Жизнь лишь одна

Глава 1. Раннее воспитание в древних традициях

Леон Розенберг был восточно-европейским евреем, т. н. “ашкенази”. Несколько слов следует сказать о предках Леона, или хотя бы о самых ближайших из них. Его деда по отцу, Акиву, высоко уважали и ценили в обществе за честность и щедрость характера. За какие-то особые заслуги Император России Николай I наградил деда Леона исключительной привилегией владения землёй, хотя вообще в царской России евреям не разрешалось приобретать землю. У деда Акивы был прекрасный участок земли, но сам он не занимался земледелием. Он поручил управление хозяйством доверенному и опытному эконому, а сам проводил время за изучением Священных Писаний и Талмуда.

Родители матери Леона тоже были уважаемыми гражданами своего общества.

Дед, раввин Йосселе, был известным “ландоном”, т.е., высоко учёным человеком. За свою эрудицию и богобоязненность он был причислен к “элите” знаменитых “тцаддиким”, у которых было несколько тысяч последователей, так называемых “хасидим”.

Леон Розенберг родился 15-го февраля 1875 г. в городе Ополе, нынешней Польше, которая тогда принадлежала к огромной Российской Империи. Он был первородным сыном у отца Елеазара (Лазаря) и матери Гали.

Отца Леона знали как “Реббе Елеазара ха-Кога-на”, т.е. “священника”.

Здесь будет уместно сказать несколько слов о еврейском священстве и о том, как оно соблюдается в Израильском народе сегодня.

Важно подчеркнуть, что оно строго соблюдается по сей день, и сан священника не может быть узурпирован кем попало, т.е., любым раввином или другим духовным лицом. Это служение несут только те, кого синагога признает потомками колена Левия и сынами Аарона (Числа 3:9-10). Многие задают вопрос: “Можно ли сегодня установить священство? Существуют ли родословные, документирующие священническую преемственность?” На это мы должны ответить “нет”, но хотя генеалогических документов нет, преемственность тщательно сохраняется преданием — от отца к сыну, от поколения к поколению. Апостол Павел говорит о некоторых преданиях, которые хранил сам, и об Апостольских преданиях, словах и посланиях, держаться которых советовал церкви (Галатам 1:14; 2 Фессалоникийцам 2:15 и 3:6).

Хотя, согласно словам пророка Осии 3:4, еврейский священник, находящийся вдали от Иерусалима и лишённый Храма, не имел права приносить жертвы и исполнять другие ритуалы, связанные со служением именно в Храме, у священников рассеяния было много обязанностей, помимо ритуала выкупа первенцев. На субботних и праздничных богослужениях им отдавалось предпочтение: только священник мог раскрывать и читать свиток Торы во дни великих праздников и произносить Аароново благословение (Числа 6:24-26). Никто, кроме священника, не мог этого делать, — даже раввин или руководящий молитвами. Это делалось по указанию Бога, данному Моисею в 23-м стихе.

Аароново благословение в рассеянии сопровождается специальной церемонией: священник разувается и после ритуала омовения рук становится перед ковчегом, заменяющим Ковчег Завета в древнем Святилище. В современном ковчеге хранятся свитки Торы (один – два или больше). Священник покрывает голову “таллитом” (молитвенной шалью) и поднимает руки, символизируя крылья херувимов на крышке Ветхозаветного Ковчега — престола Божьей милости во Святая Святых. Определённо сложенными пальцами рук он тоже изображает крылья херувимов.

Произнося благословение, согласно книге Числа 6:24-26б священник останавливается после каждого стиха, давая присутствующим возможность ответить соответствующими молитвами. Главной целью такого ревностного сохранения должности священника в наши дни является создание готовности к служению в Храме, о скором восстановлении которого в Иерусалиме, когда придёт обещанный Мессия, евреи мечтают с незапамятных времён.

Один из раввинов, у которого Леон Розенберг учился в семинарии, обучал исключительно сыновей священников, готовя их к служению в будущем Храме. Этого раввина называли “Хофез Хаим” из-за его крайней набожности и веры в то, что Мессия придёт ещё при его жизни. Эта вера и побуждала его готовить священников к служению в Храме.

У Леона было три “дня рождения”. Его первый и фактический день рождения был 15 февраля, 1875 г. Однако, потому что он был сыном священника, этот день рождения нельзя было зарегистрировать в бюро гражданских регистрации. Его отцу было неловко регистрировать своего первородного сына у светских (языческих) властей. Он базировал своё возражение против этого на стихе в книге Чисел 23:9, где говорится, что Израиль не должен числиться между народами. Под “народами” в Ветхом Завете всегда подразумевались язычники. Израиль сам вёл запись родословных и производил периодические переписи общества.

Второе возражение отца Леона было основано на книге Чисел 1:49: “Только колена Левиина не вноси в перепись и не исчисляй их с сынами Израиля”. И всё же идти против гражданского закона отец Леона не решался и, будучи обязан это сделать, зарегистрировал рождение своего сына 22 апреля, вместо 15. Он не внёс имя сына таким, каким оно было дано ему в синагоге при обрезании, т.е. Исаак Левий, но записал его “Леоном, сыном Лазаря Розенберга”. Эта дата и сделалась официальным днём рождения Леона и была указана на всех его документах в будущем.

Третий “день” рождения пришёл позже, когда Леону было двадцать лет, и он был выпускником раввинской семинарии. Это новое рождение произошло тогда, когда Леон обратился ко Христу и принял Его как своего личного Спасителя и Господа. Оно было тем рождением свыше, о котором Иисус говорил раввину (учителю) Никодиму в Евангелии от Иоанна 3:7: “Должно вам родиться свыше”.

Новая регистрация не отражалась на записях еврейской синагоги, и занесённое туда имя оставалось неизменным. Имя Исаак Левий, данное Леону во время священного обряда введения его в завет Авраама, оставалось тем же. Там он был “Исаак Левий, сын Елеазара священника”.

Фамилии не упоминались тогда в ортодоксальных синагогах. Евреи стеснялись тех светских фамилий, которые гражданские враждебные власти давали им, а синагоги совершенно игнорировали их.

Причиной, почему евреи тогда возражали против светских фамилий, было не только то, что в их истории это было новшеством, но и потому, что, по их мнению, эти фамилии представляли нарушение их религиозных прав, как неравных с неевреями, отделённых от других народов.

Было хорошо известно, что семейные связи в Израиле строго управлялись законом Моисея, гласившим, что Израиль должен быть отдельным народом.

Имена, которые евреи давали своим детям, имели обычно библейское значение и были нераздельно связаны с именем отца. Так велось многие поколения, пока лукавый Австрийский император, пожелавший пополнить свою казну, не издал указ о том, что каждый еврей в его владении обязан купить себе фамилию из предложенных ему сборщиками податей фамилий.

Эти фамилии брались из названий растений, минералов и животных. Вот почему мы так часто встречаем среди евреев фамилии, основанные на таких немецких словах, как кот, собака (пёс), телёнок, корова, вол, медведь, волк, лев, серебро, золото, диамант, камень, кузнец, портной, плотник. Все эти фамилии были, конечно, переведены евреями на “идиш”.

Фамилиями, взятыми от названий растений или их частей, были такие, как “Блюм”, “Баум”, “Цвейг”, “Грюн”, “Розен”. Они нередко сочетались с другими словами, как например, “Бирнбаум” (грушевое дерево) или “Розенберг” (гора роз), или “Розенталь” (долина роз), “Розенфельд” (поле роз) и т.д. Фамилиями, взятыми от животных или минералов были, например, “Вольф” и “Фогель”, “Лёвен”, “Кальб” и “Фукс”, “Зильберштейн” и “Гольдштейн” и т.д.

Однако в синагоге еврейская идентификация оставалась старой, как в Библии: “Моисей, сын Авраама” и “Давид, сын Иессея” и т.д.

Следуя этому правилу, молодой Леон никогда не был известен в синагоге как “Розенберг”. Когда его звали читать место из святой Торы в субботу или во время праздников, его звали по тому имени, которое было дано ему во время обрезания, а именно, “Ицхак бен Елеазар ха-Коган”, то есть, “Исаак, сын Елеазара священника”.

Обряд обрезания строго соблюдается ортодоксальными и даже неортодоксальными евреями во всём мире по сей день. По этому признаку нацисты во время второй мировой войны легко и безошибочно опознавали евреев даже тогда, когда ни внешность, ни фамилия не выдавали их еврейства. На восьмой день после рождения мальчикам обрезают крайнюю плоть по предписанию в книге Бытия 17:9-13. Этот обряд был заветом Бога с Авраамом, и никакой еврей не может рассчитывать на звание потомка Авраама и участника его завета с Богом без совершения над ним обряда обрезания. Во время этой процедуры раввин, или его помощник

“Мохель”, который производил эту операцию, произносит имя ребёнка, говоря: “Имя этого ребёнка в Израиле будет…” и называли имя, которое родители приготовили заранее своему ребёнку. Так было и с маленьким Исааком Левием, сыном Елеазара священника. Согласно раввинской традиции, вся эта церемония была совершена над ним в присутствии молящейся общины.

В строго ортодоксальных раввинских кругах пророка Илию считают хранителем Святого Закона и, веря, что он присутствует на этой церемонии, ставят для него кресло или скамью, которая так и называется “скамья Илии”, по-еврейски “Кисее Шел Элияху”.

Временно на этой скамье обычно сидит раввин в почётной роли держащего ребёнка во время процедуры обрезания. В отсутствии такого раввина, эта почётная роль может быть представлена другому лицу.

Во время процедуры нараспев произносится молитва: “Блажен Ты, наш Господь и Бог, освятивший нас и давший нам заповедь обрезания”. После церемонии отец ребёнка прославляет Бога за дарованную ему привилегию ввести дитя в завет отца Авраама. Собрание отвечает молитвой за ребёнка, “чтобы он возрос и вступил в закон брачного шатра и добрых дел”. Во время помазания произносится другая молитва. Это молитва о пришествии Царя-Мессии, о послании Помазанника во всём Его достоинстве для возвещения Своему рассеянному народу Благой вести примирения.

Кончалась она так: “Всеблагой, пошли нам праведного Первосвященника, Который остаётся удержанным в потаённом месте Неба и сокрытым до тех пор, пока Его яркий, как солнце, и блистающий, как диамант, престол будет приготовлен для Него”.

Во время этой торжественной церемонии отец Леона Елеазар и мать Гали посвящали своего первенца Богу в молитве, прося, чтобы он был “Годель Б’Израэль” — “великий муж среди своего народа”.

Родившись в семье священника, маленький Исаак Левий по велению Бога не подвергался “Пидион ха— бен” — выкупу первенцев. Дети священников освящаются для Бога особенным образом, а все остальные еврейские первенцы подлежат выкупу за пять серебряных сиклей, как предписано в книге Чисел 3:11-13 и 45-50. В этих местах Писания мы читаем, что Бог сказал, что все первенцы принадлежат Ему, потому что они были пощажены в Египте под защитой крови пасхальных агнцев.

Выкуп первенцев должен был совершать священник, признанный таковым всем обществом Израильским. Эта процедура была тогда, и остаётся поныне, торжественной и священной. Когда мальчику исполняется месяц, отец должен представить его священнику. Отец и мать свидетельствуют, что ребёнок их первенец, затем из Священного Писания читается Божье постановление о выкупе первенцев, и отцу задаётся вопрос, готов ли он, согласно Божьему постановлению, уплатить цену выкупа за ребёнка. Отец торжественно отвечает: “Да, я готов исполнить повеление Святого Бога, благословенно имя Его. Я желаю уплатить цену выкупа монетой, которая в обиходе Святилища” (или её современным эквивалентом). На это священник отвечает: “Я беру эти деньги вместо вашего сына. Это его замена. Это цена освобождения. Да войдёт это дитя в жизнь и в Закон страха Господня”.

Маленький Леон начал своё образование с изучения еврейского алфавита и языка. Причиной этому было то, что по традиции первенцы раввинов должны были тоже стать раввинами, и потому их обучение начиналось с изучения священного языка, который по-еврейски назывался “Лашон ха-Кодеш” (Библейским еврейским тогда не пользовались как обиходным).

К трём годам Леон должен был знать первые молитвы по-еврейски, потому что, по преданию раввинов, в этом возрасте Авраам пришёл к познанию живого Бога. Из этого следовало, что религиозное просвещение детей нужно начинать как можно раньше.

Первый класс в еврейской начальной школе считался “закладывающим фундамент”. От того, что учащийся усваивал в нём, зависело продолжение или прекращение его подготовки к раввинскому служению. Как правило, “Меламед Тинокет” (наставник), сознавая преимущество и ответственность закладывающего фундамент в образовании будущих раввинов, относился к своей профессии очень серьёзно, следя за доверенными ему малышами и добиваясь максимума прогресса в выделенный ему короткий срок. Он заботился о каждом ученике индивидуально. В первые несколько дней обучения, внедряя еврейский алфавит, учитель пользовался указкой, обращая внимание на формы букв, пока ученики не усваивали урок. Для достижения успеха в чтении они должны были всегда читать вслух.

Последующее обучение в раввинской семинарии, по-еврейски “Бет ха-Мидраш”, требовало настоящей эрудиции и высоких умственных способностей.

Веря в библейский метод обучения, учитель Леона следовал совету Соломона и не щадил “розги”, потому что её применение служит доказательством любви и не убивает ребёнка (Притчи 13:24). Его “розгой” был ремень, применение которого заставляло малышей слушаться и учиться. Под лозунгом “Вы должны знать” учитель быстрыми темпами и в короткий срок добивался значительных успехов.

Мать Леона с восхищением следила за успехами своего сына и за тем, чтобы он повторял утренние и вечерние молитвы только по-еврейски. Его первой молитвой по утрам была хвала: “Славлю Тебя, живой и вечный Царь, что Ты возвратил мне душу только по Твоей великой милости и обилию верности. Да будет Тебе угодно не допустить, чтобы я даже на минуту впал в Твою немилость”.

Перед сном произносилась другая молитва: “Благословен Ты, Господь наш и Бог, Царь Вселенной, смыкающий дремотой и сном веки моих глаз. Да будет в Твоей воле, о Господь, мой Бог и Бог отцов моих, дать мне спокойно лечь и встать. Да не смущают меня тревожные мысли и неприятные сны, ни злые помыслы, но да будет покой мой совершенным пред Тобою. Облегчи глаза мои, да не усну я сном смертным, ибо Ты, Господи, в славе Своей даёшь свет всему миру, Боже, верный Царь.

Слушай Израиль, наш Бог есть Бог единый. Благословенно имя Его и Царство Его во веки и веки. Во имя Господа, Бога Израилева, пусть будет Ангел Михаил с моей правой стороны, и Ангел Гавриил с моей левой стороны, Уриэль впереди и Рафаэль сзади, а надо мною Божественное Присутствие славы (Шекина) Божьей”.

Родители Леона всеми силами старались помочь своему мальчику в семье получить религиозное образование и познакомить его со всеми ритуалами, церемониями и праздниками. Но прежде всего нужно было усвоить еврейский язык.

Изучать Священное писание и обращаться в молитве к Богу можно было только на еврейском языке. Считая греческий языческим, израильские книжники и переписчики Писания отвергли не только Септуагинту (греческий перевод Священного Писания семидесяти толкователей), но и все другие еврейские религиозные писания, переведённые на этот язык, называя их “апокрифическими” и “недостоверными”.

