Желтый адмирал

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Приближалось Рождество, и оно выдалось бы совсем унылым, если бы не удивительно удачная встреча ранним туманным утром 24 декабря, когда впередсмотрящий на баке доложил о двух рыбацких лодках прямо с подветренной стороны.

Рыбалка в заливе была опасным занятием, поскольку, помимо штормов, скал и приливов, французские власти очень строго карали за контакт с любым кораблем блокадной эскадры, иногда даже смертью; и всякий раз, когда была хотя бы сносная видимость, наблюдатели с подзорными трубами держали рыбачьи суда в поле зрения, в то время как выход из порта и возвращение строго регистрировались. Поэтому эти две лодки сделали все возможное, чтобы уйти, но они были отягощены крупным уловом, – огромной сетью, битком набитой не только макрелью, но и морскими свиньями, которые преследовали ее и теперь безнадежно запутались в многочисленных переплетениях.

К счастью, рыбаки находились со стороны "Беллоны", обращенной к морю; их нельзя было бы увидеть с берега, даже если бы видимость была намного лучше. Хардинг быстро спустил шлюпку и выкупил сети, макрель и морских свиней за две гинеи. Их подняли на борт с большим энтузиазмом, и почти вся, самая свежайшая, макрель была съедена на завтрак, а морские свиньи, довольно необычно разделанные корабельным мясником, были поданы на рождественский ужин. Все согласились, что они были намного вкуснее жареной свинины.

Однако месяц или около того спустя о них остались лишь смутные, грустные воспоминания, – месяц, в течение которого не было ни кораблей снабжения, ни почты, ни новостей, если не считать смутных слухов о поражении французов под Лейпцигом[116] и о более убедительных успехах в других отдаленных местах, – когда, по своему обыкновению, капитан и судовой хирург "Беллоны" встретились за завтраком.

– Доброе утро, Стивен, – сказал Джек. – Вы уже были на палубе?

– Не был. Однако доброго утра и вам. Даже то небольшое количество воздуха, которое поступало из люков, когда я проходил мимо, было настолько сырым, что я предпочел совершить утренний обход перед завтраком, хотя внизу было душно, зловонно и мерзко, несмотря на всю мою вентиляцию.

– И я боюсь, что сейчас вас ждет всего лишь зловонный, мерзкий и чертовски скудный завтрак, весьма далекий от изысков, подаваемых в "Блэкс" или даже в Вулкомбе. Хотя кофе еще есть, пусть довольно слабый, но жидкий и достаточно горячий. Позвольте мне налить вам чашечку, – Сделав это, он продолжил: – Если бы вы не были внизу, то увидели бы любопытное небо. Барометр так часто поднимается и опускается, что я не знаю, что и думать, да и штурман тоже. Жаль, что на борту больше нет Янна. В этих водах приятно иметь лоцмана, который с детства ловил рыбу по всему заливу. Я могу и ошибаться, но думаю, что мы наблюдаем ту странную смесь сильного ветра и тумана, с которой мы столкнулись и от которой пострадали у берегов Патагонии.

Они говорили о Патагонии, этом неприветливом побережье, прославившемся только тем, что там обитал гигантский наземный ленивец, которого цивилизованный человек, правда, не видел, но с которого сняли шкуру его менее просвещенные собратья: у Стивена был кусок шкуры и часть суставной кости.

– Сегодня утром я проснулся вместе с нестроевиками, – сказал Джек. – но, в отличие от них, я немного полежал, размышляя о том, как неожиданно и, боюсь, очень неблагодарно я употребил слово "вероятность", когда мы некоторое время назад обсуждали ваш прекрасный план. Возможно, вы забыли об этом, – я надеюсь на это, – но я говорил так, как будто мог быть уверен в получении адмиральского чина через несколько лет, что совсем не так. Помимо всего прочего, мне еще предстоит служить много лет; в списке полно людей, которые должны умереть или как-то опозорить себя, прежде чем я смогу на что-то по-настоящему надеяться, а молитвы о кровопролитной войне и смертоносной эпидемии, похоже, не приносят желаемого результата так быстро, как хотелось бы. Тем не менее, эта вероятность была бы намного выше, если бы, как вы любезно выразились, я бы тем временем проявил себя с лучшей стороны и опроверг некоторые неблагоприятные слухи, которые ходят обо мне. Итак, как вы видите, я полностью отказываюсь от любых претензий на слово "вероятность", хотя, с другой стороны, я действительно изо всех сил цепляюсь за восстановление. Вы ведь использовали именно это слово, "восстановление"?

– Да. И, насколько я помню, не очень уместно.

– В английском языке нет более красивого слова, а он, как мне говорили, богаче иврита, халдейского или греческого. Как я уважаю этого любезного сэра Джозефа. Что такое, Киллик?

Киллик вошел с выражением угрюмого торжества на своем неприятном, сварливом лице и сказал, дернув головой в сторону Стивена:

– Я только хотел спросить его честь, куда девать этот маленький зеленый сверток. В лазарет? В аптечный склад?

– Иисус, Ма... – Стивен сдержался и продолжил: – Это совершенно вылетело у меня из головы из-за тревог во время плавания и шума волн. Это тройский фунт лучшего мокко, что есть у Джексона. Он его продает на тройские унции[117], как драгоценные металлы; но оно и правда драгоценное. Добрый и честный Киллик, прошу, поскорее размели его и свари нам отличного кофе.

Киллика никогда раньше не называли честным, и он не был уверен, что ему это понравилось. Он бочком вышел, подозрительно оглядываясь.

– И вот еще о чем я размышлял, лежа сегодня утром, – сказал Джек. – это о вашем замечании о том, что эта война может довольно скоро закончиться. Что касается политической стороны дела, я уверен, вы знаете гораздо больше, чем я; но есть еще и военно-морская сторона, и при прочих равных условиях исход битвы на море решает вес бортового залпа. Фрегат с двенадцатифунтовками не может тягаться с линейным кораблем.

– Бывали исключения, – заметил Стивен, улыбаясь.

– О, конечно, нет, – сказал Джек. Затем, уловив намек (его четырнадцатипушечный шлюп "Софи" захватил тридцатидвухпушечный фрегат "Какафуэго"), он продолжил: – Ну, да, бывают исключения, но в целом это правда; и французы сейчас с большой скоростью строят суда в Венеции, вдоль Адриатического моря, где дуба гораздо больше, чем у нас сейчас, и он лучше, и в Генуе, Тулоне, Ла-Рошели; и здесь, в Бресте, кипит бурная деятельность, так же как и вдоль побережья на юг. Я не могу утверждать наверняка, что мы уступаем в численности сейчас, но я совершенно уверен, что скоро это произойдет.

– Но, любезный друг, вы сказали "при прочих равных условиях", но ведь, конечно, все признают, что они не равны, что наши моряки намного искуснее французских?

