Жена напрокат

Приходи к закрытию, дорогой!

– Алло! Ремонт?

– Так точно-с.

– У меня сломалась «Эрика».

– Поздравляем. И милости просим. Через три недели унесёте новенькую.

– А нельзя ли унести сегодня? Я в срочной работе по горло.

– Все в том самом по горло. До конца квартала три дня. Но коль такой свербёж, приходи к закрытию, дорогой!

Возвышение в ранг дорогого вселило надежды, и в половине шестого, орудуя предусмотрительно захваченной из дому велосипедной отвёрткой, я снимал подставку из-под «Эрики». У мастера на столе.

Мастер курил и как-то недружелюбно время от времени пускал мрачный, косой взгляд в недра машинки.

Обстоятельно выкурив гаванскую сигару и оказавшись не у дел, мастер тут же нашёл новое занятие по душе.

Задумался минут на десять.

Торопливо, на нервах, – время, время! – кинулся я что-то ещё отвинчивать, чем, к неудовольствию мастера, вывел его из столбнячной задумчивости.

Заразителен не только дурной пример.

Мастер тоже навалился что-то отвинчивать.

Но уже через минуту его снесло с горячей волны. Стал тряпицей с чрезмерным прилежанием протирать верх машинки, ворча про то, что рабочий день безбожно быстрым аллюром закругляется.

У нас произошло разделение.

Мастер сонной мухой ползал по верхам. Протирал пластмассовый верх. С медвежьей силой давил грязным, уже темно-фиолетовым комком очистителя на шрифт, кстати, чистый ещё из дому; давил так, что, казалось, вот-вот моя "Эрика» хрустнет под его слоновьей волосатой десницей.

«Не останови – размолотит ведь! Но как остановишь?»

Мне было до слёз жаль бедную «Эрику», и я, не смея соваться со своим уставом в чужой монастырь, всё же отважился отвести увечье от бедняжки. С молчаливым упрямством первооткрывателя я полез в глубь, отвинчивая всё, что отвинчивалось, стараясь своим энтузиазмом, без слов привлечь внимание мастера к нутру машинки, как бы намекая, давая понять, что гвоздь поломки сидит именно там, в её металлических недрах.

Старшуня не обрывал мою инициативу, аккуратно складывал в кучку винтики-железочки.

Наконец он дал царский знак отойти от стола.

Я отошёл.

Мастер зачем-то отломил кусочек тонкой проволоки, подержал её в щипцах на коротком жёлто-выморочном огне, уронил на пол, но подымать поленился. Или раздумал.

До шести оставалось три минуты.

Мастер со вздохом принялся собирать машинку. И тут случилось странное. В сторонке, где всё лежало с моей машинки, бугрилась ещё горушка деталей, которые, увы, почему-то оказались лишними.

Я разинул рот, аврально готовясь в следующую минуту умереть со смеху, когда мастер начнёт показывать, что машинка работает.

Но когда он начал показывать, я разочарованно захлопнул рот: на заложенный в машинку лист чётко ложились оттиски букв.

– Фирма веники не вяжет, – учтиво констатировал маэстро. – На первый раз с тебя, дорогой, четыре восемьдесят.

Я благодарно сунул пятерку и поспешно выскочил, боясь, что за мной погонятся со сдачей и с квитанцией. Но за мною никто не гнался. Ни с милицией, ни без.

Счастливый, дома я плюхнулся за машинку и оцепенел.

Машинка не печатала!

Давишь на пуговки, буквы на железных кривульках скачут, но до бумаги не доскакивают. Что я… Доскакивать доскакивают, да оттиска не дают.

У мастера на красоту давали, а у меня бастуют? Не иначе. На белом плотном листе – оставил мастер в машинке – напечатал же вот он вон как глазасто: «Прошу проверить воспроизведение». Каким образом?

Утром я снова звонил в мастерскую.

– Рады будем видеть тебя, дорогой, к закрытию! – заключил разговор на сладкой ноте мастер.

Теперь мой визит стоил уже пять восемьдесят.

