вероятность, что эта война может закончиться довольно скоро. За этим, скорее всего, последует период неразберихи, возможно, смена людей в министерстве, и, конечно же, массовое списание судов и очень большая безработица на флоте.

– Все это правда, увы.

– Теперь предположим, что в это время вы были бы исключены из списка капитанов, претендующих на повышение, поскольку находились бы в чилийских водах, где вы якобы – и, без сомнения, на самом деле, – занимались бы гидрографической съемкой и различными способами проявляли себя, – словом, вели бы себя примерно так же, как не так давно на борту "Сюрприза", находясь во временной, номинальной отставке, и при этом вам было бы обещано восстановление в звании в будущем, вместе с вероятностью дальнейшего получения вымпела контр-адмирала синей эскадры. Как бы вы к этому отнеслись? Сэр Джозеф и лорд Мелвилл считают, что со стороны военно-морского флота это можно было бы устроить.

– Господи, Стивен, это невероятно привлекательная перспектива, – Он задумался на несколько минут. – Побыть какое-то время вдали от этой суеты... – пробормотал он, а затем добавил: – Вы ведь говорили, что влияние Странраера было самым важным фактором, направленным против меня, и что, если он умрет, его влияние больше не будет действовать и не перейдет к Гриффитсу? – Стивен кивнул. – Говорят, он действительно очень плох. Как вы думаете, он выживет?

– Иисус, Мария и Иосиф! – воскликнул Стивен, вскакивая с места. – Вы просите меня обсуждать пациента, сэр? Что за дерзость! В следующий раз вы захотите, чтобы я его отравил.

– О, умоляю, не сердитесь, Стивен... я не хотел спрашивать вас, как врача, я просто не так выразился. Ляпнул, не подумав... Прошу вас, сядьте, это было очень недостойно, даже про себя так нельзя говорить, и я прошу у вас прощения: этому нет оправдания. Ваша идея просто прекрасна, она мне очень нравится, и я бесконечно благодарен вам и сэру Джозефу. Позвольте наполнить ваш бокал.

Они сидели, размышляя, а потом Джек снова наполнил бокалы и сказал робко:

– Это была бы самая прекрасная идея в мире, если бы не эта проклятая вероятность – вероятность получения адмиральского чина.

----------