Жизнь зовет

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В это утро Петр шел на работу радуясь. На душе у него было легко — дела в цехе начали налаживаться.

В отделении Петра дожидался главный инженер Сиверцев.

На заводе Сиверцева побаивались, но любили. Копится, копится в человеке досада на его скрупулезную придирчивость, на колкие замечания, на чересчур уже деловой, сухой тон, а как дойдет дело до серьезного, все эти пустячные обиды забываются. Человек он был справедливый…

В цехах Сиверцев бывал ежедневно. Любил видеть все своими глазами. Иногда вмешивался в цеховые дела, но чаще только наблюдал. А уже потом, в кабинете, проводя совещание, поднимал тот или иной вопрос. И когда разгорался спор, лицо главного инженера было не то что хмурое, а настороженное, выжидающее. Вертикальная складка на переносице, плотно сжатые губы, прищуренные глаза и голос резкий, командный…

В разговорах всегда был краток и других выслушивал с нетерпением. Догадается тут же, о чем идет речь, и сразу оборвет: «Дальше, дальше…» Эта манера говорить многих и сердила подчас.

Вечное нетерпение сквозило во всем облике Сиверцева: в коротких решительных жестах, в высокой посадке головы, в четкой и быстрой походке.

Молодой, энергичный, неутомимый, с острой наблюдательностью и великолепной памятью, он не знал усталости. За день успевал сделать столько, сколько другому хватило бы на неделю. А когда рапорта рассматривал, словно кнутом хлестал. Сидит, хмурится, выговаривает, чертя по безупречно отпечатанному документу красные завитушки:

— «О», а не «а»… и запятую нужно. Что, в седьмом классе не учились?

Багровеет солидный, безукоризненно одетый человек, начальник отдела…

Первое время некоторые из осторожных людей уверенно предсказывали, осуждая горячность и смелость главного инженера: «Срежется… ишь, какой орел нашелся… Ни Главка не спросился, ни с директором не посоветовался — сам все…» Но месяцы шли, и Сиверцев не срезался и заметно было, что и директор не очень обижался на его единоличные решения, и Главк благосклонно подбадривал его через сотрудников своих, наезжавших на завод. И осторожные люди позабыли свои пророческие слова, стали говорить про Сиверцева совсем другое: «Хороший мужик! Сразу берет быка за рога — не раздумывает».

Бережно придерживая полу дорогого пальто, Сиверцев медленной поступью обошел вокруг странного на вид сооружения, толкнул ногой маховичок затвора, стукнул кулаком по боку цилиндра и, прослушав стихающий сердитый гул завибрировавшей стали, сухо спросил Орлика, не поднимая строго опущенных глаз:

— Кто же вам дал разрешение готовить такую карусель?

Петр, точно подхлестнутый, взметнулся. Слова Сиверцева задели его за живое. Но не имея, действительно, никакого разрешения, он признал себя нарушителем строгого заводского порядка и ответил Сиверцеву сдержанно и глухо:

— Официального разрешения не было. Но…

Петр хотел добавить, что Жигулев должен был разговаривать с ним, но, поймав на себе жесткий взгляд главного инженера, замолчал, зная, что это все-таки не оправдание.

— Это что же… анархия? Вы где работаете? В артели «шарашмонтаж» или на заводе?

Он ждал объяснений, но Петр молчал.

Тогда Сиверцев сказал:

— Почему ни на одном из совещаний не выступили, не доложили, не поставили в известность вышестоящих руководителей?

Он распахнул пальто и, склонясь к табурету, провел ладонью по замасленному сиденью.

Хорошо сложенный, с могучей грудью и крепкими плечами, Сиверцев сидел на табурете просто, по-домашнему. Это несколько скрадывало официальность. Но безукоризненно отутюженные лацканы синего пиджака, снежно белая сорочка и яркий галстук, и лицо, крупное, строгое, с только что, видимо, выбритым подбородком и проницательными глазами смущали Орлика.

Сиверцев казался ему человеком чужим, чересчур интеллигентным. Разве сможет понять этот человек, от которого веет запахом крепких духов, его, Петра, одного из сотен заводских инженеров?

И, злясь на свое бессилие, Петр начал говорить решительно, прямо, начистоту. Сам держался просто, но с достоинством.

Сиверцев слушал молча, не перебивал, забыл как будто свое «дальше». На лице его не дрогнул ни один мускул. Он закурил и сидел, тяжелый и крепкий, не шевелясь. Сизые витки дыма клубились у его лица.

Когда Петр смолк, Сиверцев встал и, застегивая пуговицы пальто, коротко сказал:

— Завтра с утра явитесь ко мне, в кабинет. — И уже шагнув было к выходу, остановился и спросил: — Теоретические выкладки есть?

Петр утвердительно кивнул и заметил, что глаза инженера потеплели.

