Жизнь зовет

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Удача с направляющей спиралью привлекла внимание к Петру. Люди говорили об оригинальности и простоте этого устройства, и Петр нередко читал уважение в глазах говорящего с ним станового.

Его избрали делегатом на областную профсоюзную конференцию, а технический кабинет завода прислал извещение о зачислении Орлика в штат лекторов-техпропагандистов.

Хорошо к Петру относился и Груздев. Каждый раз, встречаясь, он по-приятельски хлопал его по плечу, приговаривая:

— Мой рационализатор. Моя правая рука в технике.

Как-то в субботу Ната пригласила Петра к Груздеву. В кабинете все уже собрались. Груздев вышагивал около стола и энергично отсчитывал на пальцах левой руки:

— Картошки — ведра три… Хлеба — буханок десять… Святой воды…

Увидев вошедшего Петра, он остановился и, расплываясь в доброй отеческой улыбке, показал ему на стул:

— Садись, Кузьмич… Мы тут, понимаешь, дельце одно затеваем. Давай с нами за компанию. Народ свой…

Андрей, Ермохин и какой-то не знакомый Петру парень со спокойными карими глазами ожидающе смотрели на Петра.

— Это Антошка, шофер из заводского гаража, — представил парня Груздев.

Антошка доверительно улыбнулся.

— Так вот, Кузьмич, что… Прокатить вас всех хочу в подшефный колхоз. Дело одно там мы заканчиваем — электрификацию жилья. Ну, а заодно с делом — и отдохнем. Позагораем и покупаемся…

Петр согласился.

— Вот, — довольный покладистостью Петра крякнул Груздев, — в таком случае на тебя будет возложено, выражаясь канцелярски, ряд деловых поручений.

…И вот уже часа четыре прошло, как нагруженная шефскими подарками трехтонка тронулась в дальний рейс.

Темное, беззвездное небо. Сосны, таинственные и неподвижные, не поют своей грустной задушевной песни, спят. «Пилип-пилип, пить-пить», — тоненько скрипят шарниры левого борта. «Туп-туп-туп», — бьют в ответ им доски борта. И снова тишь, и снова бескрайний лес.

Слипаются веки. А в голове не спеша плывут приятные мысли: «Едем… Ночь. Костер… Уха. А завтра снова солнце…».

— Уф-фу, — зевая бормочет Петр, плотнее кутаясь в плащ. — Спа-ать… хочется.

— Вот чудо: спать, — смеется Андрей. — Чуешь, воздух какой — душа радуется.

Петр не хочет завязывать разговор, он свертывается под своим плащом и делает вид, что засыпает.

— Эх, соня, — разочарованно бубнит Андрей и прячет лицо в теплую податливую охапку травы, напоенную дурманящим запахом увядших луговых цветов.

«Пить-пить-пить», — нежно выводят шарниры и, вторя им, глухо выстукивает борт: «туп-туп-туп».

Гаснут одна за другой звезды, светлеет небо. Антон высовывается из кабины, выискивает глазами подходящее место. Машину ведет тихо, еще тише, еще… и у небольшого леска останавливается.

Груздев вздрогнул, открыл глаза:

— Что, приехали?

— Устал, — коротко ответил Антон и, выскочив из кабины, прямо у дороги, расстелил куртку.

Яков Яковлевич тоже выбрался из кабины, посмотрел на разгоравшуюся зарю, на лесок, близ которого они встали, крякнул.

— Коли так, надо завтрак сооружать.

— Дело, — поддержал его неспавший Андрей и полез в мешки за провизией.

— Ого-го, — ржал он, швыряя брезент на землю.

— Слезай, — подойдя к кузову, вдруг скомандовал Яков Яковлевич.

— А что? — удивился Андрей.

— Снова, как цыган, всухомятку накормить хочешь. Слезай, говорю. А впрочем, ладно, — махнул рукой Груздев, когда Андрей уже было занес ногу над бортом, — сиди.

— Картошку чисть… вот ножичек… — пошарил в кармане. — Я за водой сбегаю. Подай-ка ведерко.

Андрей принялся за картошку.

«Черт толстый, командует, будто на работе», — разозлился он и со злости растолкал Петра с Ермохиным:

— Будет вам дрыхать, валежник натаскать надо…

Груздев не заставил себя долго ждать, он вернулся скоро, поставил ведро с водой, довольно сказал:

— Давай-ка я тебе помогу, — и пыхтя, полез в кузов. С видом опытной хозяйки поскреб ножом по камню, предусмотрительно прихваченному на дорогу, потрогал осторожно лезвие пальцем и потянулся к мешку.