Религиозные евреи признавали только три перевода, которыми и пользуются по сей день. Это, так называемые, “Таргумим”, написанные на семитском языке, то есть, на арамейском или палестинском диалекте, или их другая версия на сирийском диалекте. Эти два “Тареумим” были произведением Ионафана Бен Узиэля и Ункалета, иудея-прозелита, а третьей признанной версией были “Иерусалимские Таргумим”. (Примечание: окончание слова “Таргумим” говорит о его множественном числе, очевидно, в виду имеется слово “Писания”).

Многие из евреев, бежавших из Иудеи в Александрию и Египет после осады Святой Земли царём Навуходоносором, сделались последователями Филона.

Забыв еврейский, они начали пользоваться греческим языком, и потому им понадобился греческий перевод Священного Писания. Палестинские евреи презирали их за это и прозвали “греками” или “эленос”, т.е. эллинами.

Однако тем из них, кто по возвращении в Палестину восстановили еврейский язык, было разрешено вступать в синагоги на равных правах с другими евреями. Они были теми “греками”, о которых говорится в Новом Завете и которых Апостол Павел встречал в разных местах в синагогах, принимающими участие в богослужениях вместе с другими евреями. Обладая широкими взглядами и терпимостью, они охотно слушали проповеди Евангелия Апостола Павла. Вполне очевидно, что они не были просто греками, которые никогда бы не пришли на богослужение в еврейское место поклонения.

В одежде ортодоксальных евреев есть два предмета, которые обязаны носить все мужчины, от мала до велика. Первая называется “Арба-Канфот” (четыре угла) с кистями (цитцит) из белой и голубой шерсти на каждом углу. Эта своеобразная “рубашка” носится прямо на теле и покрывает грудь и плечи. Её шьют и носят во исполнение Божьего постановления, данного Моисею в книге Чисел 15:37-41. Назначение этой части туалета — напоминать носящему её о верности заповедям и постановлениям Господа.

Раввины превратили эту одежду также в предмет защиты от злых духов.

Вторая, неизменная часть туалета ортодоксального еврея — это “хютель”, (уменьшительное от немецкого “хут”, т.е. “шапочка”), или “ярмулка” (идиш, от русского слова “ермолка” или “скуффья”, тоже мягкая шапочка). Для постоянного ношения “ярмулки” были две причины: во-первых, еврей должен всегда отличаться по своей одежде от других народов и, согласно заповеди, “не ходить путями язычников”. Во-вторых, чтобы отличаться от язычников, которые молятся с непокрытой головой, еврей должен молиться с покрытой. Во 2-й книге Царств 15:30-32 говорится, что покрытие головы также служит знаком траура. Здесь Давид представлен во время траура по причине посягательства на престол и мятежного восстания против отца его сына Авессалома. В контексте говорится, что верные последователи Давида покрыли свои головы, и поэтому нынешние евреи, потерявшие царство и храм, гонимые всеми народами, остаются в трауре до тех пор, пока Бог не восстановит их прежнее положение. На ночь, ради удобства, еврей надевает мягкую белую шапочку.

С самого раннего детства внимание Леона привлекала “мезуза” на дверях его дома и домов всех его еврейских соседей. Её прибивали к дверной раме во исполнение повеления во Второзаконии 6:9: “И напиши их (Божьи заповеди) на косяках дома твоего и на воротах твоих”. В согласии с раввинским толкованием этого повеления, каждый еврейский дом должен иметь на дверной раме своего дома некий “филактер”. Этот “филактер”

назывался “мезуза” и был маленьким, узеньким ящичком, внутри которого хранился пергаментный свиточек с написанным на нём текстом из Второзакония 4-7, начинавшимся словами “Слушай, Израиль” (Шема Израэль). Этот текст был написан чётким почерком аккредитованного писца, “софера”, чтобы священный текст, помещённый в металлическую коробочку, не искажался, и буква “шин” — 27 — (первая буква одного из мистических имён Бога — Эль Шаддай — Всемогущий — виднелась сквозь малюсенькое отверстие “мезузы”. Приготовленная таким образом и освящённая старшим раввином “мезуза” прибивалась к правой дверной раме вертикально на уровне глаз.

Входя и выходя из дома, старые и молодые его жильцы прикасались к “мезузе” и целовали потом палец, которым они прикасались к букве “шин”. Этим жестом они применяли к себе лично слова из Второзакония 28:6: “Благословен ты при входе твоем, и благословен ты при выходе твоем”, и из Псалма 120:8: “Господь будет охранять вхождение твое… отныне и вовек”. Этот обычай практикуется и сегодня всюду, где живут евреи, и особенно в Израиле.

“Мезуза” означает Божью защиту. В одном из самых ранних писаний раввинов, т.н. “махилте”, говорится о помещении “мезузы” на дверной раме в память о крови пасхального агнца, которой евреи мазали косяки своих дверей в Египте в ночь избавления их первородных сыновей от ангела смерти, проходящего по стране. Повторяя имя Господне не менее десяти раз, “мезуза” превратилась у евреев в мистический амулет.

Народные праздники и священные дни были настолько точно предписаны и истолкованы, что они не могли не оставить глубокого следа на впечатлительном сердечке маленького Леона. Раз в году на подоконнике самого большого окна, выходящего на улицу, ставился специальный восьмисвечник, и в течение восьми дней масло в чашечках на его веточках зажигалось по одной чашечке каждый вечер, пока в конце концов не горели все восемь, освещая гостиную ибросая яркую полосу света на улицу. Со временем евреи заменили светильники с чашечками для масла простыми восьмисвечниками. При свете светильника пелись торжественные гимны, особенно, так называемый, “Моуц Цур Иесимети”. Затем читалась история об Антиохе Епифане IV, Селевкидском тиране, осквернившем святой Храм, и о том, как Всемогущий Бог даровал победу ревностным братьям Маккавеям, сыновьям священника Маттафии, которым удалось одержать несколько побед над врагом, а также очистить и заново освятить Храм. Светильник с чашечками для масла (или свечами) напоминал о чуде, которое тогда произошло в Храме, чуде, благодаря которому священники смогли вновь зажечь золотой светильник.

Светильник считался священным, и его нельзя было осквернять исполнением какой-либо работы при свете. Он был предназначен исключительно для служения Богу и памяти о том великом чуде, которое Он совершил в древности для Своего народа, когда Бог указал священникам на запечатанный сосуд, полный священного елея, хранившийся в потаённом месте Святилища. Врагу не удалось найти и осквернить его, но зато после освобождения Храма священники смогли зажечь золотой светильник, который горел непрерывно в течение восьми дней праздника посвящения или обновления. Об этом празднике обновления говорится в Новом Завете, в Евангелии от Иоанна 10:22.

Событие, которое описано в книге Есфирь, было с детства знакомо Леону Розенбергу. Он знал о чудесном избавлении евреев от руки злого Амана, но во дни праздников радовало не древнее избавление, а сам праздник Пурим, полный игр, веселья, танцев и переодевания. Во время этого праздника пелись хвалебные и благодарственные псалмы Богу за дарованную когда-то победу. В память об этом событии люди обменивались подарками, и в знак всеобщей дружбы и радости все евреи по древнему обычаю благотворили бедным, вдовам и сиротам (Книга Есфирь 9:22-23).

Этот день был отделён для празднования наступления весны на полях, за городом, и был особенно любим молодёжью. В этот день вспоминали также о Святой земле и о Святом Иерусалиме, о времени, когда Израильтяне, будучи земледельцами, сеяли, жали и собирали плоды садов и виноградников. Согласно священному Писанию, в утро после Пасхи, самые ранние плоды и первые колоски должны были быть принесены в жертву Богу в храме. С этого дня Израильтяне должны были точно считать дни в течение семи недель до дня жатвы первых плодов, когда они совершали в храме праздник седмиц (недель), по-еврейски “Шавуот” (Исход 34:22).

Сегодня, когда евреи опять могут собирать урожаи в государстве Израиль, этот праздник приобрёл новое значение после веков, когда он был только воспоминанием прошлого.

В день Лаг Б’Омера, или 33-й день, молодёжь совершала далёкие экскурсии за город. Учителя и ученики начальных школ и раввинских семинарий уходили на поля, чтобы играть там в разные игры с помощью самодельных луков и стрел, деревянных пил и т п., символизирующих древние армии израильских царей. Эта затея нравилась угнетённой и презираемой окружающими еврейской молодёжи, поощряя и одобряя её воспоминанием о славном прошлом Израиля.

Еженедельное празднование Ветхозаветной субботы строго соблюдалось в доме Леона Розенберга. Это не был просто день отдыха и поклонения Богу, но и день тесного и тёплого семейного общения. Все приготовления к святой субботе должны были быть закончены до заката солнца. Пища для субботнего стола сохранялась тёплой в специальных, заранее нагретых и герметично закрытых печах до следующего после обеда. Согласно Торе (Исход 16:23 и Числа 15:32), топить печи в субботу не разрешалось. Для субботних завтраков, обедов и ужинов готовилась самая лучшая и вкусная пища, и даже беднейшие из еврейских семей не были исключением из этого правила.

В виде исключения, еврейская замужняя женщина (обычно жена хозяина дома) имела право участвовать в праздновании субботы. Она зажигала субботние свечи. Это было одним из трёх постановлений, касающихся женщин, между тем как мужчины (женатые и холостые) должны были строго соблюдать весь закон, содержащий не менее 613 постановлений о том, что им было можно и что нельзя делать.

Мать Леона Гали обычно посвящала свои свечи задолго до заката солнца, используя самые крупные, чтобы их хватило на весь вечер. Леон любил смотреть, как она делает над ними круги руками, желая дать им своё полное благословение, одновременно молясь Богу о просвещении. Затем она молилась о своей семье и о всём своём народе.

Раввины придавали соблюдению субботы немало мистических значений. Как тогда, так и в наши дни, суббота праздновалась, как “царица” или “невеста”, со специальным порядком поклонения и молитвами. Один гимн, который и сегодня поётся в субботний вечер в синагогах, называется “Леха-Доди”. Он был написан раввином Шеломо Халеви Алкабезом в 1540 г. и был переложен на более чем тысячи мелодий в синагогах и еврейских домах во всём мире. В этом гимне Небесный Отец приглашается приветствовать субботу, как “невесту” или “царицу”.

Возвращаясь с отцом из синагоги, прежде чем ступить через порог дома, Леон ощущал присутствие невидимых святых Ангелов, посланников неба, посланных Богом для участия в праздновании субботы. По тогдашнему обычаю отец и сын приветствовали их пением “Шалом Алейхем”: “Мир вам, Ангелы мира, служебные духи Всевышнего Царя царей. Святый Боже, благослови нас Твоим миром” и т.д.

На почётном месте накрытого по-царски стола ставились два очень важных и многозначительных символа: хлеб и вино. Специальный хлеб выпекался дома или в пекарне из самой лучшей муки. На стол клались два таких хлеба и накрывались белоснежными салфетками. Они представляли два ряда хлебов, т.н. “Лехем ха-паним” — хлебов предложения в древнем святилище, полагаемых пред лицом Божьим каждую субботу (Исход 25:30 и Левит 24:5-9). При хлебе всегда было (и есть) вино, приготовленное из неперебродивших изюмин. Всем этим символам придаётся мистическое значение. Например, один субботний хлеб, “хала”, плетётся в одну косу из трёх полосок теста, но, испечённый, он составляет один хлеб.

Существовал обычай приглашать к субботнему столу странников и бедных, не могущих провести праздник субботы со своими семьями.

Первой церемонией в пятницу с закатом солнца было благословение чаши, “Киддуш”, в котором вспоминается последний акт творения и установления субботы и читалось место Писания из Бытия 2:1-3. Это повторялось мужским составом семьи за каждой едой с поднятием бокала с вином.

После традиционного омовения рук отец поднимал хлебы и благодарил Бога. Затем простой хлеб, приготовленный для еды на ужин, разделялся между членами семьи. Во время еды пелись песни хвалы и воспоминания Иерусалима и Царя Мессии. Приглашённые гости делились своими переживаниями, придавая веселие общему празднованию субботы.

Каждое принятие пищи в субботу освящалось пением “Аткеину Саидата”, представляющим Бога в трёх ипостасях: за первой трапезой, как “Аткина Кадиша”, — “Ветхого днями” (как говорится о Боге в книге Даниила 7:13), за второй, как “Заир Анпин” — “Славу Шекина” — видимую манифестацию Бога, и за третьей трапезой пелась песнь хвалы имени “Ка-хал Тапучин” или “Мелха ха-Машиах” (Царю Мессии).

Третье, последнее, принятие пищи в субботу, так называемое “Шлоа Сеуда”, заканчивалось церемонией “Хавдала” (разделение), потому что после этой еды наступало разделение святой субботы с остальными днями недели. Этому раввины тоже придавали особое мистическое значение, которое строго соблюдалось в семье Леона. Оно было связано с разделением пищи с группой касты, к которой принадлежал отец Леона.

Представители этой группы приносили продукты со своих семейных столов, разделяли пищу друг с другом и слушали рассказы раввинов. Будучи священником, отец Леона тоже произносил речи за этими трапезами. После такой общей трапезы скатерть убиралась со стола и кубок наполнялся до краёв вином для выражения благодарности Богу за обильные благословения словами из Псалма 22:5: “Чаша моя преисполнена”. Стоя с поднятым бокалом в руке, отец Леона произносил слова из Исайи 12:2: “Вот, Бог — спасение мое: уповаю на Него, и не боюсь; ибо Господь — сила моя, и пение мое — Господь; и Он был мне во спасение”. Это благословение произносилось при зажжённой свече, что само по себе тоже имело мистическое значение:

Эта свеча была сплетена из трёх разноцветных полосок парафина: синей, красной и белой. При горении три цвета сливались в один. Маленький Леон чувствовал себя польщённым, когда ему разрешали держать зажжённую свечу “Хавдала”, и ему было приятно смотреть на то, как три цвета сливались в одно яркое пламя.

Как мы уже сказали выше, третье пение за последней субботней трапезой было посвящено Царю Мессии — “Давид Мелха ха-Машиах” и тоже носило мистический характер. Затем отец пел торжественно в минорном тоне гимн “Бене Ха-хло”: “Находящиеся во внутреннем дворе и желающие увидать ‘Заир Анпин’ (Шекина Славу), смотрите на эти символы, как на явление лика Царя”. После этого все пели ещё один гимн, на этот раз в честь пророка Илии, с вопросом к нему: “Скоро ли придёт к нам Мессия, Сын Давидов?” Друзья собирались до полуночи, чтобы попрощаться с “царицей-Субботой” и с “Нешама Етера” — лишней душой. Эти мистики верят, что Бог посылает Своим верным на время субботы добавочную душу для соблюдения этого дня предписанным образом.

Другим приятным временем в праздничном цикле семи еврейских праздников было соблюдение праздника Кущей. В согласии с постановлением в книге Левит 23:42-45, каждый еврей должен был построить себе шалаш для проведения в нём одной недели. Делалось это в память о странствовании Израильтян по пустыне после их избавления из Египта.

Леон охотно присоединялся к отцу и ел в шалаше с большим удовольствием, чем в доме. Шалаш был красиво украшен и служил приятной переменой в обычной обстановке. Последний день этого праздника посвящался прославлению закона — “Симхат Тора” — и был действительно радостным днём для стариков и молодых. Старики радовались, что могли весь год отмечать субботы и читать отрывки из Закона, а когда заканчивалось чтение последнего отрывка, они могли свернуть свиток обратно к началу, к книге Бытия, чтобы потом снова начинать читать святой Закон.