– На суше все считают, что мы – само совершенство и что наши матросы и офицеры никому не уступят. Но американцы показали нам, что мы далеко не непобедимы, и показали это в честной схватке. А что касается французов, то они всегда строили корабли лучше, чем наши соотечественники: наши семидесятичетырехпушечные линейные корабли и большинство фрегатов построены по их образцам, и ваш собственный "Сюрприз" был построен в Гавре. Мы, конечно, были лучше в морских боях в начале этих войн, когда эти абсурдные революционные идеи практически уничтожили их старых опытных офицеров. Но хотя этот Наполеон, как вы говорите, проклятый коварный негодяй, он, по крайней мере, положил конец этим пагубным демократическим и республиканским представлениям, и теперь появилось новое поколение французских морских офицеров, которых, конечно, нельзя недооценивать. И, скажу я вам, Адмиралтейство относится к ним со всем уважением. Нам прислали значительные подкрепления...

В этот момент Джека позвали на палубу, и Стивен, опустошив кофейник, направился вниз, где его ждал один несчастный пациент, уже прикованный цепями, обшитыми кожей, и успокоенный, хотя бы в некоторой степени, тридцатью каплями настойки опия; его живот уже был вымыт и обрит, а его закадычный друг уже стоял рядом, чтобы поддерживать его. Предстояло выполнить надлобковую цистотомию, которую Стивен уже не раз проводил, почти всегда успешно; и к этому конкретному случаю он подошел с неподдельной спокойной уверенностью, которая подействовало на бедного вспотевшего моряка сильнее, чем настойка опия и слова его друга: "Все очень скоро закончится, дружище, немного потерпишь, и все". Доктор окинул взглядом набор инструментов, разложенных его ассистентом, снял сюртук, потянулся за спиртом и сказал:

– Теперь, Боуден, я собираюсь полить твой живот спиртом, чтобы смягчить боль, но сначала ты можешь почувствовать небольшой укол. Лежи смирно, иначе мне трудно будет тебе помочь.

– Продолжайте, сэр, пожалуйста, – сказал Боуден. – Я и звука не издам.

Его друг, тем не менее, затянул цепь на целое звено, и действительно, первый надрез вызвал у пациента судорожный вздох. Судорожные вздохи, однако, не произвели на хирургов никакого впечатления, и они продолжали спокойно работать, передавая друг другу иглы и пинцеты, пока последний шов не был завязан узлом, туго затянут и коротко обрезан, и дрожащего, но испытывающего бесконечное облегчение пациента не унесли в лазарет Грейвс, старший санитар, когда-то бывший конюхом, и Бутчер, работавший и тогда, и сейчас его помощником. За ними последовал товарищ Боудена, более бледный из них двоих, хотя теперь ему было о чем поговорить с друзьями на баке.

– Скажите, сэр, – спросил Маколей. – зачем вы используете спирт? Есть ли у него особые преимущества?

– Внезапное охлаждение кожи от испарения спирта имеет некоторый, хоть и незначительный, эффект; знание того, что хирург хочет избежать причинения боли, вероятно, имеет большее значение; но в целом я использую его исходя из личного опыта, не более. Дюрантон, у которого я учился в Отель-Дье[118], всегда его использовал, особенно когда вскрывал брюшную полость, а он был на редкость успешным хирургом. Поэтому я делаю то же самое, вероятно, отчасти из суеверного уважения к своему наставнику.

– Я непременно буду следовать вашему примеру, – сказал Маколей. – и плевать на затраты.

Стивен вытер руки, надел сюртук и поднялся по трапу на шканцы.

– Доброе утро, сэр, – сказал Хардинг. – Вы поднялись подышать свежим воздухом?

– Хотелось бы, если у вас он есть.

– О, уверяю вас, его хватит на всех, но, может быть, вам стоит накинуть хотя бы брезентовую куртку с капюшоном? Мистер Уэзерби, сбегайте в мою каюту и принесите доктору плащ, который висит на переборке.

Он подоспел как раз вовремя, чтобы защитить Стивена от порыва ветра с жалящим дождем, и Хардинг сказал:

– Боюсь, погода действительно очень неприятная. Я надеялся, что вы сможете увидеть наши подкрепления, разбросанные по заливу. "Грампус" где-то вон там, – Он кивнул на серое пятно на траверзе правого борта. – Он, конечно, недалеко; им командует Фейторн, а ему эти воды незнакомы, поэтому, естественно, он держится очень близко, – Естественным это было потому, что "Беллона" совершала свой обычный патруль в южном направлении, двигаясь к Пуэн-дю-Ра с его ужасными рифами, скалами, приливно-отливными течениями, – всем тем, что вызывает такое отвращение у бывалого моряка.

– А что это за "Грампус" такой? – спросил Стивен.

– Это тот несчастный пятидесятипушечный корабль, – сказал Хардинг. – Четвертого ранга, с пятьюдесятью орудиями на двух палубах. Он, конечно, не способен противостоять семидесятичетырехпушечному линейному кораблю, а завидев две его орудийные палубы, фрегаты удирают прочь. Даже если он настигнет и захватит один из них, в этом нет никакой славы, а если потерпит поражение (что вполне возможно) от одного из тяжелых американских или даже французских фрегатов, это будет ужасный позор. Ветер меняется на северный, – заметил он мимоходом. – Кроме того, у нас теперь есть еще один семидесятичетырехпушечный корабль, "Сципион", захваченный в бою Стрэченом[119], и пара фрегатов, – "Еврот", я полагаю, и "Пенелопа", такая же красивая, как и ее имя. А иногда заглядывает и "Шарлотта", чтобы посмотреть, как у нас идут дела, и не проходит и недели, чтобы не пришел катер из морской эскадры. Мы их всегда встречали радостно, ожидая писем, новостей, одежды или, по крайней мере, съестных припасов, но ничего этого они не привозят и приходят только за отчетами с судов, которые заходили в Брест, и за обычной сводкой: сколько больных в лазаретах, запасы воды, пороха и ядер... Осторожно, сэр, – Начинающийся прилив поднял неожиданную волну, которая перехлестнула через сетку из коек по правому борту, сбила Стивена с ног и, несмотря на брезентовую куртку, промочила его насквозь, так что вымокло все, что было на нем надето.

Хардинг поднял его и безуспешно промокнул носовым платком, при этом извиняясь. Казалось, он считал, что сам в этом виноват; и это мнение полностью разделяли два пожилых моряка, которым был передан Стивен, – Джо Плейс и Амос Дрей, товарищи доктора по плаваниям на протяжении многих лет, а теперь матросы ютовой команды, которые отвели его на корму в теплую, сухую каюту, бросая негодующие взгляды на своего первого лейтенанта.

Киллик вытер доктора насухо, переодел – нет ничего более губительного, чем промочить ноги, – и, учитывая, что очень скоро будет подан обед, посоветовал ему (поскольку он практически считался пациентом) питаться очень умеренно: всего пару бокалов вина с водой, а от пудинга следовало отказаться, он был тяжеловат в его состоянии.

