Жизнь лишь одна

Глава 4. Бог проговорил

Захваченный агностицизмом, Леон не только оставил своё раннее христианство, но начал сомневаться в существовании Бога вообще и во всей иудейской религии! Пропагандируя свои теории перед друзьями, он смог поколебать их веру в Бога. В этом опасном состоянии прошёл почти целый год, и пока Леон извергался, как вулкан, выбрасывая из себя пепел неверия, Бог молчал. К концу года у Леона пропало всякое желание заглядывать в Библию, разве что только для того, чтобы тут и там вырвать из контекста стих, что так типично для всех неверующих, чтобы в спорах со своими религиозными коллегами подкрепить что-нибудь из своих взглядов. Но, в конце концов, наступило время, когда по какой-то таинственной причине Леон потерял интерес к религиозным спорам, кроме редких случаев, когда кто-нибудь бросал ему вызов.

Однажды Леон использовал по памяти стих из Библии, чтобы доказать суетность религии и то, что вера, молитвы и служение Богу не приносят никакой пользы человеку. Его друг предложил подтвердить всё это хотя бы одной полной цитатой из Библии. Споря, что ничего нельзя доказать, отрывая отдельные стихи из контекста, этот друг задел Леона за живое и ему поневоле пришлось дать ответ.

Придя домой под вечер, Леон взял с полки свою давно заброшенную Библию (Ветхий Завет) и начал поиски подходящей цитаты. Первый взгляд упал на Иезекииля 18:4: “Ибо вот — все души Мои…” Не обращая особого внимания на этот текст, он продолжал искать, пока не нашёл желанный стих в книге Иова 21:15: “Что Вседержитель, чтобы нам служить Ему? и что пользы прибегать к Нему?” Вспомнив вызов товарища, он начал читать предыдущие стихи, и когда сделал это, сразу же увидел, что товарищ был прав, когда говорил об отделении стихов от контекста. В этом отрывке Иов имел в виду беззаконных! С этого момента теории Леона начали рушиться…

Леон ещё раз посмотрел на прошлый текст, который он оставил без внимания, “Ибо вот — все души Мои…”, и что-то зазвенело у него в ушах. Он хотел избавиться от этого “шума”, но вскоре понял, что это голос Божий — Его любовь, зовущая и ищущая Свою заблудшую овцу, ушедшую далеко от Него. Вскоре Леон понял смысл слов в Псалме 44:6: “Остры стрелы Твои; — народы падут пред Тобою; — они — в сердце врагов Царя”.

Бог пробудил Леона прикосновением к самому больному месту в его жизни, к причине его отпадения: смерти матери. Бог поступает с каждым человеком индивидуально: “С милостивым Ты поступаешь милостиво, с мужем искренним — искренно, с чистым чисто, а с лукавым — по лукавству его” (Псалом 17:26-27). Постепенно эти слова начали проникать в душу Леона, пока он не остановился и не спросил: “В чём тут смысл?”

Он, конечно, сразу понял слова, но они были для него пустым звуком, пока Дух Святой не истолковал ему эту фразу в виде такого довода: “Как бы высоко ты не думал о себе, как бы глупо ни поступал, тратя так много времени и энергии на борьбу с Богом, Которого по твоей философии вообще нет, ты напрасно бьёшь воздух. Ты утверждаешь, что нет ни Бога, ни души, но что же произошло с твоей матерью? Природа сделала своё дело, и её не стало, и некого в том винить. Ты возмутился, что Бог забрал твою мать, что Он поступил, как тебе казалось, несправедливо, и по этой одной причине ты не мог больше верить в Божию любовь, пока не начал отвергать даже Его существование. Если у твоей матери не было души, объясни, что произошло с нею. Ведь Бог определённо не взял её тело. Ты похоронил его с твоими родственниками. Подумай и испытай своё сердце”.

Мысли продолжали двигаться в том же направлении. Леон начал думать и сам себе задавать вопросы, но доводы Духа Святого продолжали стучать в голове: “То, что произошло с твоей матерью — тайна жизни, которую ты никогда не разрешишь, если не признаешь, что есть Бог, Всемогущий Творец, и что человек — живая душа. Это о тебе и твоей матери сказал Бог “Все души Мои”. Душа твоей матери принадлежала Ему, и то, что Он взял от твоей матери, было Его. Кто ты, чтобы восставать против Бога?

Не имеет ли горшечник права делать из глины то, что пожелает, и обращаться с сотворенным Им так, как Ему угодно?”

Леон вдруг вспомнил то торжественное обещание, которое он давал в начале своего христианского убеждения: “До тех пор, пока жива моя мать, я не буду исповедывать своей веры в Христа публично”. С болью в сердце и стыдом на лице он сказал себе: “Да, я хотел пощадить мою мать. Я удержал от неё истину, отдав предпочтение суевериям и предубеждениям”. И тут он вспомнил слова: “Кто хочет душу (жизнь) свою сберечь, тот потеряет её” (Матфея 16:25).

Леон применил эти слова к себе и к матери своей, которую он так решительно поставил между собою и Богом. Могучая рука Божия должна была смирить его, чтобы он пережил верность, о которой говорится в 1 Петра 5:6-9: “Итак смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесёт вас в Своё время. Все заботы ваши возложите на Него, ибо Он печётся о вас.

Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш, диа-вол, ходит, как рыкающий лев, ища кого поглотить. Противостойте ему твёрдою верою, зная, что такие же страдания случаются и с братьями вашими в мире”.

На память пришёл другой стих из книги Иова: “Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же глаза мои видят Тебя” (Иов 42:5).

Леон склонил голову перед Всемогущим и горько заплакал.

Для всего пережитого Леоном была ещё и другая причина. Потеря матери показала, что он обожествлял её, но после всех допущенных Богом переживаний он увидел сам себя, как никогда раньше. Самоправедный, каким он себя считал, воспитанный в религии самоправедности, он нуждался в этом исправлении и в смирении. Хотя его раввинское воспитание и окружение берегло его от многих злых поступков, оно в то же время мешало ему познать, насколько на самом деле порочно его сердце и как сильно он нуждается в Спасителе. Богу пришлось вести Леона таким странным и трудным путём, но результатом было то, что его головная вера сделалась глубоко сердечной, настоящей.

Глава 5. Новое рождение и новая жизнь

После встречи с Богом в тот памятный вечер, когда Дух Святой обличил Леона и привёл к покаянию, тени рассеялись и новый свет осенил его душу. Подлинно, Бог не оставляет начатого дела не доведённым до конца.

Во всём, что происходило с Леоном, была высшая цель, и теперь Бог начал удалять преграды с его нового и дивного пути.

Подавленный обличением, но размягчённый покаянием, Леон пошёл к Зильберштейну. Тот был нескрываемо рад увидеть Леона после долгой разлуки с ним. Вместе они пошли к миссионеру Л., который тоже был рад неожиданному восстановлению отношений между Леоном и Зильберштейном.

Оба старых друга выразили сочувствие по поводу пережитого Леоном.

Запущенное в период временного помрачнения и пребывания в духовной темноте чтение Библии возобновилось с непревзойдённой жаждой и рвением. Леон ощутил сильный духовный голод к Божьему Слову. Временное отпадение, грех против Бога, неверие и даже кощунство против Него всё больше удручали его душу, которая особенно болела от сознания объёмов вреда, нанесённого друзьям впусканием в них яда агностицизма.

Донесшийся из глубины веков вопль псалмопевца стал личным воплем Леона: “Из глубины души взываю к Тебе, Господи, Господи! услышь голос мой. Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих. Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония, — Господи! кто устоит?” (Псалом 129:1-3) Леон увидел Библию в новом свете. Слово Божие ожило перед ним. Когда враг опять сделал попытку вмешаться, нашёптывая ему в уши список прежних заслуг, говоря, что его негодование вполне оправдано тем, что оно было просто следствием любви к матери, так что не стоит так убиваться и чувствовать себя таким несчастным и подавленным, ему на память пришли два конкретных места Писания и вывели его из тупика.

Одним местом были два стиха из 13-го Псалма: “Сказал безумец в сердце своём: ‘нет Бога’. Они развратились, совершили гнусные дела; нет делающего добро. Господь с небес призрел на сынов человеческих, чтобы видеть, есть ли разумеющий, ищущий Бога”, а второе, касающееся его заслуг и того, что он всегда был ревностным и не делал ничего плохого, было в книге пророка Исайи 64:6: “Все мы сделались, как нечистый, и вся праведность наша, как запачканная одежда; и все мы, поблекли, как лист, и беззакония наши, как ветер, уносят нас”.