Пришлось мне лететь к закрытию и в третий раз, чтобы подарить там шесть восемьдесят. Подарить я успел, да машинка преподносила прежние концерты. В мастерской печатала – дома отказывалась наотрез.

Почему?

Профессиональное любопытство пригнало меня в мастерскую и в четвёртый вечер.

Маэстро свойски улыбнулся мне.

Но, обнаружив, что я без «Эрики»-кормилицы, с опаской спросил:

– Или заработала?

– В том-то и дело, что нет! – выпалил я. – По этому случаю я приглашаю тебя в ресторан!

(К той поре я тоже перешёл уже на ты.)

– Это пожалуйста, – солидно, с теплом согласился мастер. – Кварталишко прикрыли монетно. Не грех и с клиентом тесно общнуться в непринуждённой обстановке.

После того как мастер профессионально оприходовал первый гранёный стакан тёщиной смеси, я вкрадчиво спросил:

– Скажи, дорогой, как это получается… У тебя моя машинка работает как часы, а у меня балбесничает?

Крепёжка размягчила моего гостюшку.

Он стал такой слабый, словно муха весной.

Где-то в углу попробовали запеть.

На угол отовсюду зашикали.

– Эй, пьяный комбинат, кончай орать!

Я ждуще смотрел на мастера.

– Всякая работа любит мастера, – кренясь набок, назидательно, с победной меланхолией отвечал он. – Потом… Дело мастера боится… Боится – значит уважает… Вот эта твоя «Эрика» меня боится и печатает, а тебя не боится и не уважает…

– Туману густо подпускаешь. Ну, чего ехать на небо тайгой? Хоть по большому секрету шепни.

Мастер слегка осерчал. Вздулся, как пузырь водяной.

– Это, – пробормотал, – уже шпионаж производственный… И под большим секретом не выдам самый маленький секрет фирмы… Что же, выдай секреты, а сам накройся медным тазиком и ступай по миру с рукой?

На манер попрошайки мастер широко выбросил на край стола медвежью свою лапищу с зажатым в ней тушистым цыплёнком не то под табаком, не то под махоркой.

– Или, – валко наклонился ко мне, – ты думаешь, что мы как врачи?… Если побежал какой по врачам, так до тех степеней ему бегать, пока не откинет лапоточки.

– Оставь параллели, – тоскливо поморщился я.

– И меридиан-ны тож! – давнул он локтем в стол, и стол, сухо всхлипнув, прогнулся. – Ни к чему. Гул-ляй, душ-ша!..

И чем больше градусов принимал этот ломастер, тем всё круче въезжал он в молчаливость, в замкнутость.

«Этот не даст наступить себе на ногу. Не расколется. Будто замок на язык повесил… Никаких секретов мне не высидеть…» – потерянно подумал я и расплатился с официантом.

Шло время.

«Эрика» по-прежнему не работала. Зато мастер увязался сниться мне каждую ночь. Всё звал приходить к закрытию.

И вот однажды, то ли наяву, то ли в мимолётном сне я услышал вещий голос. Голос спросил:

– Ты помнишь, как вызывал жэковского слесаря?

Я помнил.

Быстро он пришёл.

Я тогда даже удивился.

Час был предобеденный, и слесарь прямой наводкой угорело прострелял сразу на кухню. Увидев, что стол был гол, как ладонь, хмыкнул. На лице проступила оскорблённая бледность.

«Сломан кран в ванной, – прошелестел я. – Пойдёмте покажу».

«Удивил! Эка фантазия!.. Да что я эти кранты не видал! И на глаз не надо! Я инструмент не взял…» – и торжествующе удалился. А я пошёл чинить кран.

– А помнишь, как приходил светлячок?

Как не помнить? Это незабываемо.

Брезгливо косясь на шнурок на стене, тот электрик сказал:

"Я его и глядеть не желаю. Покупай новый. Зови меня, приду с корешками. Поставим на океюшки! Вчера раздавило клопа…[71] Пришлось отстрадать вечер в свете решений КПСС? В крутой темноте-то не нравится? А я поставлю новый… Век благодарить будешь!"

Я ахнул.

