Жизнь зовет

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Дом Жигулева стоял возле пруда так близко, что вечерами слышалось в комнатах сонное всхлипывание волн. И по утрам Алексей Петрович всегда отправлялся рыбачить.

Радовал его город — спящий, мирный, предутренний, туманом еще окутанный.

«Как хорошо, что в каждой извилине дороги не должен прятаться танк, что из окон домов не торчат дула орудий», — подумал он в это утро, вспомнив вчерашние последние известия по радио.

Припомнились однополчане, и вздохнул тяжело. «Интересно, а где те, кто невредимым вышел из последних боев в Праге? У себя, конечно, на Кубани… Сейчас, поди, коней колхозных на водопой гонят, машины в поле готовят. Опять семьей все, веселой, дружной…»

Вспомнил и свою семью первую, которая погибла во время войны…

Он попытался разогнать невеселые мысли, загляделся на пруд, любуясь его гладью, заставил себя думать о другом. Сегодня он закончит шифоньер…

В прошлом году накупил и стамесок, и долот, и рубанков, и фуганков, и досок целый воз. Недели три не вылезал из-под навеса, где установил верстак. Тесал, строгал. Купив махорки, курил в перерывах козью ножку. Вышел из-под его рук недурной шифоньер. Захотелось ему тогда еще такой же смастерить. Возился с ним несколько дней — и бросил. Надоело. И вот снова решил к нему вернуться, но вдруг в глазах его застыл какой-то немой вопрос. Жигулев нахмурился. В мозг пробралась мысль, единственная и нужная: то ли делаешь, чего бы тебе хотелось? Доволен ли ты собой?

И в задумчивости, уловив волнения души своей, Жигулев отрицательно покачал головой.

— Алексей Петрович, ты опять в одном кителе? — услышал он за спиной голос жены.

Наташа стояла у самой воды, и длинный подол ее цветастого халата подхватывало шустрой волной.

— Ну, конечно, опять, — мягко улыбнулся жене Алексей Петрович, выбрасывая на берег мокрые весла. — Не тулуп же мне одевать, засмеют.

Алексею Петровичу Жигулеву к шестидесяти годам жизнь начала казаться скучной. Он привык, чтобы у него не хватало времени, чтобы дни летели в бурном круговороте, в стремлении к чему-то значительному. А жизнь генерала в отставке предлагала взамен этому совсем другое.

…Бывает так: сел пассажир в вагон, ознакомился с обстановкой, разговорился с соседями по купе. Летит вперед поезд. День сменяется ночью, потом наступает второй день, третий. За окном плывут степи, горы, леса. А в купе за это время уже образовалась дружная семья. И все знают, что молодой человек в черном свитере и очках едет в экспедицию, а девушка с искусно уложенной прической направлена после института преподавать в сельскую школу. Что пожилая женщина в черном платке отправилась к сыну на целину воспитывать первого внука. У всех свои заботы, свои планы. И вдруг находится в этой компании человек, которому нечего рассказать о будущем…

И вот он, человек, поехавший на отдых в деревню, сходит на глухом полустанке, покидает уютное, обжитое купе, и ночь встречает его сыростью и безлюдьем.

Резко прозвучит сигнал отправляющегося поезда. Оживленно запостукивают колеса. Замелькают освещенные окна. И, наконец, уплывает в темень маленьким светлячком красный глазок последнего вагона, и чужая ночь плотнее обступит человека. Все непривычно, все незнакомо. И невольно чувство одиночества скует человека, и снова захочется ему очутиться в купе, среди людей, в быстро летящем поезде…

Алексею Петровичу пришлось испытать чувство, похожее на чувство такого пассажира. Оторвавшись от армейской жизни, генерал первое время жил мыслями о покое, необходимость которого была внушена ему окружающими. Но покой этот быстро наскучил. Не хватало бодрой, ритмичной армейской обстановки, не хватало товарищей.

И Жигулева потянуло к людям, живущим большими заботами. Он поступил на завод. Быстро сошелся с людьми. Но работа в заводской досаафовской организации тоже не много радостей ему принесла. Однако вольно или невольно он понемногу стал втягиваться в производственную жизнь, тоже, как и армейскую, ритмичную и бурную.

Особенно ожил, когда партком утвердил его членом комиссии по контролю за внедрением новой техники. Тут уж его беспокойной натуре нашлось применение.

В этот осенний вечер Алексей Петрович был не в духе. Мрачный он долго вышагивал по комнате и ворчал вполголоса сердито и отрывисто.