В этом новом свете Божьего Слова Леон понял, что религия его народа была лишена самого главного. Хотя еврей может вопить из глубины своего убеждения, что он грешник, это не приближает его к Богу, потому что этим путём к Нему больше не приходят. Средства примирения, прощения грехов и общения с Ним, которые Бог предписал в прошлом, теперь полностью отменены Им Самим. Святилище было разрушено, жертвы прекратились, Слава “Шекина” не пребывает более над Престолом Милости.

Одного только сожаления и покаяния, без заместительной жертвы (по-еврейски корбана) Того, Кто отдал Свою невинную кровь, не достаточно. “Без пролития крови не бывает прощения грехов” (Левит 17:11 и Евреям 9:22).

Леон, как никогда раньше, почувствовал, что все, приносимые священниками заместительные жертвы, требовавшие рабского послушания в принесении их, были пустыми средствами, не имевшими ценности пред Богом, Которому противно всякое служение: “Когда вы простираете руки ваши, Я закрываю от вас очи Мои” (Исайя 1:15 и 29:15).

Если прежние жертвы, установленные Богом, но приносимые народом с нечистыми побуждениями, считались мерзостью (Исайя 1:14), то настолько более мерзки пред Богом их собственные средства заместительного жертвоприношения, их рукотворные храмы и весь их нынешний образ празднования суббот?!

Проложив глубокие борозды для нового семени, Господь приготовил сердце Леона к нужде в Спасителе для примирения и прощения грехов. До сих пор восхищение Иисусом и благоговение перед Ним были у Леона, в лучшем случае, головным знанием о Нём. Он признавал его учение как высокий философский стандарт, но это не выдерживало испытания житейскими бурями. Ему нужно было пережить то, о чём Иисус говорил очень нравственному, религиозному и образованному раввину Никодиму: “Должно вам родиться свыше” (Иоанна 3:7). Без этого нового рождения никто не может увидеть и понять Царства Божия, и никто не может войти в него не родившись свыше, от Духа.

В таком новом свете значение мессианских предсказаний в книге Даниила 9, в мессианских Псалмах и в 53-й главе книги пророка Исайи показалось Леону поразительно убедительным. Более того, понятными стали мессианские намёки в талмудской литературе, Мидрашим и Ялкутим, особенно в мистических писаниях Цохар и других Кабалистских книгах, намёки, которые явно говорили о том, что раввины, которые писали эти книги, были подлинными искателями истины.

После этих переживаний Леону больше нетрудно было видеть необходимость заместительной смерти Мессии, потому что и сами раввины учили, что “Мутат Тцадиким Мекапрет” — смерть праведных — приносит прощение грехов народу. Это учение основано на Чисел 35:25, где говорится, что грех убившего нечаянно, без желания убить, убежавшего в город — убежище, отпускается без наказания после смерти первосвященника.

Короче, такой человек освобождался посредством смерти первосвященника.

После открывшейся ему в Новом Завете истины, какими важными и многозначительными сделались для Леона такие места Писания, как Исайи 53 и свидетельство Апостола Петра о воскресении Иисуса в Деяниях Апостолов 2 и 5! Особенно сильное, неизгладимое впечатление произвели на него слова, сказанные начальнику стражи и первосвященникам: “Бог отцов наших воскресил Иисуса, Которого вы умертвили, повесивши на древе. Его возвысил Бог десницею Своею в Начальника и Спасителя, дабы дать Израилю покаяние и прощение грехов; свидетели Ему в сём мы и Дух Святой, Которого Бог дал повинующимся Ему” (Деян. 5:30-32).

Леон с неудержимой радостью пережил благословение нового рождения, на этот раз духовного. Хвала Богу из 1 Петра 1:3 полилась из его сердца: “Благословен Бог и Отец Господа Нашего Иисуса Христа, по великой Своей милости возродивший нас воскресением Иисуса Христа из мёртвых к упованию живому”. С искренним сердцем Леон смог присоединиться к поэту, написавшему прекрасный, популярный во всех странах мира гимн христиан “Течёт ли жизнь мирно…” Он громко пел слова 3-го куплета:

К великому сожалению, жена Леона Фанни увидела, что убеждения её мужа дали более глубокие корни, чем она думала. Они не только ожили и проросли после долгого периода летаргии, но сделались более плодоносными и привели к настоящему обращению и возрождению. Хотя её радовало то, что печаль последних недель, уносившая его сон и аппетит, сменилась радостью и счастьем, она всё ещё не могла понять их причин.

Леон объяснил ей, как произошла первоначальная перемена в его отношении ко Христу и как он потом отошёл от своих ранних убеждений.

Он рассказал ей о данном самому себе обещании и сказал, что Сам Бог обошёлся с ним самым исключительным образом. Он пытался объяснить, что теперь он понимает Божий пути и пришёл к более глубокому познанию себя самого и Бога, как праведного и милосердного Отца, но слова Леона входили в ещё не слышащие духовно глухие уши религиозной еврейки.

Со слезами на глазах любимая жена пыталась убедить Леона в том, что если он будет решительно держаться этой новой веры, он совершенно погубит свою карьеру и сделает их совместную жизнь несчастной. Леон спросил: “Как такой счастливый человек, как я, может сделать кого бы то ни было несчастным?” Несчастье может придти, говорил он, только в том случае, если он не послушается Бога и постыдится имени, которое “превыше всех имён” — имени Мессии и Спасителя. Да, он был бы подлинно несчастным, если бы в страхе уступил мнениям фанатичных и слепо ревностных самоправедников, которые думают больше о себе, чем о Боге.

Леон был зажат между этими двумя сторонами, но выбор был уже сделан.

Крепко любя свою молодую жену, он обнял её и сказал: “Дорогая, помнишь, что я сказал тебе на днях о причинах потери моей дорогой матери? Она была тебе тётей, и я знаю, и ты любила её не меньше меня, но Бог был вынужден вмешаться. Мы должны любить Его всем сердцем, всею душею и всею крепостью своей. Ты знаешь, как я люблю тебя, но, пожалуйста, не заставляй меня опять нарушать Божий планы”.

Нелегко было Леону восстанавливать то, что он своими руками разрушил в те долгие месяцы духовной неопределённости. Когда они начинали говорить на эту тему, жена использовала против него его прежние доводы. Она была совершенно искренней и не хотела, чтобы что-нибудь стояло между нею и её Леоном. Её ответ был коротким: “Я никогда не разделю твоей веры с тобою”.

Леон твёрдо решил не идти на компромиссы в вопросах своей веры и начать открыто исповедовать веру в Христа перед товарищами, друзьями и врагами. Он больше не боялся ходить в свободное время в библейский книжный магазин, и если там возникал спор между покупателями и миссионерами, он не стеснялся высказать своё мнение всем присутствующим, отстаивая драгоценную истину.

Можно было ожидать, что свидетельство Леона повлечёт за собой волну преследования. Отец, которого Леон с детства знал как ревностного священника высшей раввинской касты, после бесплодных попыток убедить Леона публично отказаться от своей веры в “Толи”, довёл сына до того, что тот просто не мог больше оставаться не только в городе, но и в стране. Ему пришлось бежать за границу. Не в состоянии перенести “позора”, навлечённого на них поведением Леона, родители Фанни забрали дочь к себе и увезли её в другую провинцию.

Не смотря ни на что, любовь Фанни и Леона друг ко другу не ослабевала.

Они оба страдали от внезапной насильственной разлуки. Леон не понимал, почему его письма оставались неотвеченными, но позже он узнал, что тесть перехватывал их, чтобы его дочь поскорее забыла мужа и отказалась от всякой надежды на воссоединение с ним. Не зная, где муж, Фанни не могла писать ему. Отец даже подделал справку, в которой говорилось, что Леон поступил на службу в Британские Войска и был убит на войне с бурами в Южной Африке. Фанни, конечно, ни на один миг не поверила этой фальшивке и оставалась уверенной, что в один прекрасный день муж каким-то образом отзовётся.