Джек, мокрый, как сам Нептун, спустился с грот-марса, откуда он с пристальным вниманием наблюдал за погодой и за всем заливом, который был виден.

– Прошу прощения за столь позднее появление, – крикнул он из своей спальной каюты, где усердно вытирался полотенцем. – Я буду через минуту.

И он действительно не заставил себя ждать. Чистую, сухую рубашку и бриджи он нашел сразу, но единственным сюртуком, оказавшимся под рукой, была форма контр-адмирала, которую он носил во время своего последнего похода в Западную Африку, который совершил в качестве коммодора, командующего эскадрой, – коммодора первого класса, не меньше.

– Это был единственный сухой сюртук, который был под рукой, а я уже и так опоздал, – сказал он, с некоторым самодовольством разглядывая широкую золотую тесьму на рукаве. – Мне очень нравится надевать его время от времени, хотя Бог знает, появлюсь ли я в нем когда-нибудь снова на публике, – Киллик что-то пробормотал и поставил перед ним сверкающий серебром столовый прибор. – Эту жидкость обычно называют супом, – продолжил Джек, сняв крышку. – Могу я налить вам немного?

– Довольно приятно видеть остатки гороха, такого старого и иссохшего, что даже личинки им брезговали и умирали от голода рядом с ним, так что теперь у нас есть и хищник, и жертва, чтобы мы могли насытиться; и еще приятнее видеть, как это подозрительного вида варево наливают из сверкающей огромной супницы, которую когда-то подарили вам благодарные вест-индские купцы.

– Знаете, мы пытались продать весь сервиз целиком, но, к счастью, все серебряных дел мастера от нас отвернулись. И теперь я очень этому рад, потому что, как бы вы ни были бедны, – а ведь никто не может быть намного беднее моряков на корабле, у которых совсем не осталось припасов, – те крохи, которые вы сможете наскрести, гораздо приятнее съесть из красивой серебряной посуды.

Следующим блюдом был поистине чудовищный кусок солонины, который в свое время проделал путь в Северную Америку и обратно, с годами становясь все более жестким и деревянным. Джек спокойно разжевал и проглотил его, – ведь в молодости ему приходилось питаться и кое-чем похуже – а потом, все еще жуя, сказал:

– За завтраком я рассказывал вам о профессионализме французского военного флота и как раз собирался привести великолепный пример, когда меня прервали. Я ведь говорил вам, что мы получили подкрепление, не так ли? – Стивен поклонился. – Что ж, один из наших новых фрегатов, "Еврот", как раз и есть этот пример. Но, полагаю, вы уже слышали о "Евроте" в Лондоне?

Стивен покачал головой.

– Я знаю Еврот только как реку в Спарте[120], а Спарта никогда не была предметом наших разговоров в Лондоне.

– Так вот, в начале года из Бреста вышли два фрегата; они расстались где-то в районе островов Зеленого Мыса после довольно успешного плавания, и когда один из них, "Клоринда", направлялся домой, неся двадцать восемь восемнадцатифунтовых орудий, два восьмифунтовых и четырнадцать двадцатичетырехфунтовых карронад, он встретился с "Евротом", капитан Джон Филлимор, тридцативосьмипушечным с двадцатичетырехфунтовыми орудиями, очень грозным судном с весом бортового залпа в шестьсот один фунт против четырехсот шестидесяти трех у "Клоринды"; по размеру и численности экипажа они были примерно равны. На"Евроте" впервые увидели "Клоринду" в два часа пополудни на 47°40' северной широты[121], ветер был юго-запад-тень-юг, "Клоринда" шла круто к ветру на правом галсе. "Еврот" сразу же привелся к ветру и бросился в погоню, не сомневаясь в национальности "Клоринды"; полчаса спустя "Клоринда" тоже спустилась под ветер, прибавляя парусов. К четырем часам ветер сменился на северо-западный, ослабевая, но "Еврот" по-прежнему нагонял. Когда "Клоринда" была уже менее чем в шести километрах впереди, она внезапно убавила парусов и сделала вид, что собирается пройти перед носом "Еврота". Это значительно сблизило два корабля, и в 4.45 "Еврот" снова сделал поворот, – Джек передвинул один из двух кусков сухаря, которыми он пояснял маневры. – и прошел за кормой "Клоринды", дав залп правым бортом, но французы, оказавшись с кормового угла от них, стреляли так быстро и метко, что снесли "Евроту" бизань-мачту, которая упала за правый борт, и почти в то же самое время на "Клоринде" рухнула фор-стеньга. Однако это не помешало ей вырваться вперед, и она попыталась пройти по носу "Еврота" и обстрелять его продольным залпом, – Стивен покачал головой: он видел ужасные результаты бортового залпа, проходящего по всей длине переполненного людьми корабля. – Однако Филлимор резко переложил руль на левый борт и пошел в бейдевинд, намереваясь взять их на абордаж. Но обломки бизани сделали это невозможным, и все, что ему удалось, – это дать залп левым бортом в корму французов. Так они снова стали бортами друг к другу и вели перестрелку до 6:20, когда у "Еврота" снесло грот-мачту, – вы можете себе это представить, Стивен, мачту толщиной семьдесят сантиметров? – но, к счастью, она упала на правый борт, так что стрельба не прервалась. Затем бизань-мачту потеряла и "Клоринда", а в 6.50, когда корабли все еще находились примерно в том же положении, фок-мачта "Еврота" рухнула на правый борт, и примерно минуту спустя "Клоринда" лишилась своей грот-мачты. "Еврот", лишенный мачт, был неуправляем; "Клоринда" тоже была почти неуправляема, хотя чуть позже 7 часов, когда она находилась по левому борту "Еврота", французам удалось поставить то, что осталось от ее фока, – как вы помните, она потеряла только фор-стеньгу, – и фока-стаксель и отойти на юго-восток, вне пределов досягаемости выстрелов. Капитан Филлимор, который был ранен в самом начале боя, трижды терял сознание и только теперь спустился вниз. К 5 часам следующего утра его люди под командованием первого лейтенанта установили запасную грот-стеньгу в качестве временной грот-мачты, к 6.15 – фор-стеньгу в качестве временной фок-мачты и соорудили из другого рангоута подобие бизани. "Клоринда" к этому времени оторвалась от них на десять километров. К полудню, с поднятыми временными нижними парусами, марселями, стакселями и бизанью, "Еврот" развивал скорость в шесть с половиной узлов и явно догонял ее. И, конечно, что же произошло? Ясное дело, появились "Дриада", тридцатишестипушечный фрегат с восемнадцатифунтовками, который вы хорошо знаете, и "Ахатес", шестнадцатипушечный шлюп. Но дело не в этом и не в том, как распределялись призовые деньги за судно, орудия и пленных; нет, я хочу сказать, что сейчас, в настоящее время, французский корабль, уступающий в весе залпа и ходовых качествах, имеет такую отличную команду и так хорошо управляется, что он может сражаться, как десять бульдогов, и превратить один из наших самых лучших тяжелых фрегатов в корыто, лишенное мачт. Вот поэтому мне становится не по себе, когда я узнаю, как быстро они строят новые суда. Несмотря на бедный "Еврот", я все равно бы уверенно вступил в бой с любым семидесятичетырехпушечным французским кораблем, который нам посчастливилось бы встретить, но я, конечно, не стал бы вступать в бой с двумя из них; и вот к чему это может привести, если мы окажемся в меньшинстве; а что касается солдат... – Он замолчал, подняв голову и напрягшись, как гончая, пытающаяся найти ускользающий след. – Вы что-нибудь слышали? – спросил он.