Тем временем Петр и Ермохин наносили валежника, развели костер и, сонно щурясь, млели около него, удовлетворенно поглядывая на кузов машины, где «высшее начальство» безмолвно чистило картофель.

— Э-эй, тетери, — гаркнул Андрей, по-обезьяньи, неслышно подкравшись к ним.

Ермохин сплюнул сердито:

— Тьфу ты, дьявол!

Петр вскочил, бросился на Андрея, стремясь в отместку свалить его.

Яков Яковлевич, покрякивая, суетился около костра, прилаживая к огню ведро с картошкой.

— Эй, жеребцы! — кричал он, повернув голову к барахтавшимся. — Несите Антона к огню поближе, озяб парень.

Те послушно зашагали к дороге, где спал шофер, и вскоре оттуда послышались смех, удалые выкрики и недоуменное мычание поднятого за голову и ноги Антона.

За стеной леска, сквозь чащу, брызнуло солнце. Бронзой полыхнули стволы сосен, засверкали слезки росы на травах. Ленивый столб дыма над костром потянуло ветром, склонило к земле.

Где-то в хвое, высоко над землей, послышалось нежное и звонкое: «Тьюп-фитити, тьюп-фитити».

Петр поднял глаза, долго смотрел на сосны, стараясь разглядеть певунью, но так и не увидел.

— Вот, дурак, — в шутку грубо толкнул его локтем Андрей, — чего рот разинул? Мало слышать — давай погляжу!

Сверху, не умолкая, продолжал заливаться над лесом, озаренным солнцем, маленький звонкий колокольчик: «Тьюп-фитити, тьюп-фитити». И откуда-то издали, чуть слышно, неслось в ответ такое же чистое и нежное: «Тьюп-фитити, тьюп-фитити». Начинался день.

…Завтракали молча, кто лежа, кто на корточках. Антон первый положил ложку и, устало жмуря красные веки, свернулся калачиком и тут же захрапел. Потом рядом с ним прилегли и Ермохин с Андреем.

— Умаялись хлопцы, — деловито выскребая ложкой дно ведра, прошепелявил набитым ртом Груздев.

Петр мешал обугленной палкой дымившие головни. Бросив ложку в ведро, Яков Яковлевич подсел к нему и, сыто отдуваясь, спросил:

— Ну как, доволен? Не жалеешь, что поехал?

— Лет пятнадцать не бывал вот так в лесу…

— То-то, держись, брат, за меня, со мной не пропадешь.

Петр не ответил, неприятно удивленный откровенно покровительственным тоном начальника.

— Я, брат, за молодежь всегда горой стою, — сказал Яков Яковлевич, попыхивая дымком папиросы. — Ни в чем ей отказу нет с моей стороны. Понадобилась машина — на́ машину. Иду в гараж: «Иван Авдеич, наше вам!» — «Здравствуйте». — «Хотим отпуск в лесу провести, машину не устроишь?» — «Можно, пожалуй…» И устроит. Другому не даст, даже если директор прикажет, найдет причину, умная голова, а мне безотказно дает. А почему? Увижу его и еще издали кричу: «Здравствуй, Иван Авдеич!». А старик растет. Шутка ли, начальник прокатки так любезен с ним, хо-хо-хо!

— Да, — неопределенно пробормотал Петр.

— И насчет тебя начальство уломал в две минуты. Он мне было доказывать начал: только, дескать, поступил человек — и в начальники, кабы чего не вышло Так-то вот, — вздохнул он, поднимаясь, — давай-ка и мы похрапим. А то до Чесноковки еще порядком потрястись придется.

…В Чесноковку приехали к полудню. Машина неслась по пыльной деревенской улице с хорошим ветерком и прямо с ходу остановилась у дома в четыре окна.

Тотчас распахнулась калитка, и крупный мужик в галифе приятельски замахал рукой прыгавшим с машины путникам. Он провел гостей в дом.

В доме было прохладно, тихо. Толстая женщина, накинув платок и спрятав что-то под его концами у груди, бросилась к дверям.

— Побольше, смотри! — крикнул ей вслед хозяин, а про себя подумал: «Черта толстого не напоишь, ничего иметь не будешь. Взятки кабан любит».

Женщина скоро вернулась и пригласила всех к столу.