Продолжая борьбу за новое положение и возможное служение, Леон намеревался ехать в Англию, но, прибыв в Гамбург, был вынужден ожидать парохода. Оказавшись без знакомых в чужом городе, он решил первый раз в жизни пойти в воскресенье в церковь. Не зная разницы между деноминациями, кроме только того, что в Европе они делятся на протестантов и католиков, он попросил полицейского направить его в поместную протестантскую церковь. Полицейский сказал: “Молодой человек, каждый шпиль в этом районе представляет протестантскую церковь”. Леон пошёл в ту, которая была ближе, и после богослужения представился д-ру В, пастору церкви. Тот, будучи другом евреев, заинтересовался Леоном и после коротенькой беседы назначил встречу с ним в своём кабинете на следующее утро для более близкого знакомства.

Свидетельство об обращении Леона произвело глубокое впечатление на пастора церкви, особенно после того, как Леон показал ему своё удостоверение личности и рекомендательное письмо от миссионера Л. к его друзьям в Лондоне. Пастор В. посоветовал Леону задержаться в Гамбурге, чтобы познакомиться с директором “Еврейской миссии”, д-ром А., а также пастором Франком. Леон послушался совета и встретился с обоими братьями во Христе. Они тоже заинтересовались им и пригласили остановиться хотя бы временно в миссии, на что Леон согласился. Они посоветовали ему внимательно прислушаться к водительству Господа.

Вскоре Леону стало ясно, что воля Божия была в том, чтобы он задержался в Германии, ближе к родине, где возможность войти в контакт с женою и перевезти её через границу была более реальной, чем в Англии. К тому же, под водительством Господним он почувствовал поощрение к приготовлению себя на христианское служение, пока он был ещё в Гамбурге, потому что в то время он был сильнее в немецком языке, чем в английском.

Между тем Фанни Розенберг, не имея вестей от мужа уже довольно долгое время, но зная своего Леона, продолжала надеяться на то, что он сам как-то устроит их воссоединение. Леон же, тем временем, усердно продолжал посылать жене письма и, не получая на них ответа, терпеливо ожидал, что будет, и сильнее молился Господу.

Однажды Леону предложили засвидетельствовать о своём опыте обращения ко Христу в одной церкви недалеко от русской границы. После собрания его представили улыбающемуся человеку. В своей речи Леон упоминал о разлуке с женою. Приветливый незнакомец поинтересовался адресом родителей Фанни. Он был христианином и тут же предложил помочь Леону наладить связь с насильственно разлученной с ним женою. Местность, где жила Фанни, была ему хорошо знакома, и вскоре он стал “курьером” между разлученными супругами.

Фанни была поражена, когда не знакомый ей “гой”, пришедший к её отцу, якобы “по делам”, осторожно сунул ей в руку конверт от мужа. Если бы посланник был евреем, Фанни могла бы побояться принимать что-нибудь из рук незнакомца. У неё могла бы возникнуть тень подозрения, потому что раввины изобрели легкий путь для женщины, которой грозило остаться “агуной” (навсегда разлученной с мужем), стать таковой, приняв запечатанное разводное письмо, “Гет”, (Второзаконие 24:1) через посредника-свидетеля, которому стоило только сказать: “Я свидетель, что при сём ты разведена”. Этого было достаточно для законного развода с мужем, и жена могла выходить замуж за другого.

Возможность такого “развода” не грозила Леону и Фанни, но религиозных еврейских женщин предупреждают, на всякий случай, не брать в отсутствии мужа из рук незнакомых евреев никаких запечатанных писем, посланных якобы их мужем. Но Неописуемая радость наполнила сердце Фанни, когда она узнала почерк своего мужа и прочитала его ласковое к ней обращение и краткое объяснение сложившейся ситуации. Он прилагал свой адрес и указывал на средство связи с ним. У неё было мало времени на длинный ответ, потому что “курьер”, чьё “дело” к отцу было просто поводом приехать в дом, где жила Фанни, спешил поскорее уехать обратно в Германию, но она успела сунуть ему записочку для своего дорогого Леона.

Весточка Фанни была очень коротенькой. Она говорила о трудностях, о тоске по мужу и сообщала нечто очень радостное. Она поздравляла своего Леона с рождением их первого ребёнка, здоровенькой девочки, которую она назвала по матери Леона: Гали-Евгения.

Как только счастливый контакт был установлен, Леон начал планировать как можно более скорую переправку жены в Гамбург, но это было нелёгким делом. Многое нужно было учесть, потому что переход через границу должен был храниться в тайне. Все личные бумаги Фанни хранились под замком у её отца, а он ни за что не дал бы разрешения на её уезд из-под родительского крова.

Между тем, как ни странно, но сам отец Фанни тоже нашёл нужным послать Леону телеграмму с сообщением о рождении у него дочери. Очевидно, он знал о месте жительства Леона и почему-то решил послать, без ведома Фанни, короткую телеграмму: “Поздравляю. Родилась дочь”. Вайман (его фамилия).

Впоследствии, много лет спустя, во время Второй Мировой войны, на оккупированной нацистами территории Украины, эта телеграмма сыграла жизне спасательную роль в семье Евгении и Сергея А. Она была тогда единственным свидетельством о рождении старшей дочери Розенбергов.

Подлинно “пути Господни неисповедимы”.

В ожидании воссоединения с семьёю, Леону пришлось подумать о её содержании, а у него всё ещё не было настоящей профессии. В чужой стране было нелегко найти работу, не прерывая программы обучения в семинарии, куда Леон поступил по совету новых друзей. Диакон церкви, в которую Леон вступил, посоветовал ему устроиться на стеклянную фабрику цветных витражей. Работа была лёгкой, но требовала умения. Леон быстро научился мастерски делать витражи и так добывал себе пропитание.

С помощью тайных свиданий с нужными людьми при огромной осторожности и секретности мать и дитя, наконец, покинули родительский кров, и Фанни, переправившись через границу, прибыла в Гамбург.

Какой радостной была эта встреча! Следы волнений и страданий были ещё на красивом лице Фанни. Какой счастливой была она в своём маленьком семейном гнёздышке! Огорчало одно: её новое окружение было исключительно христианским и производило странное впечатление на неё.

Несмотря на ум и терпимость, она никак не могла приспособиться к новой обстановке. Друзья мужа казались ей приветливыми, но их речи и мысли были чужды для неё. Она не любила их разговоров, которые вращались вокруг одной и той же темы: Христос и Евангелие.

Друзья Леона, евреи-христиане, пытались тактично и искренно свидетельствовать Фанни о своём обращении ко Христу. Они говорили ей о радости, которую они нашли в вере в Мессию Израиля — Иисуса Христа, но всё это только огорчало её, хотя она мужественно скрывала это от мужа.

Скрепив сердце, она терпела разбор Библии, который вёл её муж у них в доме, и даже внимательно прислушивалась к его объяснениям до тех пор, пока читался Ветхий Завет. Она не смела читать запрещённую книгу, так называемый “христианский Новый Завет”, держась раввинских традиций.

Никто не мешал ей в этом, но все тихонько молились о ней.

Глава 6. На заре нового дня

В тот же год, незадолго до Пасхи, Фанни начала ±) ощущать глубокую тревогу и необъяснимый страх. Как еврейка, она не могла оставаться равнодушной к лживым рассказам о еврейской Пасхе, которые всегда оканчивались ужасами для её народа, в так называемых “христианских странах”. Много разной дикой чуши рассказывалось в те дни, и одной из них была небылица о том, что “евреи пользуются христианской кровью при замешивании своего Пасхального хлеба — мацы”. Эти фантастические вымыслы, которые из года в год распространялись врагами евреев, подстрекаемые фанатичными священниками государственной церкви, возбуждали невежественных людей, и те, в свою очередь, толпами набрасывались на еврейские дома, грабили всё в них и убивали их жителей.

Под впечатлением этих воспоминаний (ещё недавно обвинение в ритуальном убийстве навлекло трагедию на евреев Накеля в северной Пруссии), Фанни чувствовала себя неловко в этой стране на Пасху, тем более, что её муж исповедовал веру в Распятого Христа, во имя которого творились все эти ужасы. Но почему-то именно в это время, более, чем когда бы то ни было, она ощущала внутреннее побуждение и глубокую жажду узнать больше о Христе.