— Дьяволы… Черти задастые… Парнишка робок, нет чтобы помочь… На его же шею норовят сесть и ножки свесить.

Припадок раздраженности напал на него после знакомства с делами Орлика. То было его первое серьезное поручение партийной организации завода. Сердцем почуял старый генерал нездоровую обстановку в цехе. Особенно возмутил его Груздев.

— Дубина, — ругался Алексей Петрович, — не скажет прямо, а все ужом норовит в сторону выскользнуть. А линию свою ведет. А куда она, линия та, направлена…

Настроение генерала не развеялось и тогда, когда жена напомнила ему про купленные в кино билеты. Однако пойти в кино он не отказался.

Было прохладно. С низкого, глухо затянутого тучами неба чуть моросило. Акации в саду пожухли, съежились.

Супруги Жигулевы шли молча, изредка обмениваясь малозначащими фразами. У кинотеатра они остановились. Наташа рылась в сумочке, доставая билеты, Алексей Петрович рассматривал публику. Увидев пробиравшегося к нему Орлика, он приятно удивился. Чем-то родным, простым и здоровым веяло от его хлопчатобумажной синей куртки, изрядно помятой, слинялой и, видимо, севшей после стирок, от его искренне радостных карих глаз, от свежих, чуть припухлых губ.

— А, изобретатель, — с отеческой шутливостью заговорил Алексей Петрович. — Каково живется? Как дела движутся?

Они сошли с тротуара и, одинаково довольные, трясли друг другу руки.

— Идут дела. Узнал вот вас и направился к вам.

— Отлично, батенька. Горячи коня, коль не хочешь в хвосте колонны пыль глотать.

Он взял Орлика под руку, подвел к жене:

— Будьте знакомы. — Добавил вкрадчиво: — Придется, Наташенька, по случаю такой приятной встречи, на журнал опоздать…

— Разумеется, — поддержала мужа Наташа.

Холеное, но неполное лицо ее выделялось красивыми линиями прямого носа. Глаза большие, черные.

Перехватив взгляд Петра, она отвела их в сторону, прищурилась на огоньки машин.

Алексей Петрович между тем осыпал Петра вопросами. Вначале Петр отвечал коротко, не вдаваясь в подробности. Ему было как-то неудобно при жене обо всем рассказывать. Но понемногу разговор увлек его, и он перестал чувствовать неловкость, посмелел. Кажется, и Наташе тоже было интересно его слушать. Она следила за разговором, и лицо ее временами оживлялось. И тогда Петру она нравилась больше.

— И вы понимаете, пустили мы эту направляющую спираль, подаем с механиком предложение, — продолжал рассказывать Петр. — Техническое руководство подписывает его нам. А дошло дело до бризовских зубров — и запнулось. Не полагается, говорят, платить за это, вы инженер, и так должны работать творчески. Ну, механик мой плюнул, махнул рукой и отошел в сторону. Я, говорит, за свою жизнь не раз такое встречал и совсем было зарекся подавать предложения, да ты вот смутил. А меня за живое задело. Как, думаю, так. Экономический эффект признан, рабочие места на стане сокращены, а вознаграждения авторам платить нельзя! Написал я письмо в редакцию, в здешнюю, городскую. Целую неделю охотился за газетой, не поместили ли? Нет, все не помещают. Тогда я направился в редакцию. Сидит там женщина. Ответственный секретарь. Когда она узнала, кто я, лицо у нее прямо багровое стало. Но говорит вежливо. Мы, говорит, все проверили. Факты не подтвердились. Как же, спрашиваю, проверили? И у станов никто не был, и со мной никто не говорил. Ваше мнение, отвечает, в письме изложено. С сутью предложения мы ознакомились в БРИЗе по документам. Так что мы в курсе дела. Кроме того, мы лично ознакомились с тем документом, руководствуясь которым, работники БРИЗа производят вознаграждения авторам. В нем черным по белому написано, что инженерно-технические работники получают вознаграждение только за оригинальные предложения. А у вас ничего оригинального нет…

— Ничего, ничего. Все проверим, обсудим… А деляг пришпорим. Ныне, брат, за это дело партия крепко взялась. — И тихо, словно рассуждая сам с собой, добавил: — Сейчас таким вот вихрастым да задорным дорога широко открыта, только аллюр хороший держать нужно…

Орлик обрадовался этой минуте невольной откровенности, и он признался Жигулеву:

— Понимаете, сбили меня в цехе. Давай да давай. Ну и взялись вчетвером опытную установку делать. Миниатюру будущей, постоянной.