Праздник был всегда с торжественным шествием в синагоги, где свитки Закона вынимались из ковчегов и неслись над толпою у всех на виду. Все присутствующие, от мала до велика, считали честью нести свиток Торы, а маленькие мальчики несли хоругви и транспаранты с горящими свечами на древках. Молитвы произносились нараспев, буквально разыгрывая сцену, когда царь Давид принёс ковчег завета домой (1 Паралипоменон 16:28-29) и танцевал от радости перед ним. Как резко отличался этот праздник от предыдущих — серьёзных и торжественных — Нового Года и Дня Искупления, — сопровождавшихся плачем и постом без всякой гарантии достижения желанных результатов.

Более всех других праздников Леон любил Пасхальную неделю, полную радостного волнения, когда всё в доме переворачивалось вверх дном для тщательной уборки и церемониального омовения. К 14-му числу месяца Нисана весь дом нужно было очистить от присутствия даже самых мелких крошек квасного хлеба, после чего в течение семи дней в доме мог оставаться только пресный хлеб (Исход 12:19-20).

Для этого праздника вся семья должна была надевать новую одежду и обувь, и всё в доме, включая пищу и посуду, было необычным. Из тщательно отобранной пшеничной муки, только на воде и без соли, евреи пекли пресный хлеб “мацот” (мацу). Пшеница для этой муки от дня её уборки с полей и через весь процесс помола охранялась от всяких примесей. Даже вода для теста должна быть родниковой и тоже тщательно охранялась от всяких загрязнений. Всякая, даже микроскопическая, примесь осквернила бы чистоту этого продукта. Эти “мацот” пеклись в специальных печах или пекарнях, где обычно пекли сдобный хлеб, но только после очищения этих печей раскалённым докрасна огнём.

Отец был одет в белоснежную одежду, и на голове у него была вышитая или бархатная ярмулка. На столе перед ним стояла трёхэтажная тарелка с тремя лепёшками пресной мацы, испечённой мужчинами из секты “Хасидим”, строго соблюдавшим все приготовления. Эти, так называемые, “Мацот Шмура” покрывали чистыми салфетками и клали на специальные пасхальные тарелки.

На отдельное специальное блюдо клались другие пять символов: баранья косточка, крутое яйцо, горькие травы (хрен), петрушка и харозет — смесь из крошенного миндаля и других орехов с вином, чтобы было похоже на мокрую глину. Мисочка с солёной водой ставилась в центре этого блюда или перед ним. И все эти символы служили напоминанием о пережитом Израилем в Египте, включая ночь поспешного и чудесного избавления и перехода через солёные воды Чермного Моря.

Причина, почему евреи сегодня не едят пасхального ягнёнка, как когда-то в Египте, а имеют на столе его символ: голенную косточку, кроется в данном во Второзаконии 16:2, 5 и 6 повелении: “И закалай Пасху Господу, Богу твоему, из мелкого и крупного скота на месте, которое изберет Господь, чтобы пребывало там имя Его. Не можешь ты закалать Пасху в котором-нибудь из жилищ твоих, которые Господь, Бог твой, даст тебе; Но только на том месте, которое изберет Господь, Бог твой, чтобы пребывало там имя Его, закалай Пасху вечером, при захождении солнца, в то самое время, в которое ты вышел из Египта”.

Поэтому голенная косточка — это только напоминание, символ Пасхального Агнца. Также яйцо — символ “Корбан Хагига” — обычного праздничного приношения, приносить которое вне Святилища тоже было запрещено Богом.

Эти два мемориальных символа служат только напоминанием и не едятся, как всё другое.

Во время “Седера” (Пасхальной вечери) Леон должен был задать своему отцу четыре вопроса. Хотя обычно еврейским детям не разрешалось задавать вопросы, делая это по предписанию в книге Исход 12:26-27: “Когда скажут вам дети ваши: “Что это за служение?”, Скажите: “Это пасхальная жертва Господу, Который прошёл мимо домов сынов Израилевых в Египте, когда поражал Египтян, и домы наши избавил”. В ответ на эти четыре вопроса, касающиеся всего праздника Пасхи и связанных с ним процедур, отец читал историю о чудесном избавлении Израильского народа и его исходе из страны рабства, Египта.

Леону было бы приятно услыхать всю историю из Слова Божьего в двух-трёх стихах, но раввины предписали рассказывать её с большими подробностями, что было весьма утомительно для маленького мальчика, который был к тому времени голодным и сонным. Но выхода не было, и ему приходилось выслушивать всё до конца, пока маме, наконец, разрешали подавать праздничный ужин.

Одна процедура пасхального вечера всегда пугала Леона. В определённый момент вечери отец вдруг открывал двери, и все поворачивали головы в ожидании появления пророка Илии, для которого в центре праздничного стола был приготовлен бокал вина.34Это была самая многозначительная и торжественная часть Пасхального ужина. Будучи ребёнком, Леон не вполне понимал всего значения этого необыкновенного вечера, но с течением времени эти вещи стали яснее, и он начал видеть, что все символы Пасхального ужина, а особенно последний, в конце, когда открывались двери для пророка Илии, указывали на пришествие Избавителя Израиля — Мессии.

Во все последующие годы, пока мальчик рос и мужал, он помнил слова отца о том, что это особенная ночь: “Это — ночь бдения Господу за изведение их из земли Египетской; эта самая ночь — бдение Господу у всех сынов Израилевых в роды их” (Исход 12:42).

Чувствуя важность этого торжественного обычая, Леон дорожил еврейской традицией, согласно которой по сей день в определённый момент пасхального ужина все ожидают появления Илии, вечноживущего пророка, предвестника Мессии. По сей день принято в честь него наполнять вином специальный кубок — кубок Илии, украшенный резьбой, изображающей разные сцены его жизни, как например, случай, когда он воскресил сына вдовы (3 Царств 17:22), бесстрашно обличил царя Ахава (3 Царств 18:17 и далее) и несколько других. Предание предписывает также, что пока бокал наполнен, двери открываются без страха (не это ли ночь ожидания Господа?), чтобы впустить пророка искупления.

Всё это, и ещё гораздо больше того, сохранялось глубоко в сердце Леона и стало ясным только годы спустя, а пока этот еврейский малыш рос в постоянном страхе перед крестом. Он избегал всяких контактов с христианами. Так называемые “христиане” в окружении Леона не влияли на него положительно и ничем не привлекали к себе. Как правило, живущие вокруг Леона неевреи были враждебно настроены против евреев.

Нееврейские мальчики при встречах толкали и пихали еврейских детей. Из выходящего на улицу окна родительского дома Леон видел огромное распятие, которое для него было символом страха и трепета. В воскресные и праздничные дни, когда крестьяне из окрестных деревень приходили в город, они сперва собирались вокруг распятия на перекрёстке, кланяясь и молясь перед ним нараспев, и горе было тому еврею, который попадался им под ноги в такое время.

Не раз бывало, что по дороге домой из школы Леону приходилось терпеть нападки кого-нибудь из молящихся у распятия. После нескольких таких нападений, он шёл, наконец, со своим горем к родителям, но всегда получал один и тот же ответ: “Дитя, мы ничего не можем сделать. Мы евреи в изгнании и находимся в руках необрезанных. Язычники всегда преследовали евреев, потому что мы другие и верим в живого Бога”. И тогда родители начинали рассказывать Леону о крестоносцах, гонениях и мученичестве, и о диких легендах и неправдах о евреях, распространяемых повсюду, вроде того, что “на свою Пасху евреи примешивают в мацу кровь христиан” или “ловят нееврейских детей для жертвоприношений”. В результате этих злостных слухов многие евреи гибли в погромах именно во время праздника христианской Пасхи.

Сердечко Леона ныло от страха и боли от этих рассказов, потому что он знал, что пасхальный хлеб приготовлялся со щепетильной заботой именно о чистоте ингредиентов теста. Он знал о том, каким строгим был закон в отношении употребления в пищу любого вида крови (Левит 7:26-37 и 17:10-14). Когда он спросил: “За что другие народы так преследуют евреев?”, он так и не получил исчерпывающего ответа, но его предупредили, чтобы он держался подальше от распятия у дороги и от христиан.

Уроки, которым Леон был так прилежно посвящён, были утомительными.

Будучи мальчиком живым и подвижным, он ощущал потребность хотя бы в малой доле свободы. Монотонность сидения в душном классе иногда удручала его. Слишком мало было времени для того, чтобы “подышать свободно”, — говорили мальчики, соученики Леона. Праздники тоже не были похожи на каникулы. Богослужения в синагоге с монотонными, нараспев, длинными молитвами требовали много времени. Единственным, что доставляло удовольствие, была праздничная пища, приготовленная ласковыми руками матери Леона и принимаемая в тесном семейном кругу.

Но между едой и долгими службами в синагоге по субботам были ещё другие религиозные праздники и занятия, вроде заучивания наизусть Псалмов, изучение “Пирке Абот” (афоризмов отцов), книги “Песни Песней” в Библии и обязательное, частое посещение родственников.

Однажды что-то случилось с учителем, и занятия прекратились на весь остаток дня. Вместе с другими, такими же живыми, как он, мальчиками Леон решил использовать свободное время на шалости. В числе разных игр, в которые они обычно играли, была игра, называемая “лошадиные гонки”. Трое ребят взялись за руки и помчались через улицу наперегонки с тремя другими ребятами, но по пути слепо, со всего разгона, налетели на старушку, сбив её с ног и поранив. Об этом неприятном происшествии было доложено директору школы. В острастку другим учитель назначил суровое наказание Леону как зачинщику-проказнику. Его переодели в “гусара”, закатили одежду до плеч, как солдатский мешок, а на голову надели шапку из картона. В таком виде он должен был пройти “сквозь строй”, а его соученики “не щадили розги”. Но хотя это доставляло им большое удовольствие, позже они все тоже получили свою порцию наказания.

Вообще детство Леона не было светлым и радостным. Не было времени для беззаботных игр и развлечений, свойственных нееврейским мальчикам его возраста. С самого раннего детства бремя раввинского закона легло на его тщедушные плечики. Слова из Осии9:1 “Не радуйся, Израиль,… как другие народы…” не исключали детей. Леон воспитывался буквально “в страхе Господнем”, т.е., не в смысле благоговения перед Ним, а именно в страхе перед Ним.

Приготовительные занятия по еврейскому языку должны были двигаться с огромной быстротой. Первый этап был пройден Леоном в рекордный срок, и он научился бегло читать по-еврейски. Он был переведён на высший курс и стал студентом Святой Торы (Пятикнижия Моисея). Леон считался смышлёным учеником с хорошо развитыми умственными способностями, так что на этом уровне он избежал ударов учительской плётки.

Изучение Библии не начиналось с первой её книги, Бытия, но с третьей книги, Левит, так называемой “Тора Коханим”. Делалось это для того, чтобы Леон сперва познакомился со служением священников, каким оно практиковалось когда-то во святилище.

Родители и деды радостно ожидали начала этого курса, да и сам Леон был доволен собой. В его честь был устроен домашний праздник с приглашением друзей и преподнесением подарков за прошлые успехи.

Похвала и поощрение стимулировали гордость в сердце “героя” дня и повышали рвение для дальнейших состязаний с мальчиками средней школы.

Амбиции учителей в подталкивании Леона на постоянный прогресс в занятиях действительно оправдались.

Итак, Леон должен был проводить в школе все часы, с самого раннего утра и до позднего вечера. Еда приносилась или присылалась в школу.

Света и вентиляции не хватало. Для вечерних часов родители снабжали учителей свечами, которые в то время были сальными, что в общем-то было выгодно усталым мальчикам, которые всеми силами старались укоротить срок их горения. Иногда они подсыпали в них немного песку вокруг фитиля, и свеча начинала капать, а иногда придумывали что-нибудь другое.

Воспоминания о тех первых годах учёбы, о холодных и даже морозных днях, долгих зимних вечерах с бураном за окном на обледенелых улицах, навсегда остались в памяти Леона.

Учителя были особенно строги в своих требованиях к Леону в области заучивания наизусть. Зубрёжке, казалось, не было конца. Они нередко говорили: “Никто не знает, что может случиться с нашим народом в окружении врагов. Они могут опять запретить изучение священных книг, как уже не раз бывало в прошлом, так что необходимо заучивать их наизусть, чтобы Израиль не забыл Божий Закон”.

Отец Леона, Елеазар, был очень строгим к себе и аскетичным, что у еврейских священников было признаком благочестия. Он принимал всё всерьёз. В жизни своего первенца он не терпел упущений, на которые другие родители могли бы и не обратить внимания. Он всегда подчёркивал важность уважения к себе, говоря: “Никогда не забывай, чей ты сын, и того высокого призвания, которому ты себя посвятил”. Такие постоянные напоминания не всегда были приятными, но были предупредительными мерами, и в будущем Леон не раз оценил строгость своего отца.

Мать Леона, Гали, в противовес строгости отца, была мягкой, снисходительной и ласковой к своему любимцу. Когда отец бывал слишком строг, она с огромным тактом выступала в роли “ангела хранителя” своего малыша, и это успокаивало и утешало Леона. Влияние матери было очень сильным в жизни мальчика. Она помогала ему во всём, чтобы он глубоко познал духовные вещи и всё, что связано со Священным Писанием.

После Леона в семье родилось ещё пятеро детей — три мальчика и две девочки, но один мальчик умер очень рано.

Курение заразительно среди еврейской молодёжи всех классов. Они учились ему от своих отцов и дедов и даже от учителей и раввинов, которые курили не только дома, но и в синагогах. В раввинских семинариях студенты видели, как их деканы курили папиросы или трубки.

И даже знаменитые “Тцаддиким” занимались тем же. Не удивительно, что еврейский народ рано в жизни делался рабом этой гнусной привычки.

Леон тоже соблазнялся начать курить, потому что хотел стать “взрослым мужчиной”. Товарищи по школе внушали ему, что он не будет “мужчиной”, пока не начнёт курить. Он завидовал тем ребятам, которые быстро научились втягивать дым в лёгкие, а потом выпускать его через ноздри или рот, да ещё кольцами! Но как только он сам впервые попробовал сделать то же самое, он позеленел, и его ужасно затошнило. Отбросив сигарету подальше от себя, Леон никогда больше во всю свою жизнь не прикасался к табаку.

Глава 2. Больше обязанностей, опасений и вопросов

Важной вехой на пути Леона был день, когда он в тринадцать лет, как все другие еврейские мальчики, стал “сыном Заповедей” и начал сам исполнять свой религиозный долг и обязанности. Обрезание, которому подвергаются все еврейские мальчики, даруют им только привилегию вступления в Завет Авраама, в который Бог вступил с патриархом задолго до появления Закона.

В виду того, что обязанности по отношению к Божиим заповедям весьма важны, Леону естественно пришлось пройти соответствующую подготовку, чтобы, закончив нужный курс наставлений, он мог сам с личной убеждённостью признать авторитет Святой Торы.

Тринадцатилетний возраст, установленный раввинами, как возраст духовной зрелости, соответствует числу статей (13) в религиозном кредо, красноречиво выраженном Даниилом Бен Иудой, римским поэтом в поэме “Ягдал”. Эта поэма была переложена в нескольких вариантах на музыку и сделалась одним из благороднейших гимнов в литургии синагог.