Оба сидели молча, напряженно вслушиваясь в бесчисленные шумы корабля и моря.

– Если это не отдаленный гром, то может быть, это бьют орудия? – спросил Стивен. Джек кивнул, выбежал на палубу, отправил второго лейтенанта в трюм (отличное место для того, чтобы уловить дрожь от бортового залпа на большом расстоянии), а сам прислушивался из штурманской каюты вместе с Хардингом.

– Либо "Рамильи" и "Абукир" атакуют батареи Сент-Мэтьюза, либо французы пытаются прорваться с этим северо-восточным ветром, – сказал Джек.

К ним присоединился второй лейтенант.

– Я полагаю, это сражаются корабли, сэр, – сказал он, задыхаясь от спешки и волнения. – Я отчетливо слышал бортовые залпы, но не беспорядочный огонь с батарей.

– Благодарю вас, мистер Сомерс, – сказал Джек, который был того же мнения. – Мистер Хардинг, будьте добры, дайте выстрел с подветренного борта, и когда "Рингл" будет в пределах досягаемости, скажите мистеру Риду, чтобы он как можно быстрее добрался до "Рамильи" и сообщил, что мы будем там как можно скорее. "Грампусу" присоединиться к нам и наблюдать за нашими перемещениями.

Вернувшись в каюту, он бросил укоризненный взгляд на кофейник. Но Киллик, в то короткое время, пока он не подслушивал у дверей, со своей стороны, наблюдал за действиями доктора – как всегда, лишенного стеснения, когда дело касалось кофе и некоторых сладостей, – и второй кофейник уже был на подходе.

– Как я и надеялся, – сказал Джек с большим удовлетворением. – французы воспользовались этим благословенным северо-восточным ветром, чтобы предпринять вылазку, и мы... – Он сильно повысил голос, чтобы перекричать команду боцмана "Свистать всех наверх, эй, все наверх" и последовавший за ним топот ног, громкие приказы и огромное разнообразие звуков, возникающих, когда линейному кораблю, идущему под нижними парусами и с зарифленными марселями, внезапно требуется изменить курс с почти прямо южного на запад-северо-запад и поставить все паруса, которые он может выдержать. – ...и мы выдвигаемся, чтобы присоединиться к "Рамильи" и "Абукиру", которые, похоже, вступают с ними в бой. Это займет некоторое время, так как нам придется спускаться под ветер, но я надеюсь, что ветер изменится на западный. Теперь, когда я допью этот прекрасный кофе и сниму парадный мундир, я поднимусь на палубу и буду подгонять корабль вперед силой мысли. Заодно и пальцы скрещу, – добавил он про себя.

Возможно, он предался бы еще более грубым формам суеверия, но плавание по этому ужасному заливу, густо усеянному скалами, одинокими или окруженными рифами, почти невидимыми из-за низкой облачности, дождевых завес и даже сплошного тумана, требовало способности запомнить несколько сотен ориентиров и держать в голове воображаемую карту в соответствии со скоростью и направлением движения судна, не забывая о местных течениях и крайне коварных приливах и отливах. К счастью, Джек такой способностью обладал, – если не в совершенстве, то, по крайней мере, в высокой степени; более того, он курсировал по этому огромному водному пространству, патрулируя и исследуя его, казалось, уже целую вечность; и, кроме того, у него были хорошие отношения – можно даже сказать, дружба, – с "Беллоной" и ее командой.

Рид на тендере был почти так же хорошо знаком с бухтой, поскольку он сопровождал своего капитана во время большинства его перемещений и исследований, а поскольку "Рингл" мог идти гораздо круче к ветру, его вскоре уже не было видно, даже когда туман рассеялся; но несчастный "Грампус" был совершенным новичком в районе Бреста и держался так опасно близко к корме "Беллоны", что Джек поставил там матроса с рупором, чтобы предупреждать его, когда он собирается повернуть на другой галс, что в этих водах приходилось делать довольно часто, хотя сейчас и несколько реже, поскольку ветер продолжал меняться на западный.

Время от времени Стивен, снова надевая брезентовую куртку, стоял в тех местах на подветренной стороне шканцев, где никому не мешал; корабль плыл – возможно, с очень большой скоростью, но бешеный хаос волн, пены, шквалов и тумана не позволял об этом судить, – сквозь кошмарный мрак, освещенный только боевыми фонарями, через один из самых шумных, неописуемых кругов Ада; и было одновременно удивительно и успокаивающе видеть вокруг мокрые, веселые, беззаботные лица матросов, готовых выбирать или травить шкоты или бросаться на такелаж и исчезать где-то вверху по сигналу или команде, – серьезных, уверенных в себе, с нетерпением чего-то ожидающих людей.

Пространство, казалось, исчезло, и все границы были потеряны, но время все еще существовало, измеряемое ударами колокола, и в шесть склянок ночной вахты Стивен осторожно спустился далеко на нижнюю палубу (размеры этого корабля все еще удивляли его), в лазарет, который, по сравнению с остальным миром, казался маленькой, мягко освещенной лампами спокойной гаванью; настолько спокойной, что и матрос после цистотомии, и все остальные пациенты и санитары крепко спали. Некоторое время он сидел, прислушиваясь к ровному дыханию недавно прооперированного, а затем, заметив изменение в движении "Беллоны", вернулся на шканцы, чувствуя, что в этой дикой гонке сквозь тьму его присутствие (хотя и бесполезное) было необходимо хотя бы из соображений приличия.

– А, вот и вы, Стивен, – сказал Джек. – Мы только что достигли западной оконечности Черных скал и начинаем подходить к Гуле. Слышите стрельбу? Они восточнее Сент-Мэтьюза, прямо в Гуле. Боже мой, ну и погодка! В эту ночь ни человека, ни лошадь на улицу не выгонишь, как сказал кентавр, ха-ха-ха!

Ветер все больше забирал с запада, так что "Беллона" могла показать свои лучшие ходовые качества, и в четыре склянки на утренней вахте мичман, ответственный за лаг, доложил:

– Девять узлов и одна сажень, сэр, с вашего позволения.