Что ж это за выключатель, что его надо ставить целой бригадой! Неэлектрик, я взлез на стул, стал смотреть, чего же не хватало в неработающем выключателе. И сразу понял! Прижал спичкой отошедшую клеммочку – выключатель до сей поры преданно служит мне полной верой и правдой.

– А помнишь, как твоего друга из Нижнедевицка шизокрылый таксист около часу мчал с Ленинградского вокзала на Ярославский? Через всю Москву, с пробегом по кольцевой?… А вокзалы стоят стена к стене на одной площади… А помнишь, как ты пришёл с новенькой «Эрикой» из магазина? – допытывался голос.

Я помнил и это.

В магазине «Эрика» работала нормально.

Дома…

Каретка ни с места. И что-то не подпускает буквы к бумаге.

Я в мастерскую. (Той мастерской сейчас уже нет, снесена.)

Мастер толкнул от себя язычок на левом боку машинки. Заработала!

Я спросил, сияя, сколько с меня.

Мастер чисто рассмеялся:

«Чудик! За что? Она ж стояла на фиксаторе. Чтоб при транспортировке каретка не дёргалась туда-сюда… Просто надо было вам дома перевести язычок на себя. Не догадались… Я перевёл. За такой пустяк как можно брать деньги? За что?»

Это было десять лет назад.

– Сейчас мастера наивных вопросов не задают, – грустно сказал голос. – Сейчас они за то дерут наличными.

Разобрался я с фиксатором. Но неужели не разберусь с прочими рычажками?

Самым близким к моему носу был рычажок лентоводителя. Я толкнул его вверх – ни с места. Не идёт вперёд, может, пойдёт вниз?

Я дёрнул книзу.

Хлоп-хлоп по клавишам – музыкалят! Буковки на бумажку летят красивые, сановитые.

Я снова рычажок кверху – «Эрика» снова не печатает.

Своим ходом добежал-таки я до разгадки, почему же баклушничала моя прелестница «Эрика»!

Я не мог не поделиться своим счастьем с мастером.

С порога ору:

– Я знаю, почему баклушничала у меня «Эрика»! Но вам не скажу!

Он засмеялся, не веря мне:

– И правильно! Свои секреты держи в секрете! Меньше говоришь – спокойней спишь!

Он обрадовался мне, как кот свежей сметане, и снова – дуй, не стой! – деловито накинулся раздевать и потрошить мою бедную «Эрику».

Я молча отстранил его.

Нажал книзу переключатель ленты. Застучал по клавишам.

«Эрика» печатала отлично!

Мастер – да из него мастер, как из пивной бутылки кадило! – сражённо отступил на шаг и обморочно пришатнулся к стене. Ничего другого кроме показного обморока ему и не оставалось. У него не было выбора. Он понял, что его секрет и в самом деле раскрыт.

А «Эрика» и не думала ломаться.

Просто я по нечаянности, работая на ней, задел кверху злополучный переключатель. Лента сместилась. «Эрика» перестала печатать.

Мастер уловил, что я в технике круглый долбун во всех трёх измерениях, а потому, чтобы покруглее с меня сорвать, ломал передо мною ремонтную комедь. Желая показать, как машинка работает, он опускал переключатель, а потом, улучив момент, поднимал. Мастер-игрун…

И сколько бы кланялся я ему, одному верховному известно.

А сколько дуриком выщелкнул он у меня капиталу? Ну что же… Зато я получил хороший урок. А хороший урок тоже больших денег стоит. К тому же я сделал глубокое открытие: ничто не даётся нам бесплатно, даже наша собственная глупость.

Однако…

Обо всём этом я напишу. Надо же как-то возвращать «ремонтные» расходы.

Я посмотрел на мастера.

Наш незабвенный Тигрий Львович Зайчиков недвижно подпирал стену, будто примёрз. Он что, и в самом деле ладится откинуть чалки?

Возьмём себя в руки и не заплачем.

Всё равно рабочий день уже кончился.

Вторник, 1 ноября 1983 года.

Начато в 9.45,2, закончено в 13.54,6.