Став “Бар Мицва” (сыном Заповедей), Леон получил филактерии (тефилин) для надевания каждое утро перед утренней молитвой. Филактерии видимо свидетельствовали о том, что он “привязан” к Закону. Вступив в синагогу, он был включён в число “Миниан” в поклонении собрания, в котором никогда не должно было быть менее десяти человек. Раввины объяснили это число тем, что когда Авраам умолял Бога о пощаде Содома, в нём должны были быть хотя бы десять праведников (Бытие 18:32).

Основываясь на этом месте Писания, еврейские общины поддерживают десять старцев для постоянного присутствия в синагоге.

Библия ничего не говорит о филактериях, но раввины, подчёркивая букву Второзакония 6:8, истолковали её по-своему: “И навяжи их (слова) в знак на руку твою, и да будут они повязкою над глазами твоими”, что просто значило: “Помни Божий Закон постоянно и поступай по нему”.

Для воплощения своего толкования раввины изобрели две малюсенькие коробочки (2x4 квадратных дюйма), сделанные из кожи чистого животного.

Коробочки делятся внутри на четыре пазухи, в которые кладутся четыре места Писания: Второзаконие 6:4-7 и 11:13-21, Исход 13:2-10 и 11-16.

Другой почтенный раввин, по имени Яков Бен Меир (Там), посоветовал поместить места Писания в обратном порядке, поэтому раввины надевают обе коробочки.

Написанные на пергаменте “софером” (книжником), эти места Писания запечатываются в пазухах коробочек, и рядовой еврей даже не знает их содержания. Коробочки привязываются кожаными ремнями по одной на лоб и наверх левой руки ближе к сердцу. Та, что на лбу, носит первую букву “Шин” от “Шаддай” (Всемогущий). Узел ремней “Ретсуа”, которым прикрепляются филактерии, делается в виде двух других букв тех же атрибутов Бога. Ремень, которым семь раз обвязывается левая рука, символизирует слова из Второзакония 4:4: “А вы, прилепившиеся к Господу, Богу вашему, живы все доныне”. Тот же ремень обматывается три раза вокруг среднего пальца, причём каждый раз нараспев повторяются слова: “И обручу тебя Мне навек, и обручу тебя Мне в правде и суде, в благости и милосердии” (Осия 2:19).

Когда Леон стал “Бар Мицва” (сыном Заповедей), его позвали читать Тору в первую же субботу, что считалось огромной честью. Перед началом чтения он произнёс благословение: “Благословен Ты, Боже, за то, что избрал нас из других народов и дал нам заповеди. Благословен Ты, наш Бог и Даятель истинной Торы”. В конце чтения он произнёс другое благословение: “Благословен Ты, Иегова, Бог наш, давший нам истинную Тору, и насадивший среди нас вечную жизнь”.

При полученных привилегиях, Леон вполне сознавал всю ответственность перед Богом и народом. Грехи, за которые до этого отвечал его отец, теперь зачитывались ему. Навсегда незабываемыми остались слова отца, произнесённые перед развёрнутой Торой: “Благодарю Тебя, Боже, за то, что Ты освободил меня от ответственности за грехи моего сына”.

После этих слов отца Леон произнёс молитву: “Боже мой и моих отцов, в этот торжественный, священный день, отмечающий мой переход из отрочества в мужество, я смиренно поднимаю свой взор к Тебе и заявляю со всей искренностью и правдивостью, что отныне буду соблюдать Твои Заповеди и понесу полную ответственность за свои поступки в отношении Тебя. В раннем младенчестве я был введён в Твой завет с Израилем, а сегодня я снова вступаю в члены Твоего избранного собрания, как его активный и ответственный член, чтобы всегда и перед всем народом провозглашать Твоё святое имя”.

Этот день праздновался особенным образом в кругу родных и друзей.

Снова Леона осыпали подарками за его Талмудскую речь, т.н. “Дераша”.

Речи некоторых раввинов на этом празднике подчёркивали важность религиозной зрелости, и торжественность такой ответственности ещё больше отягощала сердце молодого Леона. Он прекрасно знал, что помимо 613 Библейских заповедей (мицвот), содержащихся в Торе по подсчётам раввинов, были ещё их, раввинские, бесчисленные предписания и постановления, которые тоже нужно было строго и тщательно соблюдать, потому что у них они ставились выше заповедей Торы.

То бремя, то тяжкое иго, которое было возложено на плечи Леона, может быть вполне оценено и понято только теми, кто сам принадлежал к той же линии, тому же священническому роду. Жить по предписанным стандартам было просто невозможно. Даже молитва, хотя и считалась насущно важной, была тоже бременем. В будние дни нужно было обязательно трижды в день — утром, в обед и вечером — читать длинные молитвы из молитвенников.

Но ещё длиннее были молитвы в субботу и в праздники, не говоря уже о торжественных периодах покаяния, так называемых “Ямам Нороим”, включавших “Рош Хашана” и “Йом Капур” (Новый Год и День Искупления).

Будучи религиозным евреем, Леон благоговейно повторял ежедневно своё кредо с исповедями веры в пришествие Избавителя Мессии: “Верую полною верою в пришествие Мессии. Если Он и замедлит, я, тем не менее, буду ежедневно ожидать Его пришествия”.

Помимо ежедневных молитв, Леон был обязан чтить Бога сотнями благословений в день, произнося так называемые “Меах Берахот”.

Короткое благословение он должен был знать наизусть про запас, чтобы быть готовым к любому случаю. Для питья воды и принятия в пищу какого-нибудь фрукта, было два разных благословения.

Также и для обычных и необычных, приятных и неприятных случаев жизни, при громе и молнии, буре или аварии и т.д. были разные благословения.

Молитва считалась также заменой жертвоприношения, которого ни один еврей не мог приносить вне святилища. Поэтому вместо жертвы он говорил: “Да будет слово уст моих приемлемым для Тебя, наш Бог, будто я действительно принёс всесожжение, жертву за грех” и т.д. Это было основано на словах пророка Осии 14:3: “Возьмите с собою молитвенные слова и обратитесь к Господу; говорите Ему: ‘отними всякое беззаконие и прими во благо, и мы принесём жертву уст наших”.

Леон Исаак относился очень серьёзно к ежедневным молитвам, в которых подчёркивал исповедание грехов и злых наклонностей (Йецер ха-Рах), бия себя в грудь и выразительно произнося каждый написанный грех, хотя бы он даже никогда не совершал его. Единственным светлым пятном во всем этом религиозном упражнении и повторении молитв были места Писания, которые говорили о пришествии Мессии, восстановлении Иерусалима и Храма и возвращении на святую Землю.

Леон любил петь песни Сиона и повторять “Шемонэ Эсрэ” (восемнадцать благословений): “Воструби великой трубою о нашем избавлении и освобождении. Подними знамя для сбора нас из изгнания. Собери нас со всех концов земли и приведи в нашу землю; возврати в город, город Иерусалим, для жизни нас в нём, как Ты обещал. Отстрой его в наши дни, как вечное строение, и утверди престол Давида, раба Твоего. Ускорь расцвет потомка Давида, Раба Твоего, и да будет рог Его возвышен Твоим спасением, потому что мы взываем к Твоему спасению весь день и надеемся на избавление”.

Однако все эти религиозные обряды и молитвы не приносили Леону удовлетворения. Большинство из них вызывали сожаление, покаяние, плач над разрушением Святилища и удалением из него “Шекина-Славы” из-за грехов народа. Сильное впечатление производили на Леона ночные молитвы-вопли отца: “Горе мне, потому что Храм наш опустошён и Святая Тора сожжена со Святилищем. Горе мне из-за убиения праведных мучеников, из-за того, что Его великое Имя и святые Заповеди были в поношении. Горе мне ради страданий во всех поколениях, ради поражения благочестивых отцов и матерей, пророков и праведников, тех, кто в раю.

Горе мне из-за страданий Мессии, потому что наши грехи причинили их и наши преступления отодвинули время искупления нашего. Наши беззакония удерживают от нас благо. Горе детям, которых прогнали от Отцовского стола. Хотя прошли века со времени разрушения Храма, я считаю, что это было в мои дни”.

Согласно постановления столпов древней раввинской власти относительно изучения священного Писания, Леон, как студент раввинской науки, был обязан отдавать треть своего времени на изучение “Мишны” (самого раннего раввинского комментария), одну треть на изучение “Гемары”, включая “Халаха” и “Агада” (Талмудская классика) и одну на изучение Библии. Эта литература настолько обширна и глубока, что раввины называют её “Ям ха-Талмуд” (Талмудский океан). Леон был брошен в этот бушующий океан по причине поставленной перед ним цели стать хорошо эрудированным и учёным во всех строгих правилах и ритуалах. Все эти занятия должны были вестись на подлинных языках: Библия на древнееврейском, Таргумим на арамейском, а книги Талмуда на халдейском.

Учившие Леона Талмуду были очень ревностными, старой школы, и ему было нелегко удовлетворить их амбиции, но прогресс должен быть во что бы то ни стало. Каждую субботу после обеда отец экзаменовал сына, а в его отсутствии — какой-нибудь назначенный заместитель. Леону нужно было удовлетворять все прихоти и фантазии экзаменаторов и терпеть их софистику в вопросах и испытаниях. Пронизывающее око честолюбивых учителей следило за каждой процедурой во время этих испытаний, и горе тому ученику, который на чём-нибудь споткнётся. Помимо упрёков, на него оказывался ещё более интенсивный нажим.

Один экзамен Леон помнил всю жизнь. Ему пришлось предстать перед старым и очень известным раввином Шмуэлем. Этот милый старик забыл, что перед ним стоит по сути мальчишка, и ожидал от него ответов на все свои вопросы. Учитель, в чьём присутствии вёлся экзамен, чувствовал себя униженным, потому что ученик не оправдывал ожиданий. На следующей неделе он возложил ещё более тяжёлое бремя на плечи Леона.

Для того, чтобы буквально исполнить слова из Писания “Рассуждай о нём (законе) день и ночь”, Леон должен был начинать свои занятия ещё на заре, когда ночь и день сливались в одно целое. Так как вставать так рано молодым людям всегда нелегко, Леон договаривался каждый месяц с ночными сторожами, прося будить его ещё до рассвета, но чтобы не беспокоить родителей, он придумал трюк: сторож тянул за верёвочку, один конец которой был привязан к большому пальцу ноги Леона, а другой вёл наружу за окно дома. Этот метод срабатывал, и Леон мог тихонько покидать дом и не опаздывать на свои занятия.

В своём рассеянии далеко от родной земли, которая была базой для исполнения его религиозных обязанностей, еврей не обладает средствами соблюдения заповедей, как это предписано в Законе. С тех пор, как разрушен Храм, он впал в полную зависимость от своих раввинов и их толкований Священного Писания. От данного Моисею Божественного Закона осталась только оболочка, но и та начинена раввинской “начинкой” из всяких суеверий. О таком почитании Господь сказал через пророка Исайю: “Сердце же его далеко отстоит от Меня, и благоговение их предо Мною есть изучение заповедей человеческих” (Исайя 29:13). Об этом жалком духовном состоянии сожалел от имени Бога и другой пророк: “Два зла сделал народ Мой: Меня, источник воды живой, оставили и высекли себе водоёмы разбитые, которые не могут держать воды” (Иеремия 2:13).

Вместо Божией праведности, укоренилась само-праведность, предания и суеверия, и вместо Божественной истины, вместо любви к Богу и благоговения перед Ним — рабство и страх перед Богом и перед смертью и жизнью. В результате появился страх перед мертвецами и всякого рода духами. Суеверие преобладает по сей день главным образом среди раввинских ортодоксальных евреев.

Эти страхи и опасения обуревают ум и сердце особенно под вечер и ночью. Синагоги вызывают сердечный трепет у всех, кто проходит мимо них в полночь или в предрассветные часы. Множество рассказов о духах и привидениях связаны именно с синагогами, словно души умерших, которые при жизни пренебрегали своей религиозной жизнью, собираются здесь по ночам на молитвенные собрания и для исполнения обрядов и церемоний.

Суеверное поверье говорит, что в случае, если число этих мертвецов не достигнет десяти, нужного числа для общей молитвы и чтения Свитков Торы, они могут причинить внезапную смерть прохожему просто ради того, чтобы получить нужное число душ в своём собрании. Это особенно угрожает священнику, чьё присутствие незаменимо при чтении Свитка перед собравшимися духами.

Будучи молодым священником, Леон всегда с трепетом проходил мимо синагоги в ночные часы. Для предохранения его от возможного убийства дед посоветовал применять на пути домой одну кабалистическую формулу и повторять Псалмы 91 и 106:13-14. Другим видом защиты по совету того же деда был застеклённый пятисторонний фонарь с нарисованной на каждом стекле звездой Давида.

Укоренившись в раввинской науке, Леон мог позволить себе, наконец, заняться светским образованием. В раввинской школе умственные способности и прилежание помогали ему идти в ногу с остальным классом не только по религиозным предметам, но способствовали успешному усвоению других наук. Леон любил географию, историю и физику и был весьма увлечён иностранными языками. Естественно, такие занятия требовали жертв и отказа от чего-то другого, особенно от драгоценного сна, и так уже сокращённого до минимума. Слова “упорный труд” сделались девизом Леона.

Раввины прекрасно знали, почему они запрещали задавать некоторые вопросы на Библейские темы. Чем больше еврей старался исполнить церемониальный закон, предписанный в Ветхом Завете, тем больше возникало у него вопросов и трудностей и тем меньше было духовного удовлетворения. Церемониальные суррогаты истины становились в их жизни всё более бессмысленными и пустыми. Ревность по Богу, желание угодить Ему умножением количества молитв, постов, добрых дел и многими другими путями оставляли душу голодной и её жажду не утолённой. Вся еврейская религия основана на прошлой славе и совершенно лишена того, что могло бы облегчить душевные муки сегодня. Бедные религиозные евреи были лишены сути своей мессианской надежды.

Всё это множество неотвеченных вопросов начало беспокоить Леона. Среди них были такие: “Почему все без исключения евреи должны страдать как нация? Не должны ли праведные “Тцадиким” и “Хасидим” быть исключены из общего страдания? Наш народ, в своём большинстве, в сравнении с периодом пророков и храма, более верен Богу, чем когда-либо раньше. В Израиле нет настоящего идолопоклонства. Почему же нынешнее рассеяние длится дольше, чем все прежние?”

Эти и другие вопросы мучили Леона, потому что он не находил на них ответов ни у раввинов, ни у отца, ни в доступной ему раввинской литературе. Единственной причиной такого длительного рассеяния в ответах раввинов было: “Мы согрешили против Бога, и Он ждёт, пока мы станем лучшими евреями”. Это часто повторяется в общих молитвах, “Унипней ха-лусину”, во время торжественных праздников Нового Года (Рош Хашана) и Дня Искупления (Судного Дня — Йом Кипур).

Однажды друг Леона по семинарии, некий Б., открыл ему свою тайну, что он читает труды “Кури”, т.н. “Мор Иерохим” и другие философские книги, которые открывают ему глаза на разные аспекты религии и дают больше удовлетворения душе. Он пригласил Леона присоединиться к нему и предложил вместе изучать книги пророков.

