Жизнь зовет

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Они столкнулись у дверей большого гастронома. Смеясь каким-то удивительно тихим, как будто даже и неслышным смехом, Наташа легонько тронула Петра за рукав пальто и просто спросила:

— Вы задумались и не видите своих знакомых?

Петр неловко улыбнулся. Стало вдруг ему и тепло и радостно.

Было уже темно. Падал снег. Пушистые снежинки не спеша, словно в полудреме, садились на Наташины ресницы, на выбившийся из-под пухового платка черный локон и, как казалось Петру, замирали.

Петр смотрел на снежинки, на чуть подкрашенные губы Наташи, на ее широко открытые глаза, устремленные на него, и переживал что-то такое, чего и сам понять не мог. Он не смущался, как обычно, когда разговаривал с женщинами. Наоборот, так много слов хороших на ум шло… Петр боялся только одного: что она скажет вдруг «до свидания» и уйдет.

— Я узнал вас, но…

— Что «но»? — перебила его Наташа. — Вы, конечно, идете на завод?

— Нет, я просто решил пройтись, подышать свежим воздухом. А вы?

— Я? Я в магазины… купить кое-что.

— Хозяйничаете?

— Понемножку.

Они вместе зашли в один магазин, в другой. Наташа суетливо оглядывала витрины; иногда поднималась на цыпочки, чтобы через головы покупателей лучше рассмотреть товар за прилавком, оправляя пушистой красной варежкой непослушный локон и улыбаясь. А Петр со стороны смотрел на нее и тоже улыбался…

Домой шли вместе. У калитки они остановились. Здесь, на далекой от центра улице, было совсем темно и тихо. Высвободив из варежки руку, Наташа оправила платок, подула на заснеженный воротник и, вздохнув, оперлась рукой на забор.

Петр смотрел на нее и молча переступал с ноги на ногу. Хотелось как-то осторожно сказать Наташе, как дорога ему стала их семья.

Наташа смотрела в сторону и ждала чего-то, не уходила, потом, как бы дождавшись, пригласила Петра в дом.

Петр отказался: «Люди семейные, не стоит им надоедать своим одиночеством». И, сославшись на дело, вскоре ушел.

Не спуская руку с забора, Наташа посмотрела вслед Петру. Вздохнула, переступила ногами, но опять не тронулась с места. Хотелось крикнуть Петру: «Зачем же… Куда?»

— Застенчивый он очень, — рассказывала она Алексею Петровичу, — и как-то хочется помочь ему!

…Петр перешагнул порог своей комнаты грустный, без какого-либо желания еще куда-нибудь пойти. Вчера он считал себя таким счастливым, а сегодня в его жизни снова обнаружилась брешь. И брешь огромная! Петр сразу ощутил какую-то пустоту.

Остаток вечера он бесцельно проходил по комнате. Тушил свет, снова его зажигал, раскладушка не манила — сон не шел. Из головы не выходили Наташа и Алексей Петрович.

— Да, только так можно жить на свете, — возбужденно шептал Петр. — Только так! Но такого ведь у меня нет.

— Нет… — громко сказал он и вздрогнул. Представилась Лида.

Далеко за полночь Петр потушил свет и, натянув одеяло на голову, сразу уснул.

…Утро началось стуком в наружную дверь. С лестничной площадки влетело в комнаты зычное и басовитое слово: «Отбросы-ы». На кухне звякнуло ведро. Петр догадался: «Дядя Федот отбросы собирает — времени много».

Не умываясь и не завтракая, он побежал на завод. Домой пришел с тяжелой головой. Равнодушно, словно исполнял обязанность, сжевал с черствым хлебом кусок вчерашней колбасы, запил прямо из-под крана. Потом оглядел комнату, смахнул на пол крошки со стола и потянулся к вешалке. Комната казалась совершенно чужой.

«Прогуляюсь», — с невозмутимым хладнокровием говорил он себе, а кто-то другой, дрожащий от радости, уже расчерчивал маршрут прогулки — туда, на ту улицу у пруда, к дому Жигулева.

Но дом этот безмолвствовал. Окна заледенели, и даже цветов за стеклами не было видно. Петр повернул назад. Потом еще раз прошел по тихой вечерней улице.