В своём ничем не объяснимом горе она воззвала к Богу. Однажды муж нашёл её в слезах и спросил об их причине. Она ответила, всхлипывая: “Я хотела бы быть согласна с тобою. Я взывала к Богу Авраама, Исаака и Иакова, прося Его открыть мне истину о том, действительно ли Иисус наш Мессия, но всё напрасно. Бог не отвечает мне. Я мучаюсь от внутренней борьбы, и расстояние между мною и Христом всё время только увеличивается. Смотря на тебя вблизи, я должна признаться, что завидую тебе. Вера оказывает на тебя такое благотворное влияние. Она делает тебя совершенно не таким, как все другие молодые евреи, которых я знала в прошлом. Меня поражает твоя радость и твоё счастье, но в тайне души я боюсь, что с твоим умом что-то не в порядке. Я не понимаю, как можешь ты исповедовать веру в распятого Младенца Иисуса”.

Леон попросил её признаться откровенно, что она имеет против Мессии, о Котором он уже доказал ей, что Он есть исполнение всех Ветхозаветных пророчеств. Она воскликнула: “Я не вижу ничего общего между обещанным Мессией и Младенцем Иисусом, о Котором говоришь ты”.

Упор, который она сделала на слова “Младенец Иисус”, вызвал вопрос в уме Леона, и он попросил Фанни объяснить, что она имеет в виду под таким пониманием Иисуса. Она не сразу ответила, но молчать тоже не могла, и потому сказала: “Каким образом малое дитя на руках у матери может быть принято за нашего Царя Мессию после того, как оно было убито?”

Леон сразу же узнал детские впечатления, накопленные годами и постоянно закрепляемые видом икон и образов с Марией и Младенцем на руках. Этот образ закрывал от неё подлинного Мужа скорбей, Агнца Божьего и Обещанного Искупителя. Когда это стало ей ясно, Леон начал рассказывать жене о земной жизни Иисуса от момента Его воплощения — рождения от Девы, связав с этим Исайи 7:14 и т.д., до полного возмужания, когда Он ходил среди еврейского народа и творил великие чудеса и знамения. Затем он рассказал ей о смерти Иисуса на кресте, где, согласно пророчествам, по Божественному определению, Он отдал Свою жизнь как окончательную, действенную жертву за грех, став Спасителем мира.

Пелена спала с глаз Фанни. Исайи 53, глава о Мессии, была тщательно прочитана вместе с мужем, который тут же объяснил все подробности этого удивительного пророчества. Она впитывала читаемое и понимала дивное значение этого отрывка и других предсказаний Ветхого Завета.

Она слушала, затаив дыхание и сосредоточив всё своё внимание на комментариях мужа относительно их исполнения в Новом Завете. Всё это оставляло неизгладимый след на её уме и сердце, и слово Божие, этот “обоюдоострый меч” пронзил её сердце насквозь.

Господь открыл её слепые очи, и Фанни Розенберг пережила дивным образом рождение свыше. Это переживание отразилось весьма заметным образом и на её физическом состоянии.

До этого её здоровье было слабым из-за глубокого внутреннего конфликта, озабоченности судьбой мужа и испытаний в доме родителей, а теперь её лицо сияло, сон стал крепким, и тревожное состояние души исчезло.

Вся та подготовка, которую Леон прошёл с самого раннего детства, с трёхлетнего возраста и потом в раввинской школе и семинарии, совокупно с его светским образованием, была солидным “багажом” с чисто мирской точки зрения. Много “топлива” было собрано, но без Небесной искры оно было мёртвым материалом. С одной стороны, Леону нужно было отказаться от общественного положения и славы среди своего народа, а с другой ему ещё многого не хватало для того, чтобы достойно и утвердительно ответить на Божий призыв.

Простое повторение слов молодых верующих с великими планами для служения на Божием поле, говорящих “вот я, пошли меня”, было недостаточно для Леона. Став пред возможностью пожизненного служения Богу, он аргументировал, что эти слова принадлежат уникально пророку Исайи, который их сказал, и никто не должен их повторять. Его дух был ближе к духу пророка Иеремии, призванному на служение немного иным путём. Иеремия отказывался от служения, ссылаясь на свою молодость и непригодность, а это больше соответствовало тому, что чувствовал Леон.

Споры с миссионерами вскоре после его обращения показали Леону, как трудно иметь дело с еврейскими фанатиками или софистами. Он не хотел быть миссионером! Опять вмешался враг и напомнил о гонениях, которые ему пришлось перенести из-за Нового Завета, о сцене на улице в Варшаве, когда Св. Писание и трактаты рвались на куски фанатиками… но убеждение, что Бог призывает его на служение среди его собственного народа, подтвердилось громко и ясно словами из Иеремии 1:8-9 и 15:19-21 и деваться было некуда:

“Не бойся их: ибо Я с тобою, чтобы избавлять тебя, сказал Господь. И простер Господь руку Свою и коснулся уст моих, и сказал мне Господь: вот, Я вложил слова Мои в уста твои… и будешь предстоять пред лицом Моим; и если извлечешь драгоценное из ничтожного, то будешь, как Мои уста… Они сами будут обращаться к тебе, а ты не будешь обращаться к ним. И сделаю тебя для этого народа крепкою стеною; они будут ратовать против тебя, говорит Господь. И спасу тебя от руки злых, и избавлю тебя от руки притеснителей”.

Обличённый и убеждённый таким образом, Леон поговорил с Фанни и прочитал ей убедившие его места Писания, после чего оба склонились перед Богом на колени и посвятили себя на пожизненное служение Ему.

Закончив семинарию в Гамбурге, Леон был проэкзаменован двумя известными в то время профессорами богословия из Лейпцига, Ж.

Дальманом и В. Киттелем старшим, и был готов к рукоположению. Оба профессора вместе с другими профессорами Леона в семинарии зачли ему прошлое духовное образование в раввинской семинарии и его обширные знания Ветхого Завета и еврейского языка.

Пастор Франк, старший пастор пресвитерианской церкви в Гамбурге, крестил Леона и Фанни, и он же, вместе со старшими братьями церкви, рукоположил Леона на пасторское и миссионерское служение. Пастор Франк остался их пожизненным духовным наставником и другом.

Первое миссионерское служение началось в Кракове, польском городе, принадлежавшем тогда к огромной Австро-Венгерской Империи Кайзера Франца Иосифа, известного как друга евреев. Вполне сознавая, каким трудным будет служение среди ортодоксальных евреев, Леон и Фанни положились полностью на Господа.

Это первое миссионерское поле оказалось тяжким испытанием со множеством переживаний. Оно было инициативным, Леону нужно было самому заложить фундамент путём контактирования отдельных евреев. Служа там, где никто никогда не служил раньше, Леон и Фанни были буквально “миссионерами-фронтовиками”.

Узнать евреев на улице, даже на дальнем расстоянии, было нетрудно. Они носили длинную чёрную одежду и чёрные шляпы, иногда с меховой оторочкой, из-под которых виднелись “пейсы” и бороды даже на самых молодых лицах. Религиозные евреи того времени никогда не брились в отличие от современных, которые даже при самой глубокой религиозности могут оставаться безбородыми, никогда не пользуясь бритвой, но применяя снимающие волосы химические средства. Таким путём они обходят раввинское толкование слов в Левит 21:5: “Они не должны брить головы своей и подстригать края бороды своей и делать нарезы на теле своём”. (Хотя это повеление было первоначально дано священникам, раввины распространили его на всех еврейских мужчин).

Первый еврей, с которым Леон встретился на улице, оказался сочувственным слушателем. Он заинтересовался тем, что ему сказали о проблеме Израиля и Божием особом руководстве в истории этого народа.

Перейдя к пророчествам о Мессии в Священном Писании, Леон умышленно остановился и пригласил нового знакомого к себе на дом. Тот вежливо принял приглашение, не догадываясь, кто такой Леон.

Однажды этот человек пришёл к Леону, и их беседа была не только о Мессии, но и о других важных вопросах, интересовавших этого еврея. Они решили встретиться опять, когда ему будет удобно, что выпало на следующую субботу, когда евреи свободны от всяких дел и обязанностей.

Хотя дом Розенбергов был уютным и чистым и не имел никаких оскорбительных для евреев христианских символов, одна вещь привлекла внимание гостя. На стене, прямо напротив него, висел в рамке текст: “Иешуа ха Машиах, Аллилуйя!”, что означало: “Иисус Спаситель, Аллилуйя!”. Удивлённый таким текстом, гость спросил: “Кто этот Иешуа? Кто этот Спаситель?” Вопрос ускорил переход к изложению Евангельской Вести. “Трамплин” начатой ранее беседы позволил “прыгнуть” прямо в глубину пророчеств о Мессии, 53-ю главу книги пророка Исайи. С позволения гостя, они прочитали эту главу вместе без всяких комментариев. Леон только спросил, знает ли гость, о ком здесь идёт речь, о ком пророк говорит, как о личности?