Хотя с одной стороны можно было понять, почему некоторые столпы ортодоксального еврейства требовали сторониться упомянутых книг, которые они за “иной характер” называли “Сфорим Хитцоним”, Леон не мог понять, почему нужно было пренебрегать так-же и пророческими книгами.

Он знал об указе не размышлять над ними, потому что они притягивают, к. чему раввин Соломон бен Итцхак Раши прибавил слово минут — еврейское сокращение слов, означающих, что такие рассуждения влекут к принятию веры в Иисуса из Назарета, но он не знал, что именно в них притягивает, и если они часть Божьего Слова, он был обязан познакомиться с ними поближе.

Зная о благочестивом и благодушном характере своего друга и его глубоком знании Талмуда, Леон, в конце концов, присоединился к занятиям с ним и раскрыл для себя широкое поле с необъятным простором для мысли. Вскоре он втянулся в пророческие книги и их мессианские предсказания, которые наводнили его голову массой новых вопросов.

Один из учителей Леона по нерелигиозным предметам нашёл в нём интересного собеседника и сделал его своим другом. Всё чаще и чаще он говорил о современных идеях и более продуктивном и полезном будущем, чем профессия ортодоксального раввина. Однако неизвестно почему он так и не посоветовал Леону ничего конкретного. Когда учитель уехал, с первой почтой от него пришла странная книжка на еврейском языке в очень красивом переплёте. В приложенной записочке учитель советовал Леону тайно прочитать книжку и никому не говорить о том, что он её читал. Никаких других объяснений не давалось.

Книжечка называлась “Брит Хадаша” — Новый завет. Он был действительно новым для Леона. Читая первую страницу, он недоумевал о секретности, о которой предупреждал его учитель, не понимая, для чего нужна была такая осторожность. Слова “Авраам родил Исаака и Исаак родил Иакова” были старой знакомой с детства историей. Решив, что его друг учитель разыгрывает его, подсунув ему религиозную книгу, Леон пошёл к своему другу Б. и показал её ему. Хорошо начитанному Б., эта книга тоже показалась загадкой, и он оставил её без внимания. В те дни настоящее имя Христа не произносилось евреями вслух и не упоминалось в раввинской литературе. Отдельные брошюры иногда упоминали “Ишу”, употребляя более кощунственное название “Толи” (повешенный). Новый Завет никогда не распространялся среди евреев, и поэтому понятно, почему ни название книги, ни её начало ничего им не говорили.

Любопытство Леона к новой, полученной от друга-учителя книге и совету хранить её в секрете, возрастало с каждым днём. Книга стала своего рода “запретным плодом”. Когда он открывал её страницы, чтобы тут и там взглянуть на них, его внимание привлекли слова в пятой главе Послания Апостола Павла к Римлянам, странные слова, поразившие его как удар молнии: “оправдание верою”, “мир с Богом”, “доступ к благодати”, “радость”, “надежда”, “слава”. Сделав это открытие, Леон помчался стремглав к своему другу Б. Совместное чтение восьмой главы Послания к Римлянам открыло новый, неведомый мир и вызвало бурю противоречий в душе. Как совсем по-другому всё это звучало, чем талмудское учение раввинов! Содержание этой интересной и новой книги возбудило желание продолжать её изучение. Внезапно Леон понял, почему с этой книгой обращались с такой осторожностью, и решил уделить один поздний час в неделю для её изучения. Из седьмой главы он узнал, что автор пишет к тем, кто изучал и знал Тору, тем, кому она известна на еврейском языке, потому что он пишет: “…ибо говорю знающим закон” (Римлянам 7:1).

Вскоре по всему городку поползли слухи, что самая ужасная книга о “Толи” ходит по рукам среди раввинской молодёжи. Старший раввин С. издал указ для провозглашения во всех синагогах и талмудских школах, требующий немедленной отдачи ему опасной книги, которую он назвал “Трейфе Поссул”. Леон догадывался, что речь идёт о его книге и не понимал, каким образом раввины узнали о ней. Так как название книги не упоминалось в указе и никаких других признаков её не было названо, Леон ожидал дальнейшего развития событий. Однако проходили дни, и никто не откликался на воззвание старшего раввина. Тогда он повторил своё воззвание с большей настойчивостью и добавил, что он уверен, что те, кто будут читать эту книгу, впадут в “шмад” (слово, которым называли обманщиков и язычников).

Весь город повергся в панику. Раввин требовал принести к нему все “Сфирим Китсоним” (книги, не имеющие применения у раввинов). Некоторые родители, не разбираясь в этом вопросе, приносили ему раввинские и другие школьные книги, но той книги, которую он искал, не было среди них.

Когда его спросили, откуда он узнал о том, что книга есть среди молодёжи, раввин ответил, что он получил письмо о том, что самая опасная книга, которой пользуются “Мешамудим”, была прислана одному из юношей общины, но он не знал в точности, как называется книга и кому она была прислана.

Теперь Леон и его друг Б. знали вне всякого сомнения, что книга, которую искал раввин и весь городок, была у них в руках. Отдать её раввину было не так-то просто, потому что это было бы равносильно добровольной отдаче себя на всеобщий позор. Уничтожить книгу — означало бы нагнетание, охватившей многих жителей городка, паники, а послать её раввину по почте — было бы трусостью.

Раввин пригрозил, что если заклятая книга не будет сдана ему, гнев Божий посетит всю общину, а беременные и молодые матери, и дети погибнут. “Я не успокоюсь до тех пор, — сказал он, — пока книга не будет уничтожена у меня на глазах”.

Так как ничего больше нельзя было сделать для успокоения плачущих матерей, растерянных отцов и возмущённых ревностных раввинов и старшин общины, Леон и его друг Б. решили отнести раввину книжку и рассказать ему, каким образом она попала им в руки и что её содержание всё ещё чуждо им, хотя они “немножечко” и почитали её.

Исполнив своё намерение, Леон и его друг попали ещё в большую беду. Им не дали шанса объясниться и оправдаться. В своей ярости раввин приказал немедленно швырнуть книгу в огонь, не позволяя никому прикасаться к ней, дабы не оскверниться. Он велел бросить книгу в пламя под чтение слов из Второзакония 13:5 “И так истреби зло из среды себя”.Б. попытался спасти красивую обложку книги и хотел вырвать страницы из неё, но прислужник раввина дал ему звонкую затрещину, и вся книга полетела в огонь. О победе над книгой было немедленно объявлено во всех синагогах, но волнение продолжалось, потому что владельцы книги оставались всё ещё членами общины. Против Леона и его друга Б. поднялась неописуемая буря гонений, которая долго не стихала.

Несмотря на большое уважение к родителям Леона, голосованием собрания было решено исключить его из “Штебель” — специального зала для богослужений благочестивых хасидов, — членами которой были Леон и его отец. Совершённый Леоном грех считался позором всему племени. Никто из тех, кто помог бы Леону в любом другом случае, не решился заступиться за него теперь, хотя все любили его. Но вдруг произошло нечто неожиданное. В одну из суббот, когда община собралась на богослужение, в синагогу пришла группа молодых евреев из другой касты и потребовала отмены наказания, заявив: “Мы не уйдём отсюда и не позволим вам вынуть свиток Торы для чтения до тех пор, пока вы не восстановите членство сыну Елеазара, священника”.

Вожак группы, человек влиятельный, добился успеха в этом деле, и членство Леона было восстановлено. Отец и сын могли опять быть вместе в синагоге и специальном зале хасидов.

Тем не менее, более ревностные знатоки раввинской науки продолжали выступать против Леона и его друга Б., и оба должны были терпеть унижения, упрёки и гонения.

Упавший на семью позор причинил немало страданий матери Леона, которая, несмотря ни на что, осталась преданной своему первенцу, сыну её надежды, что для него было огромным утешением. К великому удивлению Леона, обличение отца по возвращении домой оказалось не таким строгим, как он ожидал. Он отнёсся весьма мудро и благосклонно к эпизоду с книгой и не придавал ему слишком много значения. Его возмущение и протест были направлены против тех, кто посмел так унизить его, отца, своим несправедливым осуждением сына. Со стороны отца это было мудро, и Леон был действительно благодарен ему за это.

Ради безопасности сына отец решил переехать в другой город. Перевозя всю семью, он не только увозил Леона из создавшейся обстановки, но и устраивал новое гнездо для всех своих домочадцев. На новом месте Леону было легче продолжать свои раввинские и светские занятия. Те успехи, которых он до сих пор достиг, подстёгивали его на большие и ускоренные достижения в области образования, но зоркость отца, следящего за всеми его сообществами, казалась ему иногда излишним перегибом. Отец хотел знать всех товарищей и коллег сына в городе. Это было уж слишком похоже на недоверие и возмущало Леона.

Такое возмущение было типичным для всех молодых людей, находящихся под зорким глазом родителей. Но у отца были причины для недоверия. Леон тайно переписывался со своим другом Б., от которого он, к сожалению, узнал, что тот, получив раввинский диплом, решил не принимать места в какой-нибудь общине, потому что этот шаг противоречил бы его нынешним взглядам. Леон понял, что интерес его друга к “запрещённой книге” был более, чем простым любопытством.

Среди студентов раввинской школы в городе В. был юноша по имени Самуил. Он был сыном уважаемых в городе родителей, был исключительно талантлив, начитан и возрастом чуть-чуть старше Леона. Самуил был высоко интеллигентным юношей и более прогрессивным, чем было известно о нём в его кругах. Леон нашёл в нём друга по сердцу своему и получил полное одобрение отца. Оба юноши любили игру на скрипке и часто играли вместе, но только в совместных занятиях обнаружилось, что взгляды Самуила были близки к взглядам покинутого Леоном в родном городе товарища Б., проводившего немало времени за изучением “других вещей”.

Это обстоятельство ещё больше сблизило молодых людей.

Говоря однажды с товарищем о книгах, Леон коснулся своего знакомства с “уникальной книгой”, на что Самуил ответил, что у него тоже есть одна “очень редкая книга”. Любопытство Леона было возбуждено, и он начал просить товарища показать ему свою “редкую книгу”. Долгое время Самуил не поддавался уговорам Леона, но однажды согласился принести книгу на их следующую прогулку в лесу. Приподняв полу пальто, Самуил позволил Леону бегло взглянуть на неё, но этого было достаточно. Леон сразу же узнал в ней “Брит Хадаша”. Выражение на лице Лео– на выдавало его знакомство с книгой, и оба решили рассказать друг другу, каким образом они познакомились с нею. Леон первый рассказал о своей встрече с этой книгой и произвёл сильное впечатление на Самуила, но тот факт, что книга снова была перед ним, вызвал трепет в сердце Леона, и он задрожал от страха. Он чувствовал, что происходит что-то, над чем он не имеет никакого контроля, что-то роковое…

Ещё более волнующим был рассказ Самуила о том, как он получил свой “Брит Хадаша”: “Один мой знакомый встретился в поезде с одним евреем.

В разговоре обнаружилось, что этот еврей верил в “Него”, в того, кого мы называем “Толи”. И не просто верил в Него, но верил, что Он и есть Мессия Израиля. В дальнейшем разговоре он приводил такие доводы и верные доказательства из пророческих книг, что мой знакомый, будучи весьма религиозным и начитанным в раввинском богословии человеком, настолько сильно заинтересовался этим предметом и изучением запретной книги, что верующий в “Толи” спутник подарил её ему. Он начал сравнивать её с Библией, мессианскими обетованиями, историей и убедился, что этот человек представил ему истину.

Мой знакомый поделился со мной своими новыми убеждениями, говоря, что мы, евреи, совершили роковую ошибку, отвергнув Того, Кто был обещанным Мессией, по имени Иешуа, Которого ревностные вожди нашего народа из зависти предали в руки язычников, которые распяли Его на кресте как преступника, и таким образом Он сделался “Толи” (повешенным)”.

При этих словах на глазах Самуила выступили слёзы. Он остановился, но потом с новым сильным чувством рассказал о дальнейшей судьбе своего знакомого: “Заметив перемену в сыне, отец прозревшего еврея начал жестоко преследовать его. Он пытался уничтожить книгу, а сын всеми силами защищал её. Но в конце концов книга была порвана и оставалась без переплёта, а мой знакомый бежал из дому и никто не знал, куда он убежал. Через несколько месяцев я получил от него письмо из одного города в Англии и маленький пакетик, в котором была эта книга. В письме, помимо другого, говорилось следующее: “Я очень дорожу этой книгой. Она открыла мне духовные очи и помогла найти моего Спасителя. Посылаю её тебе”.

Почему-то Самуил просил Леона не упоминать больше эту книгу. Он дорожил ею как реликвией и подарком от друга, но хранил её в тайне.

Несмотря на то, что он был хорошо знаком с её содержанием, оно не коснулось его сердца, как можно было предположить.

Леону очень хотелось почитать эту книгу, потому что то, что он когда-то прочитал в Послании к Римлянам, вызвало в нём желание узнать больше, но всё было напрасно. Он не мог нигде достать эту книгу во дни, когда работа Еврейских Миссий, особенно в Российской Империи, была пока ещё только в зародыше.

Постепенно новый свет начал проливаться на жизнь Леона. Из переписки со своим другом Б. он узнал больше о причинах, почему тот решил не преследовать карьеры раввина. Это встревожило Леона, но не изменило направления собственных занятий, и он продолжал раввинское обучение, хотя в своём окружении видел много разочарованных студентов, сожалевших о массе напрасно затраченного на такие занятия времени.

Новый друг Леона, Самуил, познакомил его с группой “Маскилим” (прогрессивных интеллектуалов) и с “Ховевей Тцион” (возлюбившими Сион). Несмотря на то, что их занятия были довольно безобидными, просветительными, направленными больше на возрождение еврейского языка и репатриацию еврейского народа на Святую Землю их отцов, оппозиция со стороны ревностных раввинов-фанатиков была повсеместной. Они изо всех сил старались искоренить это молодое движение.

Президентом этого общества был некий П., врач и крупный учёный, и таким же был д-р Б. — его секретарь. Членами была группа избранных серьёзных интеллектуалов, действительно посвящённых общему делу. Одной из целей было содержание просветительного центра с бесплатными высшими курсами для еврейских студентов для подготовки их к университету.

Такая возможность учиться для молодых евреев в тогдашней России имела огромное значение, потому что все они страдали от государственных ограничений, налагаемых на всех евреев.

Знание Леоном иностранных языков было радушно встречено этим обществом, и он вскоре вошёл в редколлегию, издававшую напечатанную на гектографе газету “Заря”.

Воодушевлённый президентом общества, доктором П., и другими членами группы, Леон начал готовиться к карьере фармацевта. Он тоже был убеждён, что от раввинской карьеры следует отказаться, хотя для него она была многообещающей. Это решение встревожило и разочаровало родителей Леона и других его родственников и друзей. После неприятных споров в семье Леону пришлось покинуть родной дом.

Самым подходящим местом для достижения новых целей Леона была Варшава, столица Польши, находящейся тогда под властью Российской Царской Империи. Находясь под властью России, Польша всё ещё пользовалась некоторыми автономными привилегиями, и ограничения для евреев были значительно слабее, чем в России. Только тут евреям разрешалось селиться большими общинами, и только тут им давалась возможность обретать свободные профессии в местных университетах.