Киллик вышел, держа в руках кофейник, и, когда Джек прошел на корму, чтобы разделить его со Стивеном, он кивнул в сторону зловещих бурунов метрах в четырехстах по правому борту и сказал:

– Это Басс-Рояль, смертельная ловушка для корабля с нашей осадкой на мелководье и во время отлива; а вон там, – Он кивнул в сторону левого борта. – если бы вы стояли на юте, вы бы увидели Басс-Ларж, такое же опасное место, хотя и более заметное. Мистер Хьюэлл, – он повысил голос. – полагаю, нам стоит отдать риф на фор-марселе.

Примерно в это же время, как раз перед первым проблеском дня на востоке, облака, смешанные с туманом, немного рассеялись, и их нижняя часть из серой стала багровой, освещаемая отблесками слышных впереди выстрелов.

– Да, они прямо в Гуле, у Басс-Безек, – сказал Джек. – К счастью, батарея Сент-Мэтьюза, расположенная там, наверху, ничего не видит, ведь нам придется пройти прямо под их пушками.

– Парус впереди по правому борту, – крикнул впередсмотрящий и доверительно добавил: – По-моему, это тендер.

– Эй, там, – позвал голос с той стороны. – Что это за корабль?

– "Беллона", мистер Рид, – сказал Джек. – Поднимайтесь на борт, – И, повернувшись, добавил: – Подайте конец, эй, там.

– Аккуратнее, там, – крикнул Хардинг, опасаясь за краску на борту.

– Как обстоят дела? – спросил Джек, когда Рид оказался на палубе.

– Это два французских семидесятичетырехпушечных, сэр, – сказал Рид. – и они изрядно потрепали "Абукир" и "Рамильи". "Абукир" сел на мель в районе Басс-Безек, и французы взяли бы его на абордаж, но подошла "Наяда" и поддержала его огнем, в то время как "Рамильи" добился серьезных попаданий в один из них, – в середине судна был взрыв.

– Отлично. А где именно "Абукир? – Рид объяснил. – Возвращайтесь и постарайтесь завезти стоп-анкер с востока-северо-востока. Если повезет, то прилив снимет их с мели через... – Он взглянул на свои часы в свете нактоуза. –...двадцать минут. Главный канонир, – позвал он и после короткого, в целом формального, разговора с мистером Мирзом обратился к своему первому лейтенанту: – Мистер Хардинг, бейте боевую тревогу. Стивен, – добавил он шепотом и улыбнувшись. – Покиньте палубу, а то еще простудитесь.

Хирург "Беллоны" и его ассистенты сидели на нижней палубе и внимательно слушали; сундуки мичманов, связанные вместе под фонарем, накрытые брезентом, затем парусиной, а затем тонкой белой простыней, закрепленной со всех сторон, стояли посередине каюты; инструменты, сияющие чистотой, и там, где были лезвия, острые как бритва, лежали в привычном порядке, с пилами с левой стороны.

Они прислушались, и даже здесь, внизу, от грохочущего гула французских семидесятичетырехпушечников, "Рамильи" и "Наяды" задрожали бутылки; а чуть позже бедный, сильно пострадавший "Абукир", снявшись с мели с приливом, дал бортовой залп, отвечая на вражеские выстрелы со всей сдерживаемой яростью корабля, который долго был под огнем, не имея возможности стрелять сам.

Но их собственное сражение, грохот бортовых залпов "Беллоны", который они так часто слышали во время артиллерийских учений, так и не началось, и напряженное ожидание уже переходило в разочарование, когда резко заговорили носовые орудия корабля, за которыми последовали расположенные ближе к носу орудия правого борта, издававшие глубокий, мощный, размеренный рев, характерный для пушек, из которых стреляют с большого расстояния, тщательно прицеливаясь.

– Началось! – воскликнул Смит, который еще не был в сражениях, и, словно в ответ, в борт "Беллоны" ударило на излете вражеское ядро. Смит смотрел на своих коллег с диким восторгом.

– В чем дело, мистер Уэзерби? – спросил Стивен, увидев вошедшего мичмана.

– Капитан передает наилучшие пожелания, сэр, если позволите, и хирург "Абукира" был бы весьма признателен, если бы вы помогли их раненым. У борта катер, прошу, пройдите со мной.

– Как я понимаю, мы не ожидаем продолжения боя? – спросил Стивен и начал складывать в корзину инструменты, бинты, накладки, жгуты, шины и настойку опия.

– Боюсь, пока нет, сэр. Французы удирают домой.

Если бы французы этого не сделали, то это было бы безрассудством, доведенным до степени преступления, ведь теперь им противостояли воспрявший духом "Абукир", практически неповрежденный "Рамильи", тридцативосьмипушечный фрегат, а теперь еще и два совершенно свежих двухдечных линейных корабля; к тому же у одного из французских кораблей семь портов превратились в один, а несколько орудий взрывом сорвало с мест. И все же люди были разочарованы.

– И это вы называете сражением? – спросил мистер Мирз, обращаясь к своим товарищам. – Я бы сказал, что кто-то пукнул в переулке. Кто-то слегка пукнул в переулке, вот как это называется. Так спешили, столько готовились, день и ночь заправляли картузы, даже горячего не пожрали, устанавливали сетки, палубу драили и песком посыпали, и кому, ради всего святого, это все было нужно, да еще в такую проклятую погоду?

– Да, люди были разочарованы, – сказал Джек, когда Стивен присоединился к нему за завтраком. – Но что тут поделать.

– Пойдемте, сэр, пожалуйста, – сказал Киллик, подходя с ведром горячей воды, мылом, полотенцем и халатом. Он отвел Стивена в кормовую галерею и оставил его там, ворча: – Вы же знаете, капитан не выносит вида крови, а вы весь в кровище, с головы до ног, и как мы с беднягой Гримблом будем ковер отмывать от всех этих мерзких следов, ума не приложу. А теперь снимите с себя все, сэр, рубашку, подштанники, чулки и все остальное и бросьте вон в то ведро. Я кофе пока буду подогревать, а его честь немного подождет.

Ни капитан Обри, ни доктор Мэтьюрин не отличались особой покладистостью или терпением, но уверенность и моральное превосходство Киллика были настолько подавляющими, что один безропотно ждал свой кофе, а второй не только послушно умылся, но и показал бы обе руки, и с обеих сторон, если бы потребовалось.

– Конечно, обидно, – повторил Джек. – Но ничего не поделаешь. Французы были в безнадежном меньшинстве, поэтому, конечно, как только они увидели все наши силы, а "Абукир" снялся с мели, они поставили все паруса, какие только могли, – к несчастью, в бою они потеряли всего лишь бизань-стеньгу, но это не имеет значения, поскольку теперь у них попутный ветер.

– Я полагаю, мы не могли их преследовать при том же попутном ветре?