Гостю было известно толкование раввинов, которые говорили, что глава имеет ввиду Израильский народ, но признался, что никогда не читал её раньше и не знает, кого имеет в виду пророк, говоря, что он был презираем, отвержен и приговорён к смерти, но будучи погребён, восстал из гроба и вознёсся, и имеет власть оправдывать человека и т.д.

Леон показал на стену и сказал: “Ответ в самом “Иешуа”. Гость начал спорить о значении этого имени, о простом переводе этого имени у евреев, в котором оно просто означает “помощь” — финансовую помощь, всякого рода своевременную помощь и особенно помощь во время болезни.

Короче говоря, любая помощь называлась словом “Иешуа” (Иисус).

“Но это также имя, — сказал Леон, — ив данном случае это имя превыше всех имён, и в силу этого величия, “Иешуа” — единственный Помощник, т.е., помощник в величайшей нужде — нужде избавиться от грехов. Он Спаситель от греха, Победитель над грехом. Его имя означает не только помощь, но спасение”.

Рассуждая таким образом, собеседники достигли точки, когда Иисус (Иешуа) сделался центром их беседы. Однако, до тех пор, пока беседа велась на еврейском языке, у гостя было много вопросов и сильное желание получить более ясные объяснения, но как только он сообразил, что Леон имеет в виду Иисуса из Назарета, то немедленно извинился, начал прощаться и сказал, что продолжит беседу в следующий раз.

Леон подождал день, но человек не приходил. Прошла неделя, наступила следующая суббота, но его всё ещё не было. В воскресенье, часов в 9-10, гость явился на порог дома Леона в момент, когда семья готовилась идти на богослужение в церковь, и пригласил Леона пройтись с ним. Увидав в этом возможность ещё поговорить с ним, Леон согласился.

Как только они ступили на улицу, новый друг взял Леона нежно под руку и повёл в городской сквер. Там было много евреев, проводивших своё свободное время с друзьями. В субботу они соблюдали предписанный законом покой, посещали свои синагоги и проводили время с семьями. В воскресенье, когда неевреи шли в церковь, а еврейские магазины и предприятия должны были закрываться, евреи собирались в парках и скверах города, обсуждали свои дела и заключали сделки, напоминая своего рода биржу.

Когда новый знакомый подвёл Леона к скверу, тот всё ещё наивно воображал, что он ведёт его к своим ортодоксальным друзьям на беседу.

Но нежный “гид” вдруг оторвался от Леона, помахал рукой стоящей неподалёку группе друзей, которые тут же отреагировали на его сигнал и побежали к нему. Впереди всех бежал рыжебородый паренёк, быстро сокращая расстояние между собою и Леоном.

“Друг” Леона оказался предателем. Тыча пальцем в Леона, он закричал: “Это он!” Рыжебородый был его братом, с которым тот, по-видимому, поделился всем, что он недавно услыхал в доме Леона. Разъярённый рыжебородый набросился на Леона, выкрикивая проклятия и ругательства.

В суматохе Леон мог расслышать только отдельные фразы, из которых громче другого звучали слова: “Ты приехал сюда чужим, чтобы обманывать и обращать наш народ? Но среди нас тебе это не удастся!”

Крик привлёк внимание других евреев, и когда им объяснили, кто такой Леон, началось “вавилонское столпотворение”. Пользовавшиеся при Франце Иосифе всеми свободами страны, евреи почувствовали себя действительно свободными. Они не боялись выражать свой протест против Христа и христианства самым грубым и жестоким образом. Леона окружило множество разъярённых мужчин, настоящих фанатиков, и они начали пинать и толкать Леона, кто во что. Один грубиян пробился в самый перёд толпы, схватил лицо Леона ладонями рук и начал мазать его чем-то, медленно и густо, под общий хохот и улюлюканье. Смех объяснялся тем, что грубиян мазал лицо Леона сажей…

Как ни странно, но это отвлекло остальных фанатиков от намерения избить Леона, и пока они хохотали, а грубиян мазал, другие один за другим задавали вопросы, а Леон отвечал на них.

Вдруг из толпы просунулся наперёд старик с седою бородою и подошёл вплотную к Леону, размахивая огромным чёрным зонтом с тяжелым набалдашником и крича: “Вот сейчас я тебя проучу!” Он начал рассказывать басню о лисице и вороне, охотнике и собаке. Сжато в ней говорилось следующее: лисица настойчиво приглашала ворону в гости разделить с нею кусок мяса, который был, якобы, прибережён у неё в норе. Ворона высказала опасение, что лисица может съесть её, но лисица заверила её в полной безопасности и сказала: “Мессия здесь, и мы не смеем вредить друг другу”. Когда к месту их беседы пришёл охотник со своим псом, лисица убежала, а ворона закричала вслед: “Ты же сказала, что Мессия здесь?” На что лисица ответила: “Псы не верят в Мессию!” (псами евреи называли язычников).

По-видимому, этот человек не понял сути спора, думая, что Леон “неверный”, отрицающий обетование о Мессии. Прослушав басню, Леон сказал: “Вы никак не можете назвать меня псом, потому что я не только верю в обетование о Мессии, но мой спор с собравшимся здесь народом был начат с того, что я хотел доказать им, что Бог уже исполнил Своё обетование о Мессии и уже послал Его в мир”.

“Что?! Что ты сказал?!” — громко закричал старый еврей. Кто-то не замедлил шепнуть ему в ухо, что Леон миссионер, который хочет, чтобы евреи поверили в “Толи” как своего Мессию. Будучи типичным фанатиком, старик вышел из себя и начал колотить Леона по голове своим тяжёлым зонтом. Сколько Леон ни пытался спрятать своё измазанное сажей лицо от ударов, чтобы не получить непоправимого увечья, старику всё же удалось вывихнуть и разбить Леону челюсть. Это не ускользнуло от глаз присутствующих, и между ними поднялся крик и суматоха. Сжавшись от боли, не в состоянии говорить, Леон протолкался через толпу под градом комьев грязи и потоков ругани.

Когда Леон пришёл домой, жена не узнала его. Его лицо было черно-синим и совершенно покрытым сажей, грязью и кровью. Он не мог объяснить Фанни кто он, потому что не мог говорить из-за своей вывихнутой челюсти, но она вскоре сообразила, что эта чёрная кровавая масса — её муж.

После успешной операции челюсти Леон ещё долго пролежал в постели.

Фанни утешала его, говоря, что она больше довольна таким началом служения, чем немедленным и лёгким успехом. “Это будет для нас предостережением против гордости и напоминанием о том, что мудрые никогда не должны хвалиться своей мудростью и сильные — своей силой, и что ничего не может быть достигнуто без Господа”, — повторяла она. И, действительно, это происшествие в самом начале их служения сделалось пожизненно незабываемым уроком для молодых миссионеров и хорошей закалкой для будущего.

Глава 7. Перемена отношения

Когда Леон вновь появился на улице после своего IV печального происшествия, его удивила приветливость, с которой евреи встречали его. Они высказывали сожаление о случившемся, извинялись за нападение и называли свой поступок немудрым и несправедливым. Некоторые сваливали вину на фанатизм, другие на грубость и некультурность, но все просили Леона не принимать этот случай всерьёз и постараться поскорее забыть его.

Позже Леон обнаружил, что они боялись христиан, думая, что если те узнают, что нападение было не на еврея, а на христианина, им может не поздоровиться.

Это обстоятельство предоставило Леону новую возможность восхвалить Того, Кто вывел его из тьмы в Свой дивный свет, из тьмы суеверия, мстительности и ненависти в яркий свет любящего и прощающего Мессии и Спасителя. Люди начали прислушиваться к нему, и многие серьёзно заинтересовались его словом к евреям. Сердца и двери начали открываться, и дом миссионеров превратился в своего рода семейный очаг для очень многих ищущих душ.

В числе частых посетителей миссионерского дома, не желающих, чтобы их кто-нибудь увидел на пути в этот дом, был один юноша из хорошо известной в городе ортодоксальной семьи, ученик старших классов Раввинской средней школы. Его фамилия была Штерн. Он приходил по вечерам, попозже, но умело вёл свои аргументы и был вполне искренним.