«Жигулев все-таки с ним разговаривал, — подумал Петр. — Но почему он молчит об этом?.. Злится, что не сам, а Жигулева послал… Да, вообще-то получилось некрасиво. Обошел и профсоюзную, и партийную организацию, и его, главного инженера. А пошел к Жигулеву. Но это получилось ведь у меня случайно… — виновато перебирал он в памяти свою первую встречу с Жигулевым. — Просто решил поделиться с человеком о наболевшем. Я ведь даже имен не называл, когда рассказывал про заводские дела. И кто он-то, даже не знал! — Петр поморщился, задумался. — Чужому человеку взять да все выболтать… Эх, Орлик, Орлик!»

Он устало присел на табурет, на котором только что сидел Сиверцев, посмотрел на громоздкое сооружение, и упрямая складка у переносья стала строже, глубже. Рассмеялся невесело: «Что ж, завтра так завтра. Чем скорее, тем лучше».

Глаза его потемнели, упрямая гримаса тяжело сковала лицо. Рабочее настроение пропало. Накинув куртку, он двинулся к двери. Мысли роились в голове, как пчелы в потревоженном улье. То казался неминуемым разгром самой сути затеянного им дела, то прокрадывалась надежда, что все будет хорошо.

…Назавтра к девяти утра Петр явился к Сиверцеву. В приемной было много народу. У окна он увидел Груздева и Пуховича. Петр встал поодаль, прислушался, что рассказывал им бритоголовый, с невероятно черными, точно тушью подведенными бровями, мужчина.

— Зуб он потерял на футбольном поле.

— Пинал, значит, в свое время? — усмехнулся Груздев.

— Пинал… Да он и сейчас пинает, только не мячи уже, а… вот на прошлой неделе он так испинал моего начальника смены — люли-малина! «Грязь… станки ни к черту…» То не так, это не эдак. Тот пригласил его в термичку. Там у меня блеск сейчас: полы цементные, стены под масляной краской, печи, как именинницы, только что побелены. Идет он по термичке, все и вся глазами буравя, и молчит. Рад бы, видимо, прицепиться, да не к чему.

— Да, такой не похвалит, — с досадой вставил Пухович.

— Куда там! — воскликнул бритоголовый. — От него похвалы как от немого арии Ленского — дождешься!

Поводя бровями, он продолжал:

— А с часами-то что было… Печурки мои, видите ли, только что оснащены автоматикой. Аппаратура — пальчики оближешь! Печи идут на уровне 900 градусов и ни на градус в сторону. А детальки там должны греться пятнадцать минут. Вот за время-то главный и зацепился. Ходит он вокруг печей, смотрит на сиянье аппаратуры и урчит от удовольствия. Мой начальник смены цветет около него, как майская роза. Шутка ли, Леонид Аркадьевич доволен. И вдруг Леонид Аркадьевич так изволил рявкнуть, что стены задрожали в цехе.

— Это что за патриархальщина? — ткнул он пальцем на аппаратный щит.

— Где? — с дрожью в голосе спросил мой сменный.

— Вот где, — крикнул на него главный, подходя к щиту, где висели ходики, по которым термист засекал время нахождения изделий в печи. Он с такой силой рванул цепочку ходиков, что те моментально богу душу отдали. Пришлось ему самому потом снять с руки свои часы и отдать термисту, наказав, чтобы в конце смены их вернули. У других печей повторилась та же история.

Шли себе часики везде по-разному. На одних — двадцать минут восьмого, на других — сорок пять, а на третьих — уже за восемь перевалило. Ух и разошелся тогда. Думалось, из собственной кожи выскочит. Какого, кричит, черта вы там делаете! Автоматика вам ловит десятые доли градуса, а рядом ходики с ходом плюс — минус полчаса. Вас, говорит, с ними надо в музей, под стеклом выставить.

Бритоголовый хихикнул и уже серьезно, ровным довольным голосом добавил:

— Но ничего, мирно все обошлось, и даже выговора не влепил.

— А с ходиками как, в музей отправили? — спросил Груздев.

— Да, действительно, в музей, — почесал у себя за ухом бритоголовый. — Электрические часы новейшей системы вскоре поставили. И брак с тех пор вдвое уменьшился. Известное дело — новая техника!

— Да, — задумчиво, словно бычок, промычал Груздев. — Построгать Леонид Аркадьевич любит. Вот сейчас как возьмется — стружки с нас, братики, посыплются…

— Э-э-э, — самоуверенно махнул рукой бритоголовый, — повидали мы главных на своем веку… И этот оботрется — свой брат будет. Из одного теста, что и мы, грешные, слеплен…

Зазвенел звонок. Распахнулись обитые дерматином двери кабинета. К немалому своему изумлению, прямо от порога Петр встретил устремленные на него живые глаза Жигулева. Генерал покойно, с домашней простотой, сидел в глубоком кресле возле стола Сиверцева и тепло улыбался. Петр кивком головы поздоровался с ним.

Сиверцев только что закончил просматривать стопу красочного каталога оборудования и, барабаня пальцами по его яркой обложке, следил за вошедшими в комнату инженерами.