– Конечно, их можно было бы преследовать, и, ведя непрерывный огонь и время от времени делая поворот для бортового залпа, мы вполне могли бы повредить им рангоут или даже, возможно, захватить их прямо в Гуле, прежде чем они доберутся до своих друзей во внутренней бухте. Но как бы мы потом вывели их обратно при этом западном ветре и против сильного прилива? К тому же, с восходом солнца туман бы рассеялся, и мы оказались бы беззащитны перед их береговыми батареями.

Они услышали, как шлюпка у борта ответила "Рамильи" на оклик часового, и Джек поспешил на палубу, чтобы встретить капитана Фэншоу.

– Пойдемте выпьем чашку кофе, – сказал он и повел его в каюту. – Полагаю, вы знакомы с доктором Мэтьюрином?

– Разумеется, уже давно. Как ваши дела, сэр? Так у вас есть настоящий кофе? А мы уже несколько недель довольствуемся обжаренными и перемолотыми ячменными зернами. О, как бы я хотел глотнуть настоящего арабского мокко! Боже мой, Джек, как мы были рады, когда вы с бедным стариной "Грампусом" появились из темноты. У меня было ужасное предчувствие, что к французам спешило подкрепление, а мы были не в состоянии достойно их принять, потому что "Абукир" был на мели... Но, однако, потом все изменилось, ха-ха-ха!.. Какой великолепный кофе! Потом все повернулось, как нельзя лучше.

– Да, закончилось все удачно. И доктор даже хотел, чтобы мы их преследовали и захватили.

– Если бы у нас было какое-нибудь из тех судов, которые, как говорят, могут плыть против ветра и прилива, мы бы так и сделали, – сказал Фэншоу, с симпатией глядя на Стивена. – Но поскольку у нас всего лишь простые линейные корабли, я полагаю, что мы должны вернуться к нашей унылой блокаде, сообщив адмиралу, что "Абукиру", вероятно, придется зайти в Косэнд-Бей.

Так они и сделали, подлатав "Абукир" настолько, насколько смогли, собрав всех плотников и парусных мастеров, хотя на востоке слышалась отдаленная, но безошибочно различимая стрельба тяжелых орудий, доносившаяся со все еще не утихавшим западным ветром.

– Нет, – сказал Фэншоу. – нам приказано патрулировать бухту, а значит, не допускать выхода или входа противника и, прежде всего, объединения его сил. Если хотите, я пошлю "Наяду" и ваш тендер поискать флагман и запросить приказы, но большего сделать я не могу. Наш прямой долг, как я его понимаю, состоит в том, чтобы ходить взад и вперед по этой мерзкой бухте, пока нам не прикажут прекратить.

– Вы всегда были таким чертовски упрямым, Билли, – сказал Джек.

Но это было совершенно неофициальное замечание (они были одни в каюте), и оно было именно так и воспринято. На самом деле капитан Обри и все остальные продолжали ходить взад и вперед по этой мерзкой бухте, блокируя порт Брест и все больше голодая. Все туда и обратно, пока в пятницу, незадолго до двух склянок дневной вахты, когда дул свежий юго-западный бриз, а погода была ясной, с умеренным волнением с юга, наблюдатели на мачтах "Беллоны" и всех остальных кораблей прибрежной эскадры заметили парус в четырех румбах слева по носу. Поскольку в то время они направлялись к Сент-Мэтьюзу, парус явно шел от Уэсана, а так как судно двигалось быстро, при попутном ветре, дальнейшие подробности поступали через довольно короткие промежутки времени.

– Эй, на палубе, трехпалубное судно, сэр... На палубе, вижу бриг, а за ним еще судно, полагаю, что транспорт... Эй, на палубе, это "Шарлотта", сэр.

Задолго до того, как они услышали это внушающее благоговейный трепет (но едва ли неожиданное) имя, слуги капитанов бросились начищать их лучшую форму в ожидании почти неизбежного сигнала "Капитанам прибыть на флагман", а первые лейтенанты с тревогой носились по кораблю в поисках недостатков, которые могли бы дискредитировать судно. К сожалению, чернить реи было некогда, но, по крайней мере, все необходимые снасти были должны образом натянуты с помощью тросов, хват-талей или просто отпорных крюков, в то время как самых грязных мичманов отправили вниз мыться, а потом всем было приказано причесаться, сменить рубашки и надеть перчатки.

На борту "Беллоны" также были приняты все срочные меры, и они уже приступили к завершающим штрихам, таким как беление талрепов, когда с неподдельным беспокойством увидели, что флагманский корабль лег в дрейф и сразу же начал спускать на воду адмиральский катер. Капитан Фэншоу был старшим по производству из присутствующих командиров, и его корабль, который должен был стать естественной жертвой адмиральского визита, охватил новый приступ неистового рвения, так что он стал напоминать разворошенный муравейник, но они ошибались. Очень скоро стало очевидно, что катер направляется к "Беллоне", на которой офицеры в настоящее время проводили самый быстрый и в то же время тщательный смотр своих 120 солдат за всю историю Королевской морской пехоты, закончив его только тогда, когда катер в ответ на совершенно излишний оклик отозвался "Флагман" и подошел к борту.

Лорд Странраер проворно поднялся на корабль, сопровождаемый своим флаг-лейтенантом и гораздо более скромной фигурой в синем мундире без золотого шитья, хирургом "Королевы Шарлотты" мистером Шерманом. Адмирал отдал честь шканцам, ответил взявшим на караул морским пехотинцам и приветствовавшему его Джеку прикосновением к шляпе и сказал:

– Капитан Обри, я надеюсь, что вы и все другие капитаны судов прибрежной эскадры пообедаете со мной сегодня, но в данный момент мы с мистером Шерманом хотели бы поговорить с доктором Мэтьюрином.

– Конечно, милорд, – ответил Джек. – Если вы решите пройти в каюту, я попрошу его присоединиться к вам. А пока могу я предложить вам бокал мадеры?

Джек, Хардинг и все те, кто хоть немного гордился красотой корабля и его по-настоящему морским обликом, сделали практически все, что было в человеческих силах, чтобы ни один придирчивый глаз, каким бы суровым он ни был, не смог бы придраться к нему; они знали, что адмирал не мог бы сказать, что реи не были идеально выровнены, и не мог бы пожаловаться на то, что курицы изгадили палубу (обычная придирка, когда больше сказать было нечего), потому что ни одна птица не пережила голодных времен. Но они совершенно забыли о Стивене. Доктора Мэтьюрина никто не мыл и не чистил щеткой его костюм, и он появился даже в более неопрятном виде, чем обычно, небритый, пришедший прямо после своего грязного, дурно пахнущего занятия, которое заключалось в препарировании несъедобных частей очередной морской свиньи.

Однако это не смутило адмирала, хотя он и был очень строг к аккуратности в одежде.