Хозяин — председатель колхоза, ни на минуту не умолкая, рассказывал льстиво, что все по электрификации у них сделано, и бригада прокатного, в порядке шефства проводившая эту работу, третий день как бездельничает.

Груздев, довольно жмурясь, слушал его, улыбался, чокался с ним, шептал на ухо что-то.

— Знаю, — недвусмысленно сказал он Груздеву, — знаю, шефушка, что не забываешь нас. У тебя, ей-богу, в долгу не будем…

При этих словах Груздев легонько стукнул его по плечу.

…Проснулись поздно. На столе стояла корчага с квасом, и Андрей, первый обнаруживший ее, долго пил с передышками, крутил головой и сокрушался:

— И дернул же нас черт так нализаться.

Петр и Ермохин, хмурясь, дожидались своей очереди.

— А Яша-то наш того, шурует, видимо, — подмигнул Андрей Ермохину.

— Да, он время не теряет.

Вскоре пришел председатель. Еще с порога закричал:

— Как, товарищи инженеры, ночку спали?

— Попробуй объясни, если тут… — Андрей выразительно побуравил висок пальцем.

— А-а, — захохотал председатель, — это дело поправимое. — Он пошарил за тарелками на посудной полке и выставил на стол пол-литровку. — Для дорогих гостей все припасено.

Выпив со всеми, сказал:

— А Яков Яковлевич уж и митинг провел, с утра прямо, теперь домой собирается.

— Сейчас-то он где? — осведомился Андрей.

— В Ступино уехал. Да он живой ногой туда. Часа через два здесь будет.

…Выезжали после обеда. Кузов машины был нагружен зерном. Поверх него рядком Груздев уставил какие-то ящики. По-родственному хлопал по Плечу председателя, а тот, скрывая свою неприязнь, все бормотал:

— Значит, расстаемся… Мда-а!..

Машина уже тронулась. Яков Яковлевич, не закрывая кабину, махал ему рукой, а тот, покачивая головой, деланно улыбался в ответ.

…К вечеру пробивались с трудом по распустившейся от дождя горной дороге к городу. Раза четыре вываживали садившуюся на дифер машину, после чего, усталые, заляпанные грязью пассажиры обратно забирались в кузов.

Когда полуторка выехала на шоссе, Антон добавил скорость.

«Дома!» — сразу вздохнули все, различив в темноте знакомую окраину.

И Андрей, и Петр, и Ермохин сошли в центре города, у сквера, с трудом разминая затекшие за дорогу ноги.

— А монтеров не взял в машину, поездом отправил, — подметил Ермохин.

— Что ж дурак он, что ли, Яша-то. Знает, что лишний глаз помеха, — насмешливо бросил Андрей и, не подавая руки на прощанье, буркнул: — Ну, мне сворачивать.

Петр и Ермохин молчали до самого дома…

«Мятые брючки не по вкусу пришлись, — глумился над своими первыми впечатлениями Петр, — костюм плохо скроен!.. И что? Подумаешь, неряха. Эх-хе, да неряха — ангел в сравнении с Яшей! Ишь-ты: поездочку обстряпал! Об электрификации села печется… лично, не передоверяя этого важного дела другому. И тот дурак — председатель. Простофиля…»

А в это время у дома Груздева зерно текло, как вода. Яков Яковлевич хрипло покрикивал на шофера, когда через неловко подставленный мешок оно просыпалось на землю.

— Ловчей, тинтиль-винтиль, денег стоит.

Уставший за дорогу парень еле шевелился, и разгрузка машины затянулась. Мешки таскали в чулан, выкладывали их вдоль стен. Груздев, тыча кулаком в тугие бока мешков, довольно щурился, поглаживая подбородок. «На пол-«Москвича» наберется», — прикидывал он в уме будущую выручку и блаженно улыбался.

Доскребывали на дне кузова остатки зерна, когда было совсем темно.

— Ну, хлопец, спасибо… А теперь до бабы дуй, соскучился, небось! — скалился Яков Яковлевич в усмешке, впихивая в потные руки парня трубочку рублевки.

Потом, разобравшись, а скорее, прикинув, что мзда слишком скромна, Яков Яковлевич пригласил Антона в дом.

— С устаточку-то дернуть надо, а то шоферская душа без этой смазки скрипеть будет, — сбалагурил он, выставляя на стол пол-литровку. Крякнув, выпил и сам за компанию, спросил деловито, хрустя огурцом:

— Себе-то купил пшенички?

