Жизнь зовет

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Давно прокатный цех не выглядел так торжественно, хотя внешне все — как обычно. Гремят станы, тонну за тонной выбрасывая яркую сталь из своих калибров. Тарахтят под крышей мостовые краны. Люди деловиты. Слова и жесты их скупы. Все подчинено строгому судье — времени. А время исчисляется оборотами прокатных валков, тоннами проката. Пройдя через прокатный цех, оно медленно выплывает через его ворота железнодорожными платформами, рессоры которых низко проседают под тяжестью цвета воронова крыла полос, швеллеров, тавровых балок.

Время — это сталь, это могучие хребты будущих зданий и мостов, это свистящая в стремительном полете ракета, это устремленная в будущее поступь народа-богатыря…

И все же торжественность сразу чувствуется. Петр уловил ее еще у главных цеховых ворот. Широким полукольцом, кто стоял, кто сидя на фундаменте уходящей под облака гигантской дымовой трубы, расположились становые ночной смены. Лица их красны после душевой. А у многих щеки залиты крепким румянцем от смеха. Видимо, какой-то балагур только что смешное закончил рассказывать. Петр подходил к цеху. Внимание становых переключилось на него. Поздоровались. Кто зычно отвечал на приветствие, кто чуть слышно, но в каждом голосе звучало уважение. Кто-то из стариков даже стянул с головы кепку, и среди замасленных стариковских картузов и залихватски набекрененных кепок парней с какой-то неповторимой домашней простотой и наивностью торчала лысина, опушенная по краям редким седеющим волосом.

Не останавливаясь, Петр прошел в вальцетокарное.

«Ждут», — подумалось радостно.

Захарыч уже у разливочной машины. Петру бросились в глаза новые брюки и куртка. Около старика витал тот непередаваемый запах новой ткани, который носится над прилавками промтоварных магазинов. И только старая пилотка, с которой Захарыч не решил расстаться, привычно была надвинута на уши.

— Мы с Володькой того, прифрантились немножко, — подмигнул он, заметно конфузясь. Старик, видимо, чувствовал себя неловко в новой одежде.

Петр повернулся к верстаку: и чуб, и лицо, и костюм Володьки, точно прошли где-то великое обновление. Поношенный, но еще свежий коверкотовый костюм, тщательно отутюженный, сидел ладно и красиво, лицо, чисто выбритое и надушенное, прочерченное над глазами четкой строчкой бровей, дышало свежестью и спокойствием. Петру и не верилось, что это тот Володька, который, словно на диване, разваливался на верстаке и лихо плевался через все вальцетокарное в урну.

— Здравствуй, Володя! — первым поздоровался Петр.

— Здравствуйте, Петр Кузьмич! — с достоинством равного ответил Володька.

— Заразился парень, — еле слышно прошелестел сбоку Захарыч. — Днями мы с ним косушку распивали. Так он, стервец, такое загнул: «Не я буду, говорит, если лет через пять диплом инженера не получу». И получит! Ей-ей, получит! Хват-парень! — приударил он по воздуху крепко сжатым кулаком. А когда прилив веселой прыти пропал, старик озабоченно сдвинул брови. — Однако языком-то молотить хватит. Пора обряжать голубушку, — постучал он ключом по машине, — сегодня ей того, в люди выходить.

Посмотрев на Володьку, Захарыч властно кивнул ему головой, и тот, поняв без слов, что от него требуется, сгреб с верстака инструмент и направился к машине.

— Ты, Кузьмич, поживей вертайся, — строго приказал Захарыч выходящему из вальцетокарного Петру, — сам напоследок всю машину облазь.

— Мигом, — успокоил его Петр.

В конторке тоже царил дух приподнятости. С Петром все здоровались подчеркнуто шумно, оживленно. Каждый старался подольше подержать его руку и сказать что-то приятное. Народу набилось столько, что Ермохин, составлявший за столиком суточный рапорт о работе стана и беспрерывно подталкиваемый то под локоть, то в спину, не выдержал, закричал:

— Какого лешего толчетесь вы тут? Шли бы на солнце, жеребцы.

— Держись, Фадеич, — пропел насмешливо становой, — говори слава богу, что на шею тебе не сели.

Кто-то еще подпустил шутку. Загоготали дружно, поглядывая на Фадеича добродушными искрящимися глазами.

Тот плюнул и, отшвырнув недописанную бумажку, расставил врозь руки, пошел на близстоящих:

— А ну, давай простору! К стенкам ближе, к стенкам, чумовые. С меня шкуру спустят, коли в срок рапорт не сдам.

— У тебя, у черта, поди-ка и в запасе еще шкуры-то есть, — отшутился кто-то, — так что не жаль, если спустит одну.

Очистив место около стола, Ермохин вновь потянулся за пером.

— Главный инженер! — раздалось у открытой двери.

Петр протиснулся к выходу. Быстро ступая, Сиверцев шел по главному проходу. Он был без кепки и без галстука. Замочек шелковой тенниски не был застегнут до конца, и это приятно молодило его. Заметив главного инженера, Петр остановился.

— Ну как? — пожимая ему руку, спросил Сиверцев, — управились вчера?

— Кончили, — радостно доложил Петр. — До вечера затянули, но кончили.

— Готова к пуску?

— Готова… Начинать будем?

— Давайте, — отрубил Сиверцев. — Перебрасывайте машину в последний пролет, а я прикажу подавать жидкую сталь.