Леону было приятно иметь дело с этим молодым человеком, хотя на споры у них уходило немало часов. Когда Штерн увидел, что не может преодолеть доводы Леона, он решил пригласить на помощь одного из своих коллег, которому он доверял. Оба юноши были уверены, что они ведут борьбу с ересью. Постепенно ещё несколько человек из той же школы начали приходить на эти специальные собеседования в доме Леона, и возбуждённые разговоры сделались обычными в доме молодых миссионеров.

В тот год, незадолго до Рождества, случилось нечто неожиданное.

Произошло это вскоре после того, как Фанни написала домой и сообщила о своём новом месте жительства. Вопреки строжайшему запрещению отца, она не переставала писать письма домой. Его последнее письмо к ней было весьма неприятным. Оно было ответом на её первое исповедание веры в Иисуса Христа в письме из Гамбурга, в котором она писала о том, как она рада, что нашла в Нём своего Мессию и личного Спасителя. Она искренне изливала душу перед родителями, говорила о своей внутренней борьбе и окончательной победе над суеверием и предубеждением.

Ответ отца в то время был умышленно патетическим с целью растерзать её душу. Проклиная любимую дочь, он цитировал несколько мест из Второзакония 29. Часть письма, написанная матерью, носила на себе следы слёз. Мать писала, что отныне вынуждена считать свою любимую Фанни мёртвой и должна отречься от своего дорого чада. Она давала ясно понять, что отныне между ними будет непреодолимая пропасть и закончила словами: “Не смей никогда больше писать нам”.

Однако под явным водительством Божиим в отношении родителей, с Фанни произошли некоторые перемены. После настойчивых просьб их второй дочери, Елены, родители позволили ей поехать к Леону и Фанни с целью возвратить хотя бы только её одну обратно в иудаизм.

Леон и Фанни тепло приняли её у себя. В начале она не выдавала перед ними причины и цели своего посещения. Между тем Розенберги продолжали свой обычный образ жизни, совершая ежедневные домашние богослужения, как и подобает всякой нормальной христианской семье. Они решили ни на один момент не прятать от Елены Евангельский свет. Христос был Главою их семьи с самого начала их хождения с Ним.

Елена могла сама готовить себе свою кошерную пищу, а в разговорах с сестрой и её мужем старалась не задевать их за живое и не обижать. Она прислушивалась внимательно к беседам Леона с его посетителями, евреями, и проявляла незаурядный интерес к их перекрёстным возражениям. Хорошо образованная и подкованная в Писании, эмоционально уравновешенная Елена прекрасно использовала свою находчивость, особенно в беседах с сестрою. Она не приехала спорить с Леоном, но повлиять на его жену. Споры сестёр быстро превратились в серьёзные беседы. Фанни говорила терпеливо и мудро, целясь прямо в сердце сестры. Увидав, что её доводы не достигают цели, Елена начала говорить о глубоком горе матери и довела Фанни до слёз. Сестры глубоко любили друг друга и обе были привязаны к родителям. Их разделяли только слепой религиозный фанатизм с одной стороны и живой опыт веры с другой.

Елена особенно любила слушать, как пылкие молодые евреи спорили с Леоном. Ей очень хотелось поражения того, кто совратил её сестру, запутав её душу в своей новой вере и, несомненно, свёл её с ума. Она не сомневалась в том, что и Леон, и Фанни просто сумасшедшие, но это не мешало ей любить и слушать их споры, в частности, с коллегами Штерна.

Ей понравилось, когда Штерн сказал однажды Леону: “С тобою бесполезно спорить, мы напрасно тратим на тебя время”. Ей казалось, что это означало поражение Леона и победу друзей Штерна.

Когда с течением времени надежда на возвращение Фанни в иудаизм начала угасать, Елена принялась за сборы в обратный путь. К этому времени отец тоже начал терять терпение и в последних письмах торопил её возвратиться домой. Но она, сама не понимая почему, оттягивала прощание с Розенбергами. И вдруг что-то произошло…

После отлучки, продлившейся несколько дней, в доме Леона и Фанни опять появился Штерн. Он извинялся за грубо оборванную им беседу в прошлый раз и добавил: “Я не имел покоя, твои доводы, основанные не только на Священном Писании, но и на исторических фактах, глубоко пронзили мне душу. С самого того вечера я чувствовал обличение. Теперь я жалею, что не смог открыто поделиться этим переживанием с моими друзьями. Я стыжусь своей трусости, но, думаю, ты понимаешь меня, ты ж ведь знаешь, как это бывает между молодыми людьми. Уверовавший в Христа еврей теряет всех своих друзей, и даже самые лучшие из них станут его врагами. Тебе знакомы мои мысли и чувства. У меня внутри бушует страшная борьба и мне необходимо поговорить с тобою. Я хотел бы от всего отказаться, но признаюсь, что хотел сделать это ради самого себя и ради моего народа, но я не могу больше противиться истине. Я убеждён, что Иисус Христос — обещанный Мессия и Спаситель, и не могу дальше отрицать эту истину. Я нарочно был грубым и резким, надеясь, что это захлопнет передо мною двери твоего дома, но твоё терпение и дружелюбие неоднократно покоряли меня, и я сказал в душе: “Попробую восстановить нашу дружбу”. Для этого я сегодня здесь.

Ты встретил меня, словно между нами ничего не случилось. Я видел, как просияло твоё лицо, когда ты увидел меня”.

Слушая исповедание Штерна, Елена совершенно опешила. Для неё оно было более чем доказательством. Она встала и ушла к себе в комнату.

Хотя друзья Штерна уже порядочное время не посещали собраний Леона, сам Штерн переменил время своих визитов, чтобы сбить подозрения возможных наблюдений за ним. Он начал ходить на домашние богослужения Розенбергов, и один гимн особенно трогал его сердце: “В тишине ночных часов, стук в душе звучит. Ты открыть её готов? Знаешь, Кто стучит?”

Однажды утром к Фанни в кухню прибежала маленькая Евгения с сияющим от счастья лицом. Она спала в одной комнате с тётей и невольно замечала все её поступки и движения. Девочка попросила маму наклониться и шепнула ей на ухо: “Вчера вечером тётя Елена читала Библию. Она совершенно не ложилась спать. Я видела её читающей, когда засыпала, и потом опять утром, когда проснулась. Сегодня она спросила меня, учите ли вы меня религии. Я не поняла, что она хочет сказать, но ответила, что я тоже люблю Господа Иисуса. Тогда она спросила, читал ли мой папа Библию и молился с семьёй до её приезда, и я сказала: ‘Конечно, папа не только читает Библию, но проповедует её’. Мама, зачем она меня спрашивала об этом?”

“Не знаю, дитя, но ты хорошо ей ответила, и я рада за тебя. Теперь мы будем ещё больше молиться о тёте, чтобы Господь Иисус открыл её сердце и ум для принятия Евангелия”.

В то утро Елена не явилась к завтраку. Когда она пришла в обед, по её явно заплаканному лицу было видно, что она сильно волновалась. Никто за столом не обращался к ней прямо, и как только все кончили есть, она возвратилась в свою комнату и закрыла за собой дверь. Возвратилась она только к вечерней семейной молитве.

После чтения места Писания вся семья обычно склонялась на колени для молитвы. Так было и в этот вечер. Елена слегка подогнула одно колено и чуть-чуть наклонила шею вниз, но не стала вместе с ними на колени.

Рядом с нею стояла на коленях маленькая Евгения и тянула тётю вниз за юбку, чтобы она тоже стала на колени. Не желая обидеть ребёнка, Елена склонилась на колени и молитвенно скрестила руки.

Спустя несколько часов, она пришла к Фанни и открыла ей своё сердце. У неё было много серьёзных вопросов, но более всего её волновало Мессианство Иисуса, в которое она не могла поверить. И вдруг сеё губ сорвалось интересное признание: “В нашей религии есть только много монотонного пения, чтения и молитв, много церемоний и постов, но ни одного удовлетворительного ответа на вопрос о спасении”.

Фанни поняла, что её сестра искренне ищет истину и что её приезд к ним, после чудесно полученного от отца разрешения, был явно Божьим водительством, и что лёд, наконец, тронулся.

Несмотря на настойчивые понукания возвратиться домой, Елена всё время искала извинений и оттягивала свой обратный путь. Но когда она убедилась, что все предсказания о Мессии исполнились в Иисусе Христе, она не знала, что делать.