— Ну-с, лейбористы, — произнес он без улыбки, — снова диван оккупировали?

— По старой привычке, Леонид Аркадьевич, — приятно заулыбался бритоголовый. — Мы тут с Яковом Яковлевичем штатные седоки.

— Что говорить… Короли! Вот и Пухович это чует, тоже к вам угнездился. Тоже в оппозиционеры тянется.

— Да мы, Леонид Аркадьевич, — польщенный вниманием Сиверцева, петухом запел Борис, — на этот раз не будем шушукаться. Понимаем же…

— Не верю, — отрезал Сиверцев. — Прошу пересесть.

И, провожая глазами Якова Яковлевича, с трудом протискивающего свой живот между спинками тесно составленных стульев, пояснял Жигулеву шепотом:

— На молочке обжегся — на воду дую. Эти молодчики на прошлом совещании все городские сплетни успели обсудить.

Тут же отвернувшись от Жигулева и еще раз обежав взглядом собравшихся, склонил голову к столу, собираясь, видимо, с мыслями.

Начал он негромко, словно говоря с самим собой. Коротко коснувшись обстановки в промышленности, наращивающей темпы внедрения новой техники после решений памятного Пленума ЦК партии, он остановился на заводской жизни.

— Может быть, я не прав, — говорил он тоном размышляющего человека, — но мне кажется, что призыв партии к работникам промышленности не дошел до нас во всем его значении. Я не хочу требовать от каждого из вас по дельному рационализаторскому предложению или изобретению. Творить не всякому дано. И может быть, я в некоторой степени оправдаю вас, если скажу, что работа хозяйственника тоже нужная и тоже нелегкая. Но ставить вопрос о росте производительности труда и добиваться этого роста — наша святая обязанность. И речь идет не о росте, который дается в год по чайной ложке. Тут, нужно сказать, заслуги у заводского коллектива есть. А о росте скачкообразном, росте с большой буквы, росте, достигаемом в результате коренных изменений в технологии. Вы скажете: «Изобретатели!» Соглашусь! Первое место за ними. И им должны быть открыты все дороги в нашем коллективе. Вчера я ознакомился… — Сиверцев смолк, метнул на Петра быстрый взгляд и, видимо, захваченный какой-то новой мыслью, решительно сел, вытянул руку в его сторону. — Впрочем, товарищ Орлик сам вам расскажет. Прошу вас, — обратился он к Петру. — Докладывайте.

Говорить Петр начал несвязно. Скользя по развернутым чертежам указкой, он путал слова, сбивался, никак не мог развить свою мысль. Чувствовалось, что он к докладу не готовился.

— Из мартена сталь переливается в камеру нейтрализации. Сталь еще живет, несмотря на то, что основные процессы ее формирования закончились в огненном чреве мартена. Она вступает в активную реакцию с кислородом воздуха. В расплавленной массе частицы разнообразных тел: железа, присадок активных и нейтральных газов — бурно копошатся, мешая образованию плотной однородной массы. Вот тут-то и вступает в действие нейтрализатор. Тысячи мельчайших струй газа пронизывают податливую огневую толщу. Сталь мгновенно вскипает. Струи газа, процеживаясь через нее, прекращают все активные процессы.

И снова, как и прежде, десятки раз уже нарисованная воображением картина работы задуманной установки захватила Петра. Он вдруг забыл, что за его спиной сидит Сиверцев, что много инженеров слушает его, что не готовился к выступлению. Одна лишь сталь текла сейчас перед его глазами.

— Газ прикрывается. Успокоенная сталь замирает. Ее уплотняют, нагнетая в нейтрализатор уже сверху сжатый воздух. Таким образом, сталь как бы проходит первую стадию прокатки — обжатия. Затем ей открывают доступ в кристаллизатор. Мощные потоки воды циркулируют в полостях кристаллизатора. Сталь быстро охлаждается до заданной температуры и тут же поступает в валки прокатного стана…

Посыпались вопрос за вопросом. Предложение Орлика обсуждалось долго.

Сиверцев намекнул Груздеву:

— Яков Яковлевич, чувствуешь, что на передовую линию попал?

— Пожалуй, не на передовую, а в разведку.

Сравнение Сиверцеву понравилось. Хмыкнул довольно, оживился.

— Ну, если так, жми. Помогай всей свободной силой. А не хватит — ко мне приходи. — И повернув голову в сторону Петра, сказал: — Слышишь? А то, как алхимик, уединился в вальцетокарном. Колдует, от людей схоронясь. Да что это такое!? Одно ведь дело-то мы делаем. Ну, предположим, начальник цеха и главный металлург сразу не поддержали тебя… Тогда почему не обратился к главному инженеру?

Петру неприятно было слушать эти беспощадные слова. Ведь он сам вчера о том же думал… И в то же время было как-то обидно: ведь Груздеву даже замечания не сделал Сиверцев… А впрочем… Может быть, этот хитрун дело повернул по-другому.