– Мой дорогой доктор Мэтьюрин! – воскликнул он, вскакивая со стула и подходя к нему с протянутой рукой. – Я не мог упустить эту возможность встретиться с вами, чтобы выразить свое восхищение вашей... вашей любезностью в том, как вы прописали мне лекарство. Я знал, что оно поможет, ваше лекарство, но я понятия не имел, что оно поможет так потрясающе хорошо. Сегодня утром я был на грот-марсе, сэр, я поднимался на мачту! Я надеялся, что мне будет позволено проконсультироваться с вами, но присутствующий здесь мистер Шерман заверил меня, что это невозможно, что у него одного есть исключительное право меня обследовать и что ни один врач вашего уровня не согласится осматривать кого-либо из его пациентов без его присутствия.

– Конечно, мистер Шерман был совершенно прав, – сказал Стивен. – У нас, медиков, тоже есть свои правила, – возможно, такие же жесткие, как и на флоте. Некоторые из них вызывают недоумение у пациентов, которые в своей дикой распущенности воображают, что могут перебегать от врача к хирургу, потом к шарлатану и обратно, когда только им заблагорассудится; а некоторые иногда кажутся оскорбительными, как, например, наше обыкновение использовать латынь, когда мы обсуждаем болезнь пациента в его присутствии. Это имеет свои преимущества – например, исключительную точность определений и, исходя из особенностей языка, замечательную краткость. Но если мой коллега согласится, я буду рад осмотреть вас вместе с ним.

Все поклонились, и капитан Обри удалился. Тщательный осмотр прошел в высшей степени удовлетворительно, хотя Киллик, находившийся по другую сторону двери, придерживался противоположного мнения ("Как только они начинают говорить по-иностранному, пиши пропало, приятель, можешь посылать за гробовщиком, пусть напишет, что тут покоится Артур Гримбл, умерший в 1814 году от жестокой трясучки, в пятидесяти километрах к северо-западу от Бреста"). Единственным советом Стивена было соблюдать крайнюю осторожность при приеме наперстянки: дозу постоянно уменьшать, пациенту не сообщать название лекарства и тем более не разрешать доступ к нему.

– От самолечения умерло больше людей, особенно моряков, чем было убито врагом в бою, – заметил он и, повернувшись к адмиралу, добавил: – Милорд, вы великолепный пациент. Отклонения, которые мы замечали раньше, практически исчезли, и если вы будете взбегать на грот-марс каждое утро, через полчаса после легкого завтрака, и следовать рекомендациям мистера Шермана, я не вижу причин, почему бы вам не составить конкуренцию самому Мафусаилу[122] и не сменить еще не родившихся на свет офицеров на посту адмирала флота.

– Ха-ха-ха! Спасибо вам на добром слове, дорогой доктор, – сказал адмирал. – Я бесконечно благодарен вам – вам обоим (поклон Шерману), – за ваши советы и заботу, – Он оделся и с некоторым смущением пригласил Стивена пообедать на борту "Шарлотты" с Обри и другими капитанами.

Обед у лорда Странраера был настолько великолепен, насколько можно было ожидать от флагманского корабля, но для капитанов прибрежной эскадры, так долго лишенных почти всего, он оказался намного выше самых смелых ожиданий, и они ели с неизменной жадностью от первого блюда до последнего. Разговоров за столом почти не было, кроме "Еще одну ножку передайте, пожалуйста", или "Ну, может быть, еще пару кусочков", или "Могу я попросить у вас хлебное блюдо?"

Однако начальник штаба флота, сидевший рядом со Стивеном в конце стола, тихим, доверительным голосом развлекал его подробнейшим описанием своих пищеварительных процессов, очень сложных и продолжительных, и перечнем продуктов, которые он не мог употреблять в пищу, так что его обычно бледное, равнодушное лицо порозовело и приняло выражение, похожее на энтузиазм. Он как раз рассуждал о воздействии кардамона во всех его разновидностях, когда заметил, что за столом воцарилась тишина, а адмирал, сидевший во главе стола, явно приготовился сделать заявление.

– Джентльмены, – сказал он. – прежде чем мы поднимем тост за короля, я думаю, мне следует сообщить вам некоторые новости, которые, возможно, заставят вас выпить его с еще большим рвением. Но сначала, поскольку встречные ветры и непогода так надолго отрезали большинство из вас от остального мира, – не зря мы называем некоторые части этого региона "Сибирью", – возможно, вы позволите кратко рассказать вам о недавних событиях на континенте. Мой рассказ вполне может быть несовершенным, ведь на суше есть много чиновников, которые не всегда понимают жажду моряков получать новости. Но, полагаю, о главном я смогу вам поведать. Осмелюсь предположить, что вы все знаете, что несколько месяцев назад Наполеон потерпел тяжелое поражение под Лейпцигом, но, несмотря на это, он снова и снова побеждал немцев и австрийцев, и делал это даже еще неделю или две назад. Но это-то его и сгубило. Все его войска находятся далеко на северо-востоке, его левый фланг открыт, и союзники наступают на почти незащищенный Париж. Веллингтон, как вы знаете, занял Тулузу. Сейчас он пересек Адур и быстро движется на север. В настоящее время в Шатийоне проходит что-то вроде конгресса, но, поскольку Наполеону трижды предлагали приемлемые условия даже после Лейпцига, и он от них отказался, он ничего не выиграет от этого конгресса, поскольку у него уже нет организованной армии. Корабли, отплывшие из Бреста, и те, с которыми мы встретились к западу от Уэсана, намеревались соединиться для нанесения последнего удара, но они так и не встретились; доблестный капитан Фэншоу здесь и Беверидж в морской эскадре положили конец их авантюрам, – Многие осторожно постучали по столу, многие офицеры подняли бокалы, кланяясь Фэншоу и Бевериджу; а адмирал продолжил: – Обычно считается дурным знаком предсказывать удачный исход чего бы то ни было, но в данном случае я возьму на себя смелость предсказать благополучное завершение этого конгресса в Шатийоне, падение Наполеона, окончание этой войны и наше возвращение домой, в прекрасную Англию. Джентльмены, за короля.

Кое-что из этой речи дошло до кораблей прибрежной эскадры, но без особого успеха. Окончание войны предсказывали уже столько раз, и поскольку Киллику (который стоял за креслом Джека) было трудно уследить за оборотами речи лорда Странраера, то все, что сначала поняли на нижней палубе, – это то, что новым королем Франции станет Шатийон или кто-то в этом роде, вероятно, родственник Веллингтона. И в любом случае все внимание всех и каждого было приковано к транспорту снабжения, битком набитому едой, напитками, одеждой, рангоутом, такелажем, парусиной – всем тем, чего им так долго не хватало. Более того, на нем было полно почты. Во время собачьей вахты на корабле выполнялось очень мало обычной работы, и как только драгоценные припасы были уложены, вокруг наиболее грамотных образовывались небольшие группы, и, пока его друзья стояли на почтительном расстоянии, матрос слушал, как зачитывают его письмо.

В кои-то веки на "Беллоне" не получили никаких неприятных известий, что для команды корабля из более чем шестисот человек, почти у всех из которых были близкие и смертные родственники, а также учитывая долгое отсутствие почты, было весьма редким явлением.