— А кто же это вас сбил?

— Есть горячие головы. Слесарек у нас, Володька. На первый взгляд бесшабашный такой. И дело-то, кажется, его — сторона. А зацепился за меня и не отстает. И напарника своего, Захарыча, туда же тянет. Покажем, говорит, что мы не лыком шиты. Хотя, мол, и старый у нас цех, а люди молодые. Живут сегодняшним днем. Не знает только, как быть, рассказать об их идее в комитете комсомола, или подождать пока, чтобы не опростоволоситься. Я посоветовал, пока не говорить. Надо сначала все продумать.

— Что ж… — ответил Жигулев и замолчал.

Он знал, что самоуправством в цехе заниматься не дело. Но затеяли товарищи уж очень важное, — и верил, что сейчас на заводе найдутся и мастера хорошие, и оборудование… Решил поговорить с Сиверцевым. Вслух сказал:

— У главного инженера буду завтра.

…Бывает в жизни человека миг, когда он внезапно начинает чувствовать, что рожден не только для того мелкого и незначительного, чем живет повседневно. Этим чувством жил сейчас Петр.

Расставшись с Петром, Жигулев долго и со всеми подробностями рассказывал жене об их новом знакомом.

— Горит, Наташенька, парень. Влез по уши в инженерные дела, а на все остальное махнул рукой.

— Но, может быть, это и хорошо — целеустремленность?

— Как тебе сказать… Жена вот его бросила…

— Бросила?

Глаза Жигулевых сошлись.

Алексей Петрович огорченно вздохнул.

— То-то и оно.

— И как он?

— Как? Ничего… Поболел с неделю. Я ему советовал: сходи, потолкуй по душам. Явная же ошибка. Чертыхнулся и попросил больше не говорить о ней. И, кажется, сам не думает. На заводе языки чешут. Кое-кто посмеивается. А он зарылся в чертежи и знать ничего не хочет.

— А как они, встречаются случайно?

— При мне было раз. Как враги или, вернее, как петухи. Прошли, чуть ли не задев друг друга, а головы в разные стороны. И смех, как говорится, и грех.

— Что ж, он один теперь?

— Бабушка у него. Его счастье — есть кому рубашку выстирать.

Наташа взволнованно взглянула в глаза мужа:

— Почему, Алеша?.. Почему разрыв… Так быстро и легко?

И не дождавшись ответа, сказала сама:

— Не было, видимо, у них ничего прочного… Нас ведь не разорвать!.. Вспомни!..

Вспомнилось обоим. Ярко, как наяву, проплыло первое их свидание.

…Избитая тысячами копыт снежная степь. Побледневшая предутренняя луна. Хлесткая поземка.

Горячая кавалерийская лава, вспоров ночную тишь бешеным топотом коней, выстрелами, криком и свистом, скрылась за фашистскими укреплениями. Степь снова погрузилась в сон. Но прежней тишины уже не было.

Скоротечная схватка испятнала снежную степь трупами людей и коней, и к ним, в ночное безмолвие, шли санитары.

Наташа тащила на себе выбитого из седла пулеметной очередью генерала. Наспех наложенные повязки сползали, и приходилось все время поправлять бинты. Человек исходил кровью, слабел. На полдороге Наташа обессилела. Конник, положенный боком на снег, приподнял голову, хрипло позвал:

— Сашко!

Наташа кинулась к нему, склонилась к его лицу.

— Кто… Кто вы? — настороженно спросил раненый.

Выслушав Наташу, ткнулся лицом в снег, полежал, пугая ее своей неподвижностью, потом позвал:

— Трогай, сестра, холодно…

Сцепившись руками в одно, метр за метром, кровавя вытоптанный снег, ползли они к своим. Кто кому помогал: видавший ли виды генерал не обстрелянной еще сестре, она ли, здоровая, ему, истекающему кровью, — нельзя было разобрать.

Их воля слилась в одну; когда слабела Наташа, мужская рука властно тянула ее вперед, а когда изможденный падал он, то чувствовал, как напрягаясь, влекут его туда, где жизнь, и тепло, и люди, слабые девичьи руки, и тот снова поднимал голову…

— Да, такое не забывается, — Наташа бережно отбросила спустившуюся на лоб мужа прядку волос.

А Алексей Петрович, думая о чем-то своем, проговорил:

— И Петр вот так же… Всю душу в дело вкладывает. Да вот этот Груздев… Но ничего, в парткоме разберутся.