Покинув домашний уют родной семьи, оказавшись без забот и обязанностей перед кем бы то ни было, Леон нашёл, что свободная жизнь вовсе не легка, но предусмотрительность и добрые советы друзей помогли ему пройти эту фазу своей молодой жизни довольно безболезненно. Ему посоветовали взять курс бухгалтерии в деловом училище, что помогло ему, после обретения некоторой доли умения, зарабатывать достаточно средств на своё пропитание и кров. И всё же новые условия и новая среда требовали приспособления к ним. Правила и ограничения на новом месте тормозили прогресс Леона, и вообще вся эта борьба за существование оказалась труднее, чем он ожидал.

Глава 3. Божьи расположения

Поговорка “Человек предполагает, а Бог располагает” неоднократно подтверждалась в жизни Леона. После того, как планы в области раввинской карьеры рухнули явно с помощью Божьего провиденциального вмешательства, это же вмешательство, не менее явно, сыграло важную роль в его будущих планах. Не узнавая и не понимая Божьего водительства, Леон дважды соприкоснулся с Новым Заветом, но ему хотелось отбросить и забыть пережитое в прошлом, и он решительно направился к новым целям.

Однажды в комнату, которую Леон нанимал у знакомых евреев, вошёл сын хозяина и взволнованно рассказал ему о том, что он только что увидел на улице: “Какой-то еврей распространял трактаты и книги на еврейском и идиш языках, и это ужасно возмутило всех, живущих вокруг евреев.

Улица была усыпана разорванными трактатами и книгами, а сам ‘книгоноша’ едва унёс ноги после такого грубого нападения”.

Леону ужасно захотелось самому увидеть, что творилось на улице, потому что это было явно что-то необыкновенное. Почему нужно нападать на еврея за то, что он распространяет литературу на еврейском и на знакомом всем идиш? Зачем нужно было уничтожать его литературу?” — подумал Леон и быстро сообразил, что это событие может представить огромный интерес для него. Он помчался на место происшествия и по пути встретил раскрасневшегося еврея с помятыми и порванными трактатами в руках. Леон спросил его, видел ли он всё происшедшее на площади. Тот ответил: “Да, я видел и сам принимал участие в изгнании “Мешамуда”. Он теперь никогда больше не посмеет раздавать свои “Апикорахише” книги”.

Придя на площадь, Леон увидел там группки евреев, возмущённо обсуждавших происшедшее, а вокруг всё ещё валялись обрывки литературы.

Он осторожно поднял несколько листовок не на еврейском, а на идиш, и был разочарован, потому что он больше интересовался еврейской литературой, чем идиш, который был жаргоном простонародья. Отбросив эти первые листки, он поднял другие и нашёл на одном из них печать с адресом, где можно было получить литературу на разных языках.

Несмотря на внутреннюю тревогу при воспоминании о последствиях того первого знакомства с запретной книгой, Леона тянуло пойти по указанному адресу. Однако, учитывая важность осторожности, он, как Евангельский Никодим (Иоанна 3), пошел туда под вечер. Двери открыл приветливый человек и пригласил его войти, несколько раз повторяя еврейское приветствие “Шалом Алейхем”.

Адрес был правильным, но, глядя на типичного еврея с чёрной бородой, Леон спросил, где он может купить книгу “Брит Хадаша”. “Вы можете получить её здесь”, — ответил мужчина и начал задавать гостю вопросы, чтобы подольше задержать его у себя. Ему было интересно узнать, почему Леона интересует именно эта книга. Стоя перед этим человеком, как на раскалённых углях, Леон пытался избежать разговора. Он спешил получить книгу и поскорее уйти, но хозяин дома представился как господин Зильберштейн и не торопился заворачивать и передавать книгу Леону. Последующие вопросы на какую-то тему вызвали раздражение и горячий спор.

Господин Зильберштейн хотел знать, был ли Леон на площади, когда евреи напали на него. Отвечая на вопрос, Леон хотел знать, почему Зильберштейн раздаёт литературу, зная, что она будет уничтожена фанатиками. С грустью в голосе Зильберштейн ответил: “Если бы наш народ только знал, что он попирает ногами сокровище, уничтожая Слово Жизни, они бы никогда этого не делали. В духовной слепоте они отвергли Мессию, о Котором говорится в моей литературе. Я пускаю хлеб свой по водам, и он в своё время принесёт плод”.

Леон был поражён, когда Зильберштейн, несмотря на то, что его прогнали и побили, сказал о евреях “наш народ”. Он привёл место из Евангелия, в котором Мессия проявляет сострадание к Своему рассеянному еврейскому народу, заблудшим овцам дома Израилева, и прибавил: “Господь Иисус велел нам любить врагов и молиться за ненавидящих нас без причины”.

Искренность свидетельства Зильберштейна произвела сильное впечатление на Леона, и он начал вызывать его на новые споры. Первый раз в жизни он стоял лицом к лицу с евреем, который верил в Иисуса как в Мессию и проповедовал Его учение открыто и бесстрашно. Это было слишком для Леона, и он считал своим долгом возражать этому человеку. Талмудекая схоластика совокупно с современными знаниями и взглядами были оружием Леона против Зильберштейна, а тот смело пользовался обоюдоострым мечом Божьего Слова, цитируя одно за другим места из Священного Писания. Леон умышленно с каждой минутой накалял обмен мнениями, а Зильберштейн проявлял исключительное терпение и понимание выставляемых Леоном аргументов.

Однако цитаты из Нового Завета (2 Коринфянам 3:13-17) о покрывале Моисея на глазах и сердцах у евреев и цитаты из Торы были для Леона подливанием масла в огонь. Он попросил дать ему желаемую книгу, чтобы поскорее уйти из дома, в котором ему становилось уж слишком жарко.

Зильберштейн объяснил Леону, что ему нечего бояться, потому что если даже кто-нибудь придёт, это будет либо такой же ищущий человек, как он, либо тайный верующий в Мессию, каковых в городе немало.

Последнее утверждение удивило Леона, но он ничего не сказал, быстро распрощался с Зильберштейном и буквально побежал домой, спрятав запретную книгу под пальто.

Свидетельство Танаха, полной еврейской Библии, которую Зильберштейн называл “удостоверительными документами”, подтверждающими мессианство Иисуса из Назарета, было действительно поразительным. Хотя Леон почти наизусть знал все приведённые цитаты и ещё множество других мест, ему никогда не приходило в голову, что они относятся к Иисусу. Он не мог видеть связи между ожидаемым Мессией Израиля и Иисусом других народов.

Для него это было самым ужасным камнем преткновения и толкало его на новые споры с этим человеком, которого он считал обманщиком, человеком, впавшим в ересь, т.н. “Нешоме”.

Леон чувствовал, что оспаривать доводы этого человека — его священный долг, и считал бы великой победой, если бы ему удалось возвратить его в еврейскую веру. Но каждый раз цитаты Зильберштейна и простые доводы на основании Священного Писания только ещё больше тревожили разум Леона и усиливали его внутреннюю борьбу.

Прошло несколько недель, и Леон опять пошёл к Зильберштейну. Они продолжали свой прежний спор, начатый во время прошлого посещения.

Заметив, что Зильберштейн не очень силён в раввинских и современных аргументах, Леон усложнил спор применением цитат из Ветхого Завета, смешивая их с софизмом и уловками раввинских толкований.

Со временем Зильберштейн привязался к своему противнику и приглашал его к себе как можно чаще. Леон, со своей стороны, хотя и был очень занят, заинтересовался беседами и спорами и проводил больше времени за ними, чем за слушанием объяснений своего оппонента. Когда постепенно луч света истины от неотразимых предсказаний Библии относительно Мессии начал просвещать ум Леона, это вызвало обратный эффект и очень серьёзную реакцию, которая больше прежнего усугубила внутреннюю борьбу в душе Леона. “Это не может быть правдой, — говорил он себе, — если Иисус — Мессия, тогда весь еврейский народ находится в затруднительном положении, потому что он отверг Его. И тогда всё потеряно и надеяться больше не на что”. Он вдруг понял место Писания из книги Плач Иеремии, применённое Апостолом Павлом в Деяниях Апостолов 17:25 к Иисусу из Назарета как к Мессии: “Дыхание жизни нашей, помазанник Господень, пойман в ямы их, тот, о котором мы говорили: “под тенью его будем жить среди народов” (Плач Иеремии 4:20).

Замешательство Леона росло. Мысль о судьбе своего народа, который он беззаветно любил, угнетала его. Судя по отношению к этому вопросу знакомых евреев и то, с какой тоской и нетерпением они ожидали своего Мессию, он не мог себе представить, что в истории Израиля могло быть время, когда этот народ отверг Того, Кого он ожидал, хотя Он и мог теперь доказать им, что Он был обещанным Мессией, и тем самым удовлетворить их ожидания и тоску.

Леону невольно пришла та же мысль, которую Апостол Павел выразил в одном из своих посланий: Мы “…проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей, которой никто из властей века сего не познал; ибо если бы познали, то не распяли бы Господа Славы” (1 Коринфянам 2:7-8), а также то, что он сказал в синагоге в Антиохии: “Жители Иерусалима и начальники их, не узнавши Его и осудивши, исполнили слова пророческие…” (Деяния 13:27).

Леон был готов отказаться от всего этого как от относящегося к прошлому. Если отвержение Христа было народной ошибкой, тогда её уже никогда нельзя исправить.

Прошло несколько недель. Леон перестал ходить к Зильберштейну, хотя тот настойчиво приглашал его на беседы. Что-то сильно тревожило и пугало Леона, и предчувствие приближения чего-то необъяснимо нового и важного не покидало его ни днём, ни ночью.

Однажды Леон встретил Зильберштейна на улице, и тот начал убеждать его прийти к нему, чтобы встретиться с его знакомым из Англии. Не подозревая, что в этом может быть вмешательство Божьего промысла, Леон не смог отказаться от такого приветливого приглашения и пошёл просто из любопытства.

Человек, которому представили Леона, был старше Зильберштейна и тоже миссионер. Спор начался почти сразу, потому что для Леона этот человек представлял новый вызов. Новый противник, в отличие от Зильберштейна, был лучше подготовлен и подкован для споров с ортодоксальными евреями, и спор явно доставлял ему удовольствие. Он буквально навязывал свои доводы и имел очень мало терпения.

Став христианином, Леон не раз пожалел о неловкости, которую он причинил миссионеру из Англии. Позже они стали близкими друзьями, но тогда тот был сам виноват — уж слишком он был ревностным и агрессивным.

С пути Леона нужно было удалить немало препятствий, прежде чем он смог убедиться в том, что Иисус действительно Мессия. Он был пылкий юноша, любящий свой народ и преданный Богу отцов, и поэтому главное учение христианства о Святой Троице было для него самым большим препятствием.

Ведь его религия основывалась на монотеизме (единобожии) — вере в единого Бога! Леон твёрдо верил, что есть только один Бог, и что не может быть никого, кроме Него или равного Ему.

Довод миссионера, что слово “элохим” в книге Бытие указывает на множественное число Бога творения, встретил ответный аргумент Леона.

Между тем, как Леон признал, слово “элохим” действительно во множественном числе, взятое от слова “Эль” (Могучий или Высший), оно не обязательно означает множество лиц, не говоря уже о множественном величестве.

Дальнейшим аргументом Леона было то, что во многих местах Библии, даже в той же книге Бытие в описании творения “Элохим” употребляется вместе с “Иегова”. Если бы само по себе слово “элохим” означало Троицу, тогда Иегова был бы четвёртым лицом Божества, помимо Троицы. Кроме того, термин “Элохим” употребляется в Библии и в связи с идолами. Также Моисею Бог сказал: “Я поставил тебя богом (элохим) фараону, а Аарон, брат твой, будет твоим пророком” (Исход 7:1).

“Элохим” применяется к людям в Псалме 81:6 и в Послании к Евреям: “…Я назвал вас “боги” и дети Всевышнего…” Во многих местах Библии языческие идолы тоже названы “элохим”. Значит, само по себе слово “элохим” не есть самый высший атрибут Божества и не может всегда толковаться как множество. Моисей был только одним человеком.

Более сильным доводом для Леона было слово в Десятисловии, в первой заповеди, данной Богом Израилю на Синае. Бог определённо представился в единственном числе как “Иегова эль”. Та же форма повторяется не менее пяти раз в Десятисловии в Исходе 20:1,5,7,10,12, и более того, в Десятисловии Бог предупреждает Израиля не иметь других Богов “Элохим”, кроме Него (стих 3). Во Второзаконии 13:3-12 Бог угрожает суровейшим наказанием тому, кто будет учить или верить в иного Бога, кроме Иеговы. Монотеизм — основа раввинского иудаизма и, как таковой, не легко победим. Это основной догмат в “Ани-Маним”, повторяемом ежедневно в еврейских ритуалах.

Эти разговоры продолжались в следующий раз при другой встрече, и опять была поднята тема об “элохи-ме”. Немалым ударом для собеседников было приведение Леоном места из Исхода 22:20: “Приносящий жертву богам “элохим”, кроме одного Господа, да будет истреблён”. Так же и в “Шема Израэль” (очень популярном у всех евреев) о Боге говорится, как об Иегове, едином Боге Израиля. Однако этот аргумент был опровергнут миссионером тем же стихом, который привёл Леон: “Слушай, Израиль, твой Бог есть Бог единый”. Он подтвердил свой взгляд тем, что тут подразумевается Троица, потому что имя Божие повторяется трижды, как “еход”, слово, означающее “единство” нескольких существ, как в случае с заповедью: “Потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут одна плоть (по-еврейски Босор Еход).

То есть, Библия объясняет, что когда двое или больше становятся одним целым, это называется “Еход” (не один, а единый), это не исключает идеи “множества” или “Троицы”.

Леон стоял на раввинских толкованиях в тринадцати статьях еврейского символа веры, так называемых “13 Ани Маамин”, составленных раввином Моисеем Бен Маймоном, или коротко Рамбамом, как его называли в его бытность в 12 веке н.э, но раввины внесли своевольное изменение в первую статью этого устава, заменив слово “Еход” словом “йохид”, означающим абсолютное единственное число, хотя оно никогда не применяется в Библии.

Доводы миссионера, основанные на еврейском тексте Библии, были действительно поразительными и сильными. У него были другие доказательства, но ничто не убеждало Леона. Его глаза были ещё слепы.

Раз доводы миссионера не соответствовали раввинским толкованиям, они не были убедительными для духовно слепого Леона. Он уверял, что хотя Бог упоминается трижды, Иегова назван дважды и не как три отдельных Божества. По-еврейски говорится: “Иегова — Эпохам” — “Иегова Еход”.

Миссионер снова поставил упор на слово “вход”, цитируя Бытие 2:24, где это слово применяется к Адаму и Еве: “И будут одна плоть” — “Босор Еход”. Опровергая это утверждение, Леон сказал, что Адам и Ева стали одной плотью после семейного союза, но не одним человеком, как говорится в Бытие 3, где о них говорится как о двух личностях, а именно, что “узнали они, что наги”.

В конце дебатов Леон привёл место из Малахии 2:10, где слово “вход” применяется к Богу в единственном числе, а именно, “Эль Еход” и “Ав Еход” — один Отец, а также что слово “вход”, соответственно еврейской грамматике, применяется, чтобы сказать “один”, как в “Бейт Еход” — один дом, и “Адам Еход” — один человек и т.д.