Скромные домашние новости из Вулкомба были очаровательно безоблачны, хотя у бентамской курицы Софи появилось на свет несколько миниатюрных цыплят. Диана и Кларисса обустраивались в своем крыле, обставляя столовую предметами из орехового дерева прошлой эпохи, которые они находили на аукционах, иногда преодолевая под сто километров ради красивой вещицы. Ходили слухи, что капитан Гриффитс собирался продать свою землю и поселиться в Лондоне.

И все же, несмотря на все эти ободряющие или, по крайней мере, удовлетворительные новости, Джек был в подавленном настроении.

– Как вы думаете, рассказ адмирала был достаточно правдоподобным? – спросил он.

– Он вполне соотносится с тем, что я слышал, – сказал Стивен.

– Должно быть, я выглядел порядочным болваном, болтая о французском флоте и моем страхе перед долгой войной, ведь они строятся огромными темпами.

– Мне это показалось вполне разумным с военно-морской точки зрения, вы ведь не знали, что на суше Буонапарте совсем потерял рассудок: невероятно, как в последние несколько месяцев он разбрасывался возможностями и человеческими жизнями.

Джек покачал головой и через некоторое время сказал:

– Я и слова плохого не скажу об Уильяме Фэншоу, но, думаю, адмирал мог бы упомянуть "Беллону". И в реляции он тоже о ней не упомянет. И ведь наши люди работали, как проклятые, – все на палубе, вахта за вахтой, – чтобы быть там вовремя, и это была бы настоящая катастрофа, если бы мы не подоспели... С чисто эгоистичной точки зрения, я очень рад, что вы мне рассказали о своем плане в Чили. На этой стороне океана мне делать будет нечего. Я не хочу изображать трагедию, Стивен, и я не должен говорить этого никому другому, но я чувствую, как прямо на глазах желтею. Войдите, – крикнул он.

Дверь открылась, и появился Хардинг, а с ним и солнечный свет.

– Простите, что я вот так врываюсь к вам, сэр, но я получил такое приятное письмо: моя жена только что унаследовала небольшое поместье в Дорсете от дальнего родственника: оно находится между Плашем и Фолли. Я буду сквайром в Плаше!

– От всего сердца вас поздравляю, – сказал Джек, пожимая ему руку. – Мы будем соседями, мой сын учится там, в школе мистера Рэндалла. Я и жена будем очень рады этому. Но, боюсь, я должен вас предупредить, что от Плаша до Фолли всего ничего[123].

– Ну, да, сэр... – начал Хардинг, несколько озадаченный, но затем он уловил суть остроты капитана Обри (возможно, это было лучшее, что когда-либо говорил Джек), которая основывалась на том, что, когда раздавали грог, рядовые матросы каждой группы получали немного меньше обычной меры, и, по древнему обычаю, оставшийся грог, который называли "плаш", принадлежал тому, кто занимался раздачей, и если он не обладал чувством меры в выпивке, это часто приводило к глупым выходкам с его стороны.

Джек начал смеяться раньше Хардинга, и его искреннее веселье продолжалось еще некоторое время после того, как Хардинг успокоился, но приглашение кают-компании он принял с подобающей любезностью.

– Это, безусловно, лучшая флотская шутка, которую я когда-либо слышал, – сказал Хардинг. – Я ее запишу, а Элеонора лопнет со смеху. Но на самом деле мое поручение состоит в том, чтобы просить вас оказать нам честь и отобедать с нами завтра в кают-компании. Мы потеряли всякие приличия за все эти долгие недели, но теперь, когда транспорт снабжения наконец-то выяснил, где мы находимся, надеемся хотя бы частично компенсировать упущенное.

Когда Джек говорил со Стивеном об адмирале, он высказал далеко не все недобрые мысли, которые, естественно, приходили ему в голову; он, например, не сказал, что кларет лорда Странраера, подаваемый в таком скудном количестве, отвратителен и на вкус (у его светлости вообще не было вкуса в вине, сам он никогда не пил его ради удовольствия и был убежден, что другие судят только по этикетке и цене и что, если они не увидят ни того, ни другого, то никогда не почувствуют разницы), потому что он видел очевидное уважение адмирала к Стивену и не знал, является ли оно взаимным.

В любом случае, ужин в кают-компании в честь капитана никак не мог бы вызвать такого же неодобрения, открытого или невысказанного. Доктор Мэтьюрин, разумеется, был полноправным членом кают-компании. Обычно именно он занимался вином, и для таких случаев, как этот, когда кларет, доставленный транспортом в бочонках, еще не был разлит по бутылкам и ему не дали постоять после бурного взбалтывания в пути, он приготовил прекрасное старое приорато, очень насыщенное.

Это вино пилось на редкость хорошо, но, конечно, было значительно крепче, чем большинство сортов бордо, и разговоры за столом были несколько громче, более общими и менее сдержанными, чем обычно. Сам по себе стол представлял собой прекрасное зрелище: за ним сидела дюжина офицеров, в основном в синих с золотом мундирах, которые отлично смотрелись рядом с алой формой морских пехотинцев, а за их стульями стояли слуги; но в общем настроении преобладала тревога и неуверенность, подавляемые из уважения к гостю, но достаточно очевидные для того, кто долго пробыл в море. Джек оглядел сидящих за столом, рассматривая множество знакомых лиц, и в наступившей тишине услышал, как кто-то на палубе крикнул "Есть отметка по фор-брасу, сэр", и вахтенный офицер ответил "Крепи".

– Крепи, – обратился Джек ко всем присутствующим за столом. – Судя по всему, что я прочитал в бумагах, которые нам привезла "Королева Шарлотта", и из того, что я слышал на борту флагмана, мне кажется, что всем нам скоро придется крепить. Увязывать, крепить и списываться на берег, – Он допил вино в своем бокале. – Война, конечно, зло, – продолжил он. – Но таков наш образ жизни вот уже двадцать с лишним лет, и для большинства из нас это единственная надежда на корабль, не говоря уже о повышении по службе; и я хорошо помню, как у меня упало сердце во втором году, когда был заключен Амьенский мир. Но позвольте мне в качестве утешения поделиться таким наблюдением. Во втором году я был настолько подавлен, что, если бы я мог себе позволить купить кусок веревки, я бы повесился. Что ж, как всем известно, мир продлился недолго, и в четвертом году я был назначен капитаном "Энергичного", и мы весьма неплохо провели время. Поэтому я не отчаиваюсь, потому что, если один мир с ненадежным врагом был уже один раз нарушен, то может быть нарушен и другой мир с тем же самым человеком; и наша страна, безусловно, нуждается в защите, прежде всего на море. Итак, – Он снова наполнил свой бокал. – давайте выпьем за то, чтобы списание на берег прошло удачно, и пусть это будет спокойное, мирное и веселое мероприятие, за которым последует короткое, повторяю, очень короткое пребывание на суше.