Она всё ещё любила отца и мать больше Господа и всё время повторяла: “Я не могу уступить и покориться Ему. Это убьёт и мать, и отца”. Но Господь Иисус, Который пришёл взыскать и спасти погибшее, преодолел все преграды. Он дал Елене победу над предубеждением и избавил её от страха. В одно прекрасное утро она вышла из своей комнаты с высоко поднятой головой, обняла сестру и зятя и радостно воскликнула: “Я знаю, Искупитель мой жив!” Елена была спасена. О, что за победа, что за радость!

Это был первый духовный “трофей” Розенбергов. Вскоре последовали другие и, кроме их детей, ещё семь членов семьи были спасены.

Через несколько дней пришло ещё одно настойчивое письмо от отца. Леон и Фанни решили, что пришло время для Елены возвратиться к родителям.

Она говорила им: “Я знаю, что меня ожидает там, но я тоже знаю, что Господь со мною”. Когда отец встретил её на станции, он в первую очередь спросил: “Ну, чего ты добилась долгим пребыванием со своей отступницей сестрой?” Елена молчала. Отец заметил, что что-то не так, и закричал: “Говори! Отвечай мне!”

Елена подумала и сказала: “Отец, я знаю, как ты относишься к Фанни, но мне бы хотелось, чтобы ты знал её и Леона так, как я знаю их теперь. Я сделала всё в моих силах, чтобы переубедить их и доказать им, что они неправы. Я делала это несчётное число раз. Они не навязывали мне своих идей. Но Слово Божье через пророков убедило меня! Мои глаза прозрели от чтения Божьего Слова, и я верю всем сердцем, что они нашли на самом деле Того, о Ком говорили Моисей и пророки. Их Мессия стал и моим Спасителем”.

Елена не говорила много со своими родителями после возвращения домой, потому что её возвращение почти совпало со священными праздниками евреев, Новым Годом и Днём Искупления, но её жизнь резко изменилась во многих отношениях. Эта перемена была настолько явной, что родители тоже начали замечать её. В День Искупления Елена пошла с матерью в синагогу, но предупредила её: “Я просто сопровождаю тебя туда, потому что я уже получила искупление, которое зависит не от моих добрых дел, но от Божией милости, открывшейся мне в Мессии”.

После суток поста и молитвы родители возвратились домой. Отец торжественно сказал Елене: “Дитя, надеюсь, Бог милостиво примет наши молитвы. Я умолял за тебя, чтобы ты поскорее избавилась от злого духа, которым ты одержима”. Елена спокойно ответила ему: “Отец, прежде всего спрошу тебя, уверен ли ты в своей праведности пред Богом? Можешь ли ты уверенно сказать, что Он ответил на Твою молитву относительно самого главного, твоего настоящего Искупления?” Отец ответил: “Надеюсь”.

Елена сказала: “Если нашего нынешнего “Йом Киппур” (Дня Искупления), наших постов и молитв достаточно, почему мы просим Бога восстановить наш храм, наше священство и жертвы? Для чего мы торжественно нараспев повторяем всю процедуру прошлого, вспоминая действия первосвященника, когда он входил во Святая Святых с жертвою, чтобы покропить её кровию на крышку ковчега? Наш народ живёт воспоминаниями о прошлом, не имея ничего от нашей библейской религии, изложенной в Торе, в книгах Исход и Левит”.

Поражённый таким ответом, отец, услышавший из уст дочери цитаты из Библии, разгневался и закричал: “Мы постимся и молимся о пришествии Мессии, нашего “Гоэля”, и когда он придёт, Он восстановит всё”. Ярость отца достигла апогея, когда Елена сказала: “Но, отец, почему же Бог не отвечает на молитвы нашего народа уже почти две тысячи лет? Почему не приходит наш “Гоэль”, наш Мессия?” Его ответ был типичным для ортодоксального еврея тогда и остаётся таким сегодня: “Мы недостойны”.

Тогда Елена спросила: “Но разве цель пришествия Мессии не в искуплении Израиля от грехов? Он Мессия грешников, а не, так называемых, “праведников”. Не читаем ли мы в Псалме 129:8: “И Он избавит Израиля от всех беззаконий его”? И в книге пророка Исайи 59:20: “И придёт Искупитель Сиона и сынов Иакова, обратившихся от нечестия”. Я благодарна Богу за то, что мои глаза открылись, и я увидела себя такой, какой меня видит Бог, негодной грешницей, и что Он по милости Своей исполнил Своё обещание и послал Мессию”.

Во гневе отец прибавил ещё одно проклятие к тем многим, которые он произносил над своей “беспутной” дочерью: “Да будешь ты там, где твой Иисус!” Елена спокойно ответила: “Аминь”. Этого было слишком много для религиозного, но оскорблённого отца, и он ударил её по щеке.

С того дня все родственники начали сторониться Елены, и её выгнали из дому. В своей сердечной доброте мать позволила ей взять с собою свои личные вещи, и она, наспех собравшись, уехала, сама не зная, где преклонит свою голову.

Пока Елена проходила своё тяжёлое испытание веры в “пустыне” и прошла сквозь “глубокие воды” и “огненную печь страданий”, обетование из Исайи 43:2 буквально исполнялось на ней: “Будешь ли переходить через воды, Я с тобою, — через реки ли, они не потопят тебя; пойдёшь ли через огонь, не обожжёшься, и пламя не опалит тебя”. Когда большая часть испытаний была позади, Елена любила говорить: “Молитвы сестры моей Фанни и её мужа пронесли меня через всё это”.

То, что произошло с Еленой Вайман, можно было описать в отдельной повести о её жизни. Эта повесть о том, как Бог обошёлся ещё с одной заблудшею овечкой дома Израилева. Здесь мы можем только сказать, что она посвятила всю жизнь своему Искупителю и Спасителю Иисусу Христу.

Она сделалась миссионеркой, и Господь использовал её самым могучим образом для спасения других евреев и не евреев в России, Югославии, Англии и Израиле. Она не вышла замуж, но предпочла служить Господу как миссионерка– диаконисса. Она прослужила Богу верно до глубокой старости и провела последние годы жизни в Иерусалиме, где и умерла в середине шестидесятых годов.

Глава 8. Ещё ближе к пожизненному служению

Незадолго до рождения второго ребёнка, девочки Елизаветы, семья Розенбергов оказалась совсем без средств для оплаты больницы матери и ребёнка. Леон и Фанни, конечно, сказали об этом Господу, называя в молитве определённую сумму денег, в которой они так срочно нуждались.

На другой день почтальон принёс заказное письмо от знакомого из Германии, ничего не знавшего об их отчаянном положении. В конверте была в точности та сумма, о которой они молились. Делясь тем, что побудило его послать Розенбергам эти деньги, добрый друг просил не упоминать о них в обратном письме, а просто пометить один уголок конверта красным крестиком, что они и сделали.

Это был только один их многих примеров заботы Господа о Его молодых миссионерах. Такая близость Божией руки с её нежным прикосновением ободрила их и воодушевила на более широкое служение, которого им не пришлось долго ожидать.

Получив еще один призыв на служение в Варшаве, Леон не был уверен в том, что он был от Господа и ответил определённо “Нет!” Варшава была местом многих неприятных воспоминаний. Именно там Леон был отвержен образованными и культурными друзьями, которые высоко ценили и уважали его до тех пор, пока он был в лапах агностицизма и даже атеизма. Но как только он поделился с ними своей верой в Мессию и сказал им Кто Он, они не замедлили ответить унижением и презрением.

Однако зов настойчиво звучал, и Леон усвоил один глубокий урок: Бог говорит и добивается своего через бурю и тихое веяние ветерка. Его пути — не наши пути, и Его мысли — не наши мысли. От нас Он ожидает только полного послушания.

На каждое письмо, касающееся “македонского зова”, ответ был вежливым, но отрицательным. Но вот пришло коротенькое письмецо, в котором Леону советовали подумать о том, что Иисус сказал гадаринскому бесноватому после исцеления: “Иди домой к своим и расскажи им, что сотворил с тобой Господь и как помиловал тебя” (Марка 5:19).

Этим и разрешился внутренний конфликт Леона. Одобренный верной своей спутницей и сотрудницей Фанни, он решил ответить на зов положительно, уповая на Господа и веря, что Он преодолеет все препятствия и что в Варшаве у Него есть определённая цель и план для них.