Однако эта тема увлекла Леона больше, чем он думал, и он начал более тщательно разбирать Писание. Он был весьма удивлён, когда начал обнаруживать стихи, смысла которых он просто не видел раньше, хотя слова знал наизусть. Откровение Бога Аврааму в Трёх лицах (Бытие 18) не было для него чем-то новым, но оно было завуалировано интерпретациями раввинов, а тут вдруг выступило выпукло и ясно.

Второе, что поразило Леона, тоже было сокрыто в самых знакомых местах Писания, как например, Бытие 1:26: “Сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему…” После грехопадения Адама Бог сказал: “Вот Адам стал, как один из Нас”. Также во время строительства Вавилонской башни: “…сойдём же и смешаем там язык их…” (Бытие 11:7).

Иисус Навин, говоря о Боге, сказал, что Он “Элохим Кадошим”, что значит “Святые Боги” (множественное число), а не “Святой” в единственном числе.

Все эти места Писания толкуются раввинами в угоду их плотскому уму и положению.

После этих открытий тема о Божестве обсуждалась спокойнее, Леон признал, что и другие места Писания говорят о Боге во множественном числе, как например, Бытие 1:2, где Бог и Дух упоминаются вместе, Исайи 6:8, где Бог спрашивает пророка: “Кто пойдёт для Нас?”, и особенно о пославших спасение Израилю через “Святого Раба Божьего” (Мессию Христа): “Приступите ко Мне, слушайте это: Я и с начала говорил не тайно; с того времени как, это происходит, Я был там; и ныне послал Меня Господь Бог и Дух Его”. Тут явно упоминалась Троица, так что не было больше нужды для подчёркивания доказательных текстов.

Библия явно говорит не только об одном Боге, но и о Боге во множественном числе — о Троице.

Внимание Леона было по-новому привлечено к частям и выражениям в мистических книгах самых выдающихся раввинов. “Цохар”, “Каббала” и другие книги говорят о Боге не только во множественном числе, но определённо о Божественном единстве Трёх в Одном, как о “Тлат Кишра Димхаинмитра” (Божество, соединённое, как Троица). Там были также сравнения Божества с человеком, состоящим из тела, души и духа — “Гуф, Нефеш и Руах”, — которые тоже трое в одном.

Другим прообразом Троицы было Святилище “Мишкан” со своими чётко очерченными тремя отделениями, составляющими одно целое.

Субботний песенник, “Кегавно”, подчёркивает единство Божества на Небесах, которое должно вдохновлять единство семьи и народа на земле.

В Библии есть довольно много “лешем входов”, в которых Бог, Его Шекина-Слава и “Томир Венелом” упоминается, как тройное единство Святого Божества, Которому поклоняются как равным.

Символическое число три применяется к Божеству, когда приводятся Его инициалы буквой “Шин” в “Шема Израэлъ” — исповедании Израиля. Эта одна еврейская буква явно состоит из трёх равных знаков, связанных одним корнем. Многозначительность этой буквы бросается в глаза. Она есть на правой стороне филактерии для головы и на мезузе для дверей.

Какими бы убедительными ни были все эти доказательства троичности божества, Леону они пока что только доказали, что Бог, Его Сущность и Откровение неизмеримы человеческими цифрами и не могут быть ограничены ими. По учению раввинов, Бог, Тора и Израиль представляют собой неделимое, как “вход”, единство.

Все эти споры и доводы всё же приблизили Леона ко Христу ещё на один шаг, хотя он ещё не признавался в этом даже себе самому.

В душе Леон всё ещё не мог примирить идею абсолютного Божества с Иисусом Христом. Какими бы ясными ни казались предсказания пророков Исайи 7:14, 9:6-7 и Михея 5:2, они давали ему только почву для споров.

Опять раввинские толкования вторгались в его рассуждения и не давали думать беспристрастно. Их педантичный, разбирающий всё по косточкам, софизм лишал эти места Писания их подлинного смысла. Даже Исайи 53 — такое явное пророчество о Мессии — либо отбрасывается с пренебрежением, либо толкуется по-своему, так что не только Леону, но кому угодно бывает нелегко вырваться наружу из таких пут.

Помимо раввинских толкований, путь Леона ко Христу преграждала верность Богу отцов и недвусмысленным заповедям Библии относительно других богов и других религий. “Да не будет у тебя иных богов, кроме Меня”, — звенело у него в ушах. Из Второзакония 13 он знал Божье повеление о том, что если бы даже тот пророк, чьи пророчества исполнились в сопровождении великих чудес и знамений в подтверждение его подлинности, начал бы вдруг звать “вслед иных богов”, его не только нельзя слушать, но он “подлежит смерти”.

То же суровое наказание должно было постигнуть всякого родственника или соседа, или близкого друга, кто посмел бы тайно подговаривать еврея служить иным богам (Второзаконие 13:6-10). Леон знал, что за отвращение его народа от Бога и принятие богов своих неверующих соседей этот народ был сурово наказан уведением в Вавилонский плен.

Пророк Иеремия дал им один текст, чтобы они зазубрили его и использовали против Вавилонян, когда те будут склонять их служить своим богам: “Так говорите им: “боги, которые не сотворили неба и земли, исчезнут с земли и из-под небес” (Иеремия 10:11).

Это единственный текст, данный Иеремией на халдейском языке, с которым далеко не все евреи были знакомы. Прежде, чем дать его народу, он призывал их не ходить путями язычников и не учиться от них. Он обрисовал перед ними природу языческих богов (Иеремия 10:1-5) и торжественно провозгласил преимущество над ними Бога Израиля: “Нет подобного Тебе, Господи! Ты велик и имя Твоё велико могуществом” (ст. 6). “Господь Бог есть истина: Он есть Бог живый и Царь вечный” (ст. 10). Эти три молитвы: 1 — “Егдал”, 2 — “Адон Адам” и 3 — “Олену” (Молитвенник, стр. 2, 37б) составляли символ веры (кредо) Израиля в древности и входят в него сегодня.

Со всем этим “багажом” в уме и сердце Леону было нелегко поверить в Божественность Иисуса. Понять и принять предсказания пророков о Мессии могут только те, кому это открывает мышца (сила) Господня. Пророк Исайя говорит это в первом стихе 53 главы своего пророчества: “Кто поверил слышанному от нас, и кому открылась мышца Господня?”. Эти Книги закрыты даже книжникам и учителям Израиля, о чём торжественно заявляет Исайя в 29:11-12: “И всякое пророчество для вас то же, что слова в запечатанной книге, которую подают умеющему читать и говорят: “прочитай её”, и тот отвечает: “Не могу, потому что она запечатана”.

Другим препятствием для Леона было искажённое, уродливое представление христианства в поведении тех, кто исповедали себя последователями Иисуса Христа, Мессии Библии. Они представляли весьма непривлекательную разновидность христианства. Не удивительно, что в защиту иудаизма, который Леон всё ещё считал правильной, или хотя бы самой лучшей, религией, он всегда выставлял именно эту негативную сторону христианства. Этим “оружием” Леон пытался отразить попытки подорвать его еврейскую веру. Он помнил себя в синагоге, помнил, как он благоговейно исповедал свою веру перед открытым ковчегом, прежде чем из него была вынута Тора для чтения перед всем собранием. Леон не забыл, как он громко возглашал “Барух Шамей”: “Благословенно имя Господа вселенной, единого истинного Бога, Чей Закон единственно истинный. Ему Одному мы доверяем и на Него Одного уповаем и не полагаемся ни на какого “Бар Элохим” (Сына Божия). Леон склонялся к почитанию Иисуса скорее как великого реформатора язычников, даже пророка, но не как Мессии Израиля. Он уверял, что Иисус не исполнил данных пророками обетовании, а именно, что Израиль будет избавлен от своих врагов, его царство будет восстановлено и т.д. Ещё меньше был Леон готов поверить во всемогущество Иисуса, жившего как человек, подверженного страданиям и умершего мученической смертью без всяких попыток спасти Себя.

Когда по ходу бесед миссионеры подчёркивали превосходство Иисуса над пророками, и даже над Моисеем, это никак не укладывалось в голове Леона, принимавшего за аксиому слова из Второзакония 34:10: “Не было более у Израиля пророка такого, как Моисей, которого Господь знал лицом к лицу”. Также Числа 12:6-8, где Бог превозносит Моисея над всеми другими пророками, как того, с кем Он говорил “устами к устам”.

Леон впитал всё это с молоком матери и не мог ни теперь, ни позже изменить своего мнения о Моисее и Иисусе. Во всяком случае, так ему казалось…

Но, тем не менее, чешуя начала постепенно спадать с духовных глаз Леона. Он стал более охотно слушать и учиться. Жажда “правды” становилась всё более очевидной, и он проводил многие ночи за чтением, исследованием и штудированием Священного Писания. Если бы он только мог поверить в воплощение Иисуса, думал он, все другие трудности, связанные с Его Божеством, улеглись бы сами собой на место.

Однажды Зильберштейн спросил Леона, действительно ли он верит, что Бог — Творец вселенной. “Да”, — ответил Леон. “Тогда, есть ли что-нибудь невозможное для Бога?” “Конечно, нет”, — был ответ. “Если нет, почему ты считаешь для Бога-Чудотворца было невозможно позволить Искупителю мира родиться чудесным образом?” Не ожидая ответа, Зильберштейн продолжал: “Каждый истинный еврей верит, что Адам был сотворён, а Ева чудесным образом взята Им же из Адама. Необходимость рождения Искупителя в человеческом теле была предсказана ещё в Едемском саду (Бытие 3:15), а потом через пророков”.

К концу бесед с Зильберштейном Леон был лучше, чем когда-либо раньше, подготовлен к его доводам. Он уже не сомневался в том, что раввины исказили и затмили своими толкованиями смысл Библейских стихов с мессианскими обетованиями, чтобы как-нибудь оправдать своё враждебное отношение к Иисусу. Леон теперь увидел, что они неправильно толковали место из Исайи 7:14. Слово “альма” по-еврейски никогда не означало замужнюю женщину. Таковых называют “иша” или “некева”. Маленьких девочек называют “иольда”, а молодых девушек “бетула” или “пара”.

Зрелых девушек называют “альма” — женская форма от слова “алам”, означающего молодого, холостого мужчину.

Намёк на воплощение Мессии есть в комментарии знаменитого раввина Якова Эмдена, в молитвеннике с его именем — “Бет Яков”, которым пользуется только самая строгая каста “Хасидам”. На 30-й странице он говорит о Мессии, что “Он Глава Первого и исшел от “Руах ха-Кодеш” (Святого Духа).

Прошлый аргумент Леона, основанный на раввинском толковании Псалма 2:12, что слово “бар” в еврейском тексте “Нашку Бар” не означает “Почтите Сына”, так-как обычно сына называют “бен”, а не “бар”, вскоре испарился. Слово “бар” в смысле “сын” употребляется у Даниила более, чем один раз. В книге Даниила 3:25 говорится “Бар Элохим” — Сын Божий, и в 7:13 “Бар Анаш” — Сын Человеческий. Как ни странно, но в молитве “Барух Шамей”, которую повторяют в виде протеста против веры в Сына Божия, употребляется термин “Бар Элохим”.

О двух линиях мессианских предсказаний — славе и страдании — в комментариях раввинов самой старой школы есть некоторая путаница. У них принято понимать, что о Мессии пророки говорили как о двух лицах: о страдающем Сыне Иосифа и о прославленном Сыне Давида.

Другие знатоки, комментируя предсказания о Мессии, противоречат самим себе. Место в пророчестве Исайи 52:13-15, где говорится о рабе Иеговы, понимается как относящееся к Мессии как Рабе в Своём уничижении, но прославленном и превознесённом выше Авраама, Моисея и Ангелов.

В Талмуде, в трактате Синедрион 98, кол.1, говорится о Раввине “Иешуа бен Леей” и его разговоре о Мессии с пророком Илией, в котором он спрашивает, где Он и когда придёт. Илия отвечает, что его послали к вратам Рима, где он нашёл Мессию среди больных и нищих, смотрящих на свои раны и перевязывающим их одну за другой. Раввин спросил Его: “Когда придёт Господь?” Мессия ответил: “Ныне”, ссылаясь на слова в Псалме 94:6-11: “О если бы вы ныне послушали голоса Моего!”

В самый торжественный праздник, “День искупления”, произносится признание в том, что Мессия пришёл и ушёл — “Пину Мену Машиах Тсидкену” — Мессия, наш Праведный, отвернулся от нас”, и там же Он называется “Понесшим грех” и “Израненным”. В конце этой исповеди евреи умоляют Бога послать Его поскорее.

Несмотря на такие ясные указания (имели ли авторы таких поразительных утверждений в виду Иисуса или нет), сегодняшние раввины, и вообще евреи, не имеют ни малейшего представления о том, что они читают. У них как бы закрыты глаза, и они видя — не видят.

Леону уже нетрудно было применять к Иисусу эти и другие мессианские предсказания и утверждения. Он вдруг начал ясно видеть, что Мессия пришёл, но был отвергнут по причине духовной слепоты Израильского народа, введённого в заблуждение своими вождями.

Его сердце с болью повторяло слова пророка: “Упал венец с головы нашей; горе нам, что мы согрешили!” (Плач Иеремии 5:16) С этим последним признанием всякое сопротивление пришло к концу.

Обретённое Леоном убеждение приносило ему огромное удовлетворение и душевный покой. Масса “мусора” спорного характера была отметена в сторону, и всё же тот исторический факт, что Мессия принадлежит прошлому, то есть, что он уже приходил, не оставил следа на духовной жизни Леона. Увы, его убеждение было только головным, не задевшим пока что сердца.

Враг успешно вмешался, и Леон не приложил больше стараний к тому, чтобы обрести “единое на потребу” и ту “благую часть”, которую избрала Мария в Евангелии от Луки 10:42 и о которой Иисус сказал Марфе, “что она не отнимется у неё”. Леон продолжал свои занятия и работу по прежнему графику, не подозревая, что Господь уже начал Свою работу над ним.

Посетив однажды своего дядю, Леон к великому удивлению заметил, что его старшая дочь, с которой он играл в детстве и которую всё ещё представлял ребёнком, расцвела в прекрасную девушку. Дядя был строго ортодоксальный еврей, и его жена тоже была весьма религиозная женщина из тех, кто после вступления в брак носили парик. Они оба были разочарованы в племяннике, узнав, что он оставил свою намеченную карьеру раввина, переменил образ жизни, надел одежду “гоев”, нарушая тем самым изложенный в книге Левит 20:23 Божий закон. Они порицали его за короткий жакет и шляпу “дерби” (котелок).

Ортодоксальные евреи исполняют постановление в Левит 20:23 буквально: “Не поступайте по обычаям народа, который Я прогоню от вас; ибо они всё это делали, и Я вознегодовал на них”. Под “всё это делали” имеется в виду весь предыдущий контекст главы. Ничто в Израиле не должно напоминать поведения окружающих народов, которые Бог истребил или прогнал от лица их, вводя их в обетованную землю, и потому одежда евреев всегда отличалась от языческой. Вместо короткого жакета носилось длинное шерстяное или хлопчатобумажное пальто, но не из смешанных тканей.

Троюродная сестра Леона Фраймет (Фанни) была ещё больше родителей поражена видом молодого человека, которого помнила ещё мальчиком, шалости которого нередко причиняли ей неприятности. Его теперешняя внешность и новая цель жизни понравились ей, и друзья детства быстро возобновили старую дружбу. Несмотря на воспитание в строго религиозной семье, Фанни тоже была прогрессивной девушкой. Она была исключительно хорошо образованна и имела прекрасные манеры.