Он остановился около катка. По льду в одиночку и хороводами носились ребятишки и взрослые. Оттуда летели на берег стук коньков и веселый гомон. Вот, галдя и маша друг на друга руками, строятся гусем конькобежцы. Вот они все враз оттолкнулись, и живая цепочка понеслась по льду. Она уже в дальнем конце катка… Дружно вздымаются коньки. Быстрее и быстрее бег цепочки. Вожак выводит ее на середину поля. Вдруг резко бросается в сторону и тормозит. Конькобежцы расцепляются, валятся на лед и летят, взбрыкивая ногами, кто на спине, кто на груди, разлетаются во все концы катка. И все с маху врезаются в снеговой барьер. Встав, они долго отряхиваются, отплевываются и отирают мокрые лица. И над всем этим — дружный хохот. Хохочут и те, кто пострадал, хохочут посторонние, заливается, утирая рукавицей глаза, вожак. Засмеялся и Петр.

А вокруг мелькают, как в калейдоскопе, резко размахивающие руками фигуры. Поют коньки. В стороне от беговой дорожки, там, где народу меньше, ковыляют новички. Переберут судорожно несколько раз ногами и катят тихонько, согнувшись в вопросительный знак, боязливо расставив руки.

Среди новичков заметил Петр женщину, очень похожую на Наташу: в коричневом свитере, в белой пуховой шапочке с длинными, точно косы, ушами.

— Она… — почему-то обрадовался он. И решительно пошел в раздевалку.

Там было пустынно. В середине комнаты топилась чугунная печь. Около нее, на лавках, два парня в шапках с распушенными ушами поправляли ботинки. Петр сел рядом. Выбрал себе коньки. Ботинки были жесткие, холодные. Но когда он туго завязал шнурки, ногам стало удобно. На катке он обошел круг по беговой дорожке, отыскивая коричневый свитер. Вот она. Белые уши шапочки в такт движениям бьются за спиной. Подойти сзади, взять ее за руки и повлечь за собой вперед, быстро, неудержимо быстро, чтобы ветер запел в ушах. Коричневый свитер все ближе. Уже видны светлые колечки кудрей на шее… Нет, не она!

Петр разочарованно обогнал девушку. Заглянул ей в глаза. Голубые…

Он свернул с беговой дорожки на круг. Кто-то хлопнул его по плечу, прокричал над ухом:

— Куда ты запропастился, Петька?..

Петр повернул лицо, тот махнул рукой, пролетел мимо.

— Простите. Обознался.

Петр рванулся вперед. «Докажу пареньку, что и я Петька!»

Быстро неслась перед глазами ледяная дорожка. Приятная усталость томила тело. Глухо токало в висках. Пересохло во рту. Но покидать каток не хотелось. Тяжело дыша, он выпрямился, чтобы передохнуть. Там, у забора, в редкой цепочке случайных зрителей, стояла женщина, опять страшно похожая на Наташу. И шубка… и платок… Вот она подняла руку в своей красной варежке, помахала. Петр отвернулся. «Черт знает что… Наваждение». И все же снова посмотрел на ту, что манила его рукой. И женщина, опустившая было руку, вновь подняла ее и вновь приветливо взмахнула красной варежкой.

«Она, она!» — ликующе пронеслось в голове.

Наташа в ответ замахала варежкой, а вместе с ней заработал обеими руками и сынишка.

Точно на крыльях, взлетел Петр по крутой лестнице в помещение, миновал его и, запинаясь вязнувшими в снегу коньками, побежал к ним.

— А я и не знала, что вы коньками увлекаетесь, — сказала Наташа, протягивая ему руку.

— Собственно говоря, первый раз в этом сезоне. Партнера нет. — И присел на корточки перед Донькой.

— Ну, Данилушка, — говорил он теплым тихим голосом, — дело за тобой. Будешь со мной ходить туда, — Петр рукой показал на лед, усеянный сотнями быстро скользящих фигур, и не услышал, а скорее сердцем почувствовал, что этот укутанный и оттого неуклюжий человечек не питает к нему ничего недоброго и готов пойти с ним куда угодно. Петр довольно засмеялся и чмокнул Доньку в тугую нахолодевшую щечку.