Пока Леон находился вдали от Варшавы, среди его местных знакомых ходили слухи о нём и о его жене, с которой Леон был разлучен её родителями. Когда он покидал этот город в первый раз, никто не думал, что он когда-нибудь возвратится, тем более с женою.

Зная, что о нём ходят всякие домыслы среди бывших друзей и знакомых, первое, что Леон решил сделать, это пройти по городу пешком под руку с Фанни. Как только они устроились на новой квартире, Леон вышел с Фанни на главную улицу еврейского района, чтобы все могли увидеть, что они здесь.

На одном углу густо населённого района им повстречался бывший довольно близкий знакомый. Они остановились и посмотрели друг на друга, но бывший друг покачал головою и пошёл прочь, как бы не веря своим глазам и бормоча про себя: “Не может быть! Это просто двойники”.

Леон пошёл за ним вслед, но друг никак не реагировал. И вдруг он изменился в лице и воскликнул: “Так вы на самом деле здесь! Я не желаю иметь с тобою дела и советую тебе немедленно уехать отсюда, если ты пришёл с теми же целями, что раньше”. Но любопытство относительно дамы, которая шла рядом с Леоном, взяло верх и он спросил: “Кто эта дама?”

“Это Фраймет”, — ответил Леон. “Так значит она опять с тобою? — крикнул знакомый и кинулся бежать, чтобы поскорее распространить новость о прибытии в город Фанни и Леона Розенберг.

Постепенно бывшие друзья и знакомые начали приходить к Розенбергам убедиться, что к ним возвратились “отступники”, принявшие религию гоев, и теперь будут охотиться за душами, как всеми ненавидимые и презираемые “мешамудимы”. Они выставляют себя напоказ, как видно, не боясь ни критики, ни постоянных угроз.

Когда Леон уезжал из Варшавы один, все утешались мыслью, что Фанни не с ним и что она осталась верной религии своих предков, но вот они оба здесь и это было загадкой для всех, кто был с ними знаком.

Особенно драматической была реакция некоторых родственников, которые надеялись избежать навлекаемого на них Розенбергами позора и унижения.

Они даже предлагали свои услуги и помощь Леону, чтобы он мог поскорее убраться из города. Некоторые из них нежно любили Леона и Фанни.

Чувствуя ответственность за них и глубокую заботу, молодые миссионеры с болью смотрели на слёзы в глазах этих близких и дорогих им людей.

Однако всё яснее становилось и то, что Господу было угодно, чтобы Леон и Фанни посеяли здесь Его доброе семя и испытали на себе, что сеющий со слезами, пожинает в радости.

Два младших брата Леона осмелились придти к нему, но им было нечего сказать, кроме только того, что отец просит его передумать своё решение следовать за Христом и обещает щедро вознаградить его за это.

Вид скромного жилища Леона убедил посетителей в том, что это вовсе не то, что евреи обычно представляли себе, когда кто-то из евреев принимает христианство. Они верили, что “неофитов” покупают за деньги, чтобы они переменили религию, потому что христиане почему-то очень заинтересованы в завлечении еврея в свои ряды. Другим побуждением для перемены религии было иногда желание еврея жениться на нееврейской девушке, но это никак не подходило Леону и Фанни, потому что он женился на ортодоксальной еврейке из своих родственников.

Они знали также, что Фанни не стала христианкой ради материальной выгоды, потому что она была из зажиточной семьи и до брака и обращения ко Христу заведовала крупным семейным бизнесом. Они знали, что и Леон отказался от почётной карьеры среди своего народа.

Единственное объяснение этой загадки было выражено одним из братьев Леона: “Мы не знаем, что с тобой случилось. Мы не видим твоей личной выгоды от этого шага. Ты ничего не выиграл. Ты даже не женился на нееврейской девушке. Остаётся только одно объяснение: боюсь, что ты просто лишился рассудка”. В своём невежестве этот брат применил к Леону один из основанных на Талмуде взглядов, что человек не совершит греха, не будучи одержим лукавым.

Когда братья Леона возвратились к отцу и доложили о неудаче своей “миссии”, отец сильно опечалился, но решил попробовать сделать что-нибудь лично, не позволяя при этом Леону переступить порог своего дома, потому что теперь его сын стал язычником. Он послал письмо с приглашением встретиться где-нибудь в нейтральном месте, но так как для этого ему нужно было поехать из ближайшей провинции в Варшаву, он предложил встретиться в отеле. Зная свой раздражительный характер и боясь, что разговор может быть громким, он предложил встретиться в тихой комнате отеля на окраине города, чтобы никто не увидел его идущим туда и не застал его за встречей с сыном-отступником. Леон охотно согласился на встречу с отцом для беседы с глазу на глаз.

Когда приблизился час свидания, Фанни поехала с Леоном, чтобы в случае неприятностей быть поблизости. Они молитвенно подготовились к этому важному событию, оказавшемуся действительно очень важным, оставившим неизгладимый след на их жизни.

Доводы отца были продуманными и искренними, но сами по себе не могли разрешить дела в его пользу. Вскоре острота раввинского схоластицизма притупилась, и аргументы отца иссякли, между тем как у сына было преимущество в том, что помимо полученных в раввинской школе знаний Талмуда, он великолепно знал Слово Божие, выраженное в обоих Заветах, и против этого обоюдоострого меча раввин и священник Елеазар не мог ничего сделать и был вынужден сдаться.

После долгой и возбуждённой беседы, закончившейся повторением отцовского проклятия над Леоном, сын к великому своему сожалению увидел, что пропасть между ним и отцом сделалась ещё более непреодолимой. Во время прощания отец сказал: “Я ещё раз попытался возвратить тебя к Богу и твоему народу, но ты потерян, и “я с печалию сойду к сыну моему в преисподнюю”. Эти слова отца были цитатой из слов патриарха Иакова, когда он оплакивал младшего сына своего Иосифа, думая, что его нет в живых (Бытие 37:35). Они пронзили до глубины душу Леона. Отец и сын не могли отступить от своих позиций и разошлись молча, глотая ком в горле и пряча набежавшие на глаза слёзы.

Ожидавшая в фойе отеля, Фанни была рада увидеть своего мужа целым, но сильно встревожилась, когда узнала о последствиях беседы между отцом и сыном.

Всем братьям и сестрам Леона было запрещено общаться с братом-отступником лично и письменно. Леону же ужасно хотелось повидать свою младшую сестричку Фриду, рождение которой стало причиной смерти его матери. Он не видел её с младенческого возраста и хотел посмотреть, как она выглядит девочкой. Для этого он должен был попросить одного своего знакомого тайно пробраться к дому отца, когда его не будет дома, и сделать несколько снимков с играющего во дворе ребёнка. Это удалось сделать, и Леон долго берёг снимок, мечтая о личной встрече.

Не всё было неприятным в Варшаве в тот первый год служения Розенбергов в довольно-таки неприветливых условиях. Кое-что было даже очень приятным. Господь заметным образом благословил их старания, подарив им несколько душ из еврейского народа. Успех убедил молодых миссионеров в том, что не всё потеряно, и приводить евреев ко Христу вполне возможно. Однако это служение вызвало волну негодования и гонения даже со стороны тех родственников, которые уверовали в Христа. Беда была в том, что и им пришлось платить дорогую цену за своё уверование в Мессию, а они не были подготовлены к этому.

По временам давление со стороны этих родственников казалось невыносимым и повергало Леона и Фанни на колени перед Господом с горячей молитвой, либо указать им другое место служения, либо утешить и укрепить на том, на котором они были тогда. Вскоре они заметили, что некоторые из новообращённых друзей и родственников развили в себе силу сопротивления к преследованиям с помощью укоренения в Божием Слове.

Кое-кто отпал на короткое время, чтобы потом возвратиться с печалью и сожалением в душе, стыдясь своей слабости и неспособности устоять с самого начала. Все сознавали, что путь еврея-христианина нелёгок.

Хотя всё шло с удовлетворительной скоростью и несколько плодов было собрано среди еврейского населения, Леон и Фанни ощущали внутреннее побуждение и зов к чему-то большему и более значительному. Этот зов не был случайным. Вскоре перед ними раскрылась новая страница, вводя их в совершенно новый период в их бурном и насыщенном событиями служении, период, которому было суждено продлиться почти двадцать лет.