Сознавая, что его новые убеждения могут создать между ним и Фанни пропасть, Леон решил как можно дольше скрывать их от неё. Однако со временем он понял, что ему придётся рискнуть открыться любимой девушке. Как он и думал, она упрекнула его за “безумные идеи” и религиозный фанатизм. Хотя Леон и ожидал сопротивления с её стороны, он был больше разочарован в ней, когда убедился, что его любимая, несмотря на её либеральное образование, всё ещё находится в лапах предубеждений и суеверий. В любом другом случае это открытие сделалось бы причиной разрыва, но любовь друг ко другу этих молодых людей была глубже, и связь продолжалась. Фанни пыталась всеми силами убедить Леона в том, что он заблуждается, и при каждом удобном случае приводила ему новые доводы, что для Леона было новой возможностью говорить с нею на его любимую тему. Как и Леон, Фанни прекрасно знала Ветхий Завет, что было само по себе исключением среди еврейских девушек. Закону учили, в основном, мальчиков, а девочки часто были в пренебрежении и учились возле матерей ведению хозяйства и воспитанию детей, которых в ортодоксальных семьях было всегда много. Но Фанни была хорошо начитана и другой литературы, что опять-таки давало возможность беседовать на другие увлекательные темы. Однако Леон всегда говорил ей, что какой бы интересной ни была другая, особенно прогрессивная, литература, которую она любила, она не получит того удовлетворения для души, которое даёт чтение религиозных книг. Она охотно слушала цитаты из Ветхого Завета, но ни за что не хотела читать Новый Завет. И всё же, несмотря на разницу во мнениях по этому вопросу, их взаимное влечение друг ко другу и любовь помогали преодолевать все препятствия, и они оставались друзьями, хотя о помолвке пока не могло быть и речи.

В решающий момент, когда Леон серьёзно взвешивал свои убеждения против оппозиции своей подруги, он вдруг вспомнил о прошлом опыте, когда он впервые познакомился с Новым Заветом, и это послужило для него тревожным сигналом. Начав уже идти за Христом, Леон, подобно Петру, “увидел сильный ветер и испугался” (Матфея 14:30). Лукавый враг напомнил ему о страдании, которое он причинил своей любимой матери, когда принял идущее вразрез с их убеждениями решение и покинул родной дом, разбив все радужные надежды родителей. Внутренний голос настойчиво говорил: “Ты почти разбил сердце матери, а теперь твои новые убеждения несомненно нанесут ей смертельный удар. Ты подвергаешь риску жизнь матери!”

Он знал, что еврею может быть прощено всё, кроме шага в сторону христианства. Так было тогда, и так это остаётся сегодня: переход в христианство — это самый непростительный грех, причиняющий постоянный, или даже вечный, разрыв с семьёй. Если кто-нибудь в еврейской семье решит исповедать веру в Христа, его сочтут “Мешамудом” (отверженным Богом и людьми). В раввинских кругах, к которым принадлежали родители Леона, крепко верили, что если этот грех будет совершён одним из членов семьи, этот член будет лишён участия в воскресении, которому надлежит быть в пришествие Мессии: его душа будет навеки обречена на пребывание в могиле под специальным чёрным покровом.

Осуждающий голос продолжал мучить Леона: “Как можешь ты сделать такое твоей матери?” Он вспомнил героическое решение Авраама, изменившего свои религиозные убеждения и исповедавшего новые, когда он поверил в живого Бога. Авраам покинул свой дом и страну и разлучился с близкими.

Но в голове опять прозвучало предупреждение: “У тебя совсем другое дело. Ты отворачиваешься от веры своих отцов, верующих в Бога Авраама, Исаака и Иакова. Ты намереваешься стать христианином и поверить в религию язычников”.

Эта была внутренняя борьба. Леон вспомнил о другом месте Писания, касающемся событий при горе Синае, когда всё колено Левия, от которого происходил Леон, мужественно отделилось от других колен, проявивших неверность Богу. Левиты были в почёте, и их героический поступок упоминается во Второзаконии 33:8-9 в Моисеевом благословении пред Богом колен Израилевых: “И о Левин сказал: “тумим Твой и урим Твой на святом муже Твоём, которого Ты искупил в Массе, с которым Ты препирался при водах Меривы, который говорит об отце своём и матери своей: “я на них не смотрю”, и братьев своих не признаёт, и сыновей своих не знает. Ибо они, левиты, слова Твои хранят и завет Твой соблюдают”. На момент в мыслях Леона промелькнул вопрос, не должен ли бы и он поступить так же, то есть, отдать честь Богу, согласно истине, и не участвовать в созданной людьми религии (иудаизме), лишённой первоначального значения и превращённой в религию церемоний и суеверий, такую далёкую от истинных Божьих заповедей и постановлений?

Порыв был мимолётным. Мать была для Леона дороже всего на свете, и он решил не говорить ничего, чтобы не причинять ей ещё больше горя.

Леон дал самому себе обещание, что до тех пор, пока жива его мать, он не сделает публичного исповедания своей новой веры. Для Леона это решение оказалось роковым и с весьма печальными последствиями.

Прошло несколько недель после обещания Леона скрыть свои убеждения до смерти матери, которая была тогда ещё молода и даже ожидала ребёнка.

Внутреннее убеждение Леона оставалось прежним, но постепенно начал угасать пыл к изучению Божьего Слова, и он перестал говорить о религии с Фанни. Враг добился желаемого: вера Леона сделалась его частным делом.

В той стадии своей духовной жизни Леон ещё не был знаком с беседой Спасителя с одним “почти учеником” в Евангелии от Матфея 8:21-22: “Господи, позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего”, сказал тот человек, но Иисус сказал ему: “Иди за Мной и предоставь мёртвым погребать своих мертвецов”.

Вскоре Леон получил телеграмму из дому, в которой говорилось, что мать после рождения её последнего ребёнка, девочки, серьёзно заболела. Леон отправился домой скорым поездом и нашёл мать при смерти. Она оставалась без сознания в последующие два дня его пребывания дома, и у него не было возможности ни поговорить с нею, ни ещё раз услышать её голос. Она умерла в возрасте сорока лет, оставив мужа с четырьмя (кроме Леона) детьми, младшей из которых была новорождённая девочка Фрида. Ей было всего пять недель. Леону удалось скрыть свою веру в Христа от матери, но мать была лишена возможности услыхать свидетельство о Мессии — Спасителе Израиля и всего мира.

Внезапная глубокая утрата была сильным ударом для Леона. Силы тьмы, всегда более активные в таких случаях, снова вызвали в душе Леона массу вопросов, вследствие которых пошатнулась его вера в Бога. Он то и дело спрашивал себя: “Есть ли справедливость у Бога? Почему его матери пришлось так рано умереть? В частности, под сомнение попало Новозаветное учение о том, что “Бог есть любовь” — типичная реакция духовно неопытных душ, которых постигла беда, а знакомство с характером Бога и Его путями ещё не укоренилось.

Похороны и погребение матери произвели ужасное впечатление на молодого Леона. Принадлежащая к глубоко религиозной касте семья строго соблюдала повеление, данное в книге Левит 21:1: “И сказал Господь Моисею: объяви священникам, сынам Аароновым, и скажи им: да не оскверняют себя прикосновением к умершему из народа своего”.

Леон никогда раньше не бывал на похоронах, потому что священникам строго запрещалось оскверняться близостью к мёртвым. Однако в случае с близкими родственниками — отцом, матерью, сыном, дочерью, братом или сестрой — допускалось исключение, о котором говорят стихи 2 и 3.

Похороны совершались по строжайшему религиозному ритуалу. Вся процедура была весьма подавляющей. Вид всей этой церемонии раздирал душу Леона и казался ему более чем страшным.

Сразу же после смерти матери, как только она была освидетельствована врачом, были позваны погребальщики. Они были членами “Чебра Киддуша” или “Священного Братства”, которое с незапамятных, талмудских времён утешало тех, кто был в трауре во всех приличного размера общинах, и эти мужчины взяли покойницу и положили её на голый пол ногами к дверям. Затем они накрыли тело с головою чёрным покрывалом и поставили в изголовье две чёрных свечи. Следующей была церемония очищения, которая не была простым омовением, но обрядом под названием “Тахара”.

Не менее девяти вёдер воды, заменяющей погружение, было вылито на труп под речитативное повторение определённых молитв. Приводились многие места Писания и в их числе слова из книги Иезекииля 36:25, где Бог говорит Израилю: “И окроплю вас чистою водою — вы очиститесь от всех скверн ваших, и от всех идолов ваших очищу вас”.

После очищения на глаза покойной положили два черепка, и тело обернули в саван, так называемый “Ташрихим”, который по сути был одинаковой для богатых и бедных белой льняной простынёй, символизирующей равенство всего человечества в смерти.

“Священное Братство” приходило ко всем опечаленным смертью в семье, помогало совершить погребальный обряд и приносило лакомства. Членам семьи никогда не разрешалось готовить еду. Друзья и соседи обычно заботились о питании семьи в трауре и о поминальной трапезе.

Перед самыми похоронами, пока тело умершей ещё лежало на полу (или на доске), Леону пришлось наклониться к умершей матери и в знак траура символически “разодрать свои одежды”, т.е., оторвать от жакета один лацкан, уже надрезанный для этой цели одним из погребальщиков. То же сделали и все остальные члены семьи. Потом все просили у покойницы “Махула” — прощения за возможные обиды и переходили к выносу тела.

Покойников хоронили в день смерти. По Писанию их нельзя было оставлять в доме на ночь. На кладбище их относили на специальных носилках. По строжайшему религиозному обычаю евреи никогда не делали гробов, но для матери Леона, в виде исключения, потому что она была жена священника, на дно могилы были положены две доски. Всех других покойников хоронили просто в земле завёрнутыми в саван. После похорон Леон со своими братьями произнёс “Каддиш” — молитву за умерших.

Согласно еврейскому верованию, душа покойного (без всяких исключений) не уходит на небо раньше, чем через девять месяцев. По преданию верили, что “Каддиш”, произнесённый трижды в день на общих собраниях в синагоге, облегчает страдания усопшего в могиле. Благодаря заслугам этой молитвы, произнесённой сыновьями, душа постепенно поднималась до тех пор, пока не достигала места своего назначения.

После погребения соблюдался семидневный траур — “шева”. Вся семья снимала обувь с ног и садилась на низкие стульчики и читала книгу Иова, единственную, разрешённую читать во время траура.

После смерти матери Леона на его жизнь опустилась пелена печали и принесла много перемен. Прежде, чем возвратиться в свой город В., он выразил свои чувства в стихотворении, которое было потом перенесено резцом художника на памятник матери. Стихотворение отражало его отчаяние и одиночество. С потерей любимой мамы пропали все планы и желания, и будущее выглядело мрачно. Леона опять начал беспокоить внутренний голос, повторявший: “Ну как ты можешь теперь верить в справедливого и любящего Бога?” Эти мысли привели постепенно к открытому бунту против всего, что было до сих пор дорого и свято.

По возвращении домой Леон тщетно старался войти в прежнюю колею.

У него пропал всякий интерес к жизни, и друзья начали замечать в нём перемену. Фанни сочувствовала другу в его утрате, но не скрывала своего удовлетворения той переменой, которая произошла в его духовной жизни. Ей больше нравилось его бунтарское неверие, чем его вера в Христа. Не соглашаясь с агностическими взглядами друга, она оставалась непоколебимой в своих иудейских верованиях и очень жалела о том, что

“Богу пришлось так сурово наказать Леона за его глупые идеи”. Она делала всё возможное, чтобы утешить его, приглашала ходить с нею в оперу и другие увеселительные места в надежде, что это как-то возвратит ему прежнюю жизнерадостность. Леон не находил утешения и радости во всём этом, но зато с удалением последнего препятствия на пути к помолвке он сделал официальное предложение Фанни выйти за него замуж и закрепил помолвку соответствующей церемонией на радость своим и Фанниным родителям, которые не только знали и любили друг друга, но были близкими родственниками.

После помолвки Леона и Фанни начались приготовления к свадьбе, на что обычно уходило несколько месяцев. Приготовление невесты к браку было долгим и сложным процессом. Сама по себе свадебная церемония была торжественным и мистическим событием с глубоким духовным значением.

Некоторые намёки на эту церемонию даются в Новом Завете, например, в притче о десяти девах в Евангелии от Матфея, 25 и в пятой главе Послания к Ефесянам. В виду того, что Леон женился по еврейским законам и обычаям, на него надели белый “китель” и повели в процессии из друзей и родственников с типичными, сплетёнными из трёх полосок свечами (Хавдалла) в руках. Впереди процессии шёл оркестр и вёл её к свадебному балдахину, который называется “Хуппа”. Под неё поставили сперва жениха. (Этот обычай строго соблюдается евреями повсюду поныне). Стоя под “хуппой”, Леон принял традиционное благословение

“Барух Хаба” от своих друзей и сочетающего его с Фанни раввина. Это было тем же благословением, которым когда-то встречали Иисуса Христа (как небесного Жениха) при Его торжественном входе в Иерусалим. Друзья вместе с раввином окружили “хуппу” и произнесли это древнее благословение: “Благословен грядущий во имя Господне!” После приветствия жених остался под “хуппой” в ожидании невесты.

Между тем, в другой процессии, подруги вели под “хуппу” невесту.

Приготовленная для встречи с женихом, она была великолепно одета в белоснежное платье и фату. Приблизившись, подруги трижды обвели её вокруг жениха и поставили с правой стороны его. Раввин прочитал письменный контракт, содержание которого по традиции установлено раз и навсегда для богатых и бедных.

Брачная церемония состояла из трёх частей. Сперва жених надевал кольцо на указательный палец правой руки невесты и говорил: “Ты обручаешься мне по закону Моисея и Израиля”.

Если жених был грамотным человеком, а в случае с Леоном это было так, от него ожидали, что он произнесёт наизусть троекратный брачный обет из книги пророка Осии 2:19-20: “И обручу тебя Мне навек, и обручу тебя Мне в правде и суде, в благости и милосердии, И обручу тебя Мне в верности, и ты познаешь Господа”.

Второй церемонией было благословение бокала, наполненного вином, которое раввин благословлял и разделял с венчающейся парой. Бокал должен был быть стеклянным, что важно для третьей церемонии, когда его клали под ноги жениху и он, наступив ногой, разбивал его. Это разбивание бокала напоминало о разрушении Иерусалимского Храма.

После церемонии весёлые друзья и родственники вели молодых домой, в дом жениха и дом невесты, на брачный пир, который всегда обилен и полон увеселений. Учёный жених должен произнести речь, за что ему дарят подарки. (Подарки дарят жениху и тогда, когда он не говорит ничего). В раввинских семьях свадебный пир продолжался целую неделю, и каждый день пару благословляли семикратным благословением.

После того, как Леон и Фанни уверовали в Христа, они приняли полное благословение Церкви по христианскому обряду. Если бы во время их еврейской свадьбы кто-нибудь сказал им, что такое когда-то будет, они бы отмахнулись от этих слов с улыбкой, как от чего-то совершенно невообразимого. Но Бог есть Бог невообразимого и невозможного, и для этой необыкновенной пары Он приберёг “про запас” ещё очень многое.