— Нет… Денег с собой не было. — Глаза парня виновато моргали.

— Эх ты… Ну, ладно, пошли.

Яков Яковлевич сунул в карман куртки парня недопитую бутылку, хлопнул его в дверях по спине:

— Ссужу тебе мешочек, слышь!

Вместе бросили в кузов мешок с зерном. Антон громко треснул дверцей кабины. Заурчал мотор. Рубчатые шины медленно повернулись, и забрызганная грязью трехтонка, бороздя темноту двора лучами фар, попятилась к распахнутым воротам. Двор опустел.

— Фу, черт! Уморился! — устало выдохнул Яков Яковлевич и, утерев рукавом влажный лоб, в последний раз окинул мешки с зерном. Потом, прихлопнув двери чулана и повесив на них замок, подошел к воротам, ощупал засов.

— Эка проруха, — выругался он сквозь зубы, вспомнив, что еще с весны привез из цеха новый, кованый засов и до сих пор не поставил его. Запнувшись в темноте обо что-то, выругался еще раз и пошел к крыльцу. Послышался стук в калитку.

— Кто еще? — отрывисто крикнул Яков Яковлевич, вздрогнув, точно кипятком ошпаренный.

— Яковлич, — приглушенно донеслось с улицы, — открой.

Узнав Трофимыча, он избавился от внезапно наплывшего страха, но озлился.

— Чего ты, старый, на ночь-то глядя?..

— Дело есть, значит, — шепотом ответил Трофимыч, прикрывая за собой калитку и вглядываясь в темь двора. — Один?

— А что?

— Обменял пускатели-то?

— Раз повез, значит обменял, — отрезал Груздев. — И что тебе не спится! Получишь свое, не бойся.

— Беда, Яковлич, — тряся нижней челюстью, промямлил Трофимыч.

— Что еще?

Трофимыча вдруг забила дрожь. Он уперся рукой о калитку, проскулил что-то невнятное.

— Да не трясись ты, — прошипел Яков Яковлевич со злостью, ткнув его тяжелым кулаком в бок, — говори толком.

— И рассказывать нечего, влипли — и все. Механик скандал поднял. Пристал ко мне, как ты уехал: «Давай аппаратуру — и баста».

— Ну, а ты?

— Что я… Известно, что я мог сказать. Он же видел накануне. Тут не соврешь.

— Сказал, значит?

— Сказал.

— Ну и зря, — зыкнул на Трофимыча Груздев и в ярости швырнул на землю кепку. — Не надо бы… А впрочем…

Якова Яковлевича вдруг осенило…

— Впрочем, — в голосе его задрожала улыбка. Но тут же он смял ее и уже сухо отрубил: — Ну, ладно, иди до дому. Утро вечера мудренее.

Крепкий засов со скрипом вошел в кованные навек скобы. Захлопнулась дверь кухни, расстелив на миг по двору световую дорожку, звякнул крючок — и все стихло.

Луна, точно огромная фара, лила на землю холодный свет. Фыркая и позванивая колечками ошейника, трусила по двору овчарка, низко неся над землей любознательный нос.

Утром Яков Яковлевич сидел в кабинете заместителя директора по хозяйственной части Ивана Сидоровича. Тот просматривал вчерашнюю почту и мимоходом переговаривался с Груздевым.

— И где тебя черти носили в субботу, Иван? Бегал-бегал, нигде не нашел.

Пыхнув клубом дыма, Иван Сидорович удивленно посмотрел на Груздева.

— Как где? Здесь сидел. Ни с какими чертями в субботу знакомства не имел.

— Хм… — хмыкнул Груздев, — смотри ты: человек не иголка, а попробуй его сыщи. В колхоз я в субботу направился. Шефский подарок оформить нужно было на вывоз. Я тебя не нашел. Так без оформления и вывез.

— А-а… А что за подарок?

— Да мелочишко… Пусковая аппаратура к моторам, реле разные… Ты оформишь задним числом?

— Ну и как колхозники живут, ничего? — не расслышал вопроса Иван Сидорович.

— Ничего. Электрифицировали им ток, мотор к лесораме поставили, фермы осветили.

— Ого! Довольны, надо думать?

— Еще бы! Шутка в деле — мотор электрический!

— Да, брат. Вот оно как выливается ныне спайка с деревней. Не лампешечку ставим, а моторы десятками. Чуешь, шаги-то какие!

И толстый красный карандаш заместителя директора черкнул на услужливо положенной бумажке желанную подпись.