— Что, прокатчики? — слышал Петр голос Сиверцева, шагнувшего в конторку. — С праздником вас!

— Истинно, с праздником! — загудели веселые голоса.

— Пойдет машина, клещи в лом сдадим.

— А сами операторами заделаемся.

— Небось, будешь оперировать теми же клещами, — осадил веселый шум хриплый голос, — крупносортный-то станет, а мелкие сорта по-прежнему на нашей шее останутся.

— Нехай, — удало выкрикнул кто-то, видимо, из молодых, — и до мелкосортных очередь дойдет. Быка берут за рога, коль голову окрутят — хвосту недолго мотаться.

— Верно, — покрыл шум голос Сиверцева, — начало будет, дело легче пойдет. Важно начать.

— Захарыч! — еще от дверей вальцетокарного закричал Петр. — Начинай.

Словно корабельный сигнальщик, он широко махнул рукой, и старик, поняв, что пора начинать, согласно закивал ему в ответ.

Пробегая мимо Петра в главный пролет, он бросил торопливо:

— А ты, Кузьмич, иди-ка туда, к ней, — показал он на машину, — проверь еще разок, слышь!

В пустом зачистном пролете, из которого прокат вывезли еще с вечера, было необычно тихо. И когда Захарыч, забежав вперед крана, подцепившего крюком разливочную машину, выскочил на огромную, чисто выметенную площадь пролета и махнул крановщице, дружный вздох разнесся по площадке. Этот могучий вздох как бы отсек зачистной пролет от остального цеха, трудолюбиво гремевшего и посылавшего сюда отблески горячего сияния стали. Там жили обыденной трудовой жизнью сотни привычных людям механизмов — здесь готовился к первому могучему выпуску новый механизм. И люди стыли в торжественном молчании, боясь упустить миг, когда эта мертвая, неказистая на вид конструкция оживет в первом обороте валков.

Далеко в глубине цеха тревожно забил маленький колокол. Два мостовых крана, мерно гудя моторами, плыли к зачистному пролету. На крюке переднего висел громадный сталеразливочный ковш. Жаркое сиянье било из ковша, заливая своим светом частую сеть крышевых переплетов, мощные фермы крана, напряженное лицо крановщицы, без устали бившей в колокол. Захарыч властно поднял руку. Краны остановились. Закачался многотонный ковш. Вместе с Захарычем и Володькой Петр придирчиво проверил положение всех рукояток управления и, убедившись в готовности машины, сквозь сжатые губы скомандовал:

— Начинайте, Захарыч!

По его знаку, снова зазвонив, краны поползли и остановились над разливочной машиной. Второй кран подцепил крюком за петлю, наваренную к днищу ковша. Загудел мотор. Огненная пасть ковша медленно раскрывалась. С томительной медлительностью текли секунды. Казалось, что ковш застыл на месте, и только гул моторов убеждал в обратном. Но вот в напряженную тишину ворвался плотный, тяжелый шум. Сияющий ручей стали ринулся вниз, в раскрытую пасть разливочной машины. Нетерпимый блеск резанул по глазам. Петр зажмурился. Он слушал шум падающего стального потока и задыхался.

«Сейчас все стихнет, — сверлил мозг, — сейчас… Один лишь миг. Он или пойдет… или нет».

Шум льющейся стали смолк. Неуверенными шагами Петр ступил на площадку управления. Оглянулся на Захарыча, на Володьку. Оба стояли на заранее условленных местах. Энергично тряхнув головой, Петр нажал первую кнопку. В машине грозно заурчало. Она завибрировала, загудела. Затем, перекрыв газ, Петр включил компрессор. Стрелка манометра зашагала по ступенькам шкалы. Восемь атмосфер… десять… В груди Петра холодеет. Вспоминаются Володькины слова: «Атомная бомба». Да, машина сейчас, как атомная бомба. За тонкими стенками — тысячеградусная жидкая масса. Воздух — пружина. Его сжимают — он стремится раздаться. Он давит со страшной силой на жидкую сталь, на стенки бака, пробует прочность днища и крышки. Подозревают ли люди, с жадным интересом следящие за ним, что в машине сидят тысячи смертей? Лопни шов, сорвись с болтов крышка — и упругая сила веером разнесет огненную сталь по всему цеху.

Тишина. Только компрессор четким перестуком клапанов отсчитывает время. Стрелка манометра наползла на красную черту. Компрессор встал. Зажурчала вода к полостях кристаллизатора. Сейчас можно включать валки. Петр давит кнопку мотора. Рассеянно обегает глазами толпу. «Заметно выросла. Целое море голов. Груздев почему-то держит руку у галстука, словно проверяет, ладно ли он завязан. А вот и Пухович. Наигранный скептицизм свел его лицо в неприятную гримасу. Сиверцев по-прежнему стоял впереди. У него очень крупные глаза. И брови внушительно нахмурены. Что он думает сейчас?..»

Что это? Мотор валков не отозвался на команду кнопки, валки не двигаются. Петр соскакивает с площадки пульта. Захарыч опережает его. Они вдвоем проворачивают валки руками. Те плавно и медленно вращаются. Петр взлетает к пульту и снова с ожесточением давит кнопку. Нет! Мотор молчит. Что-то случилось. Он срывает крышку кнопки. Пробует перемкнуть провода. Но и это не помогает. Неисправность спряталась где-то в другом месте. Спокойный голос Сиверцева раздается над самым ухом:

— Что?

— Мотор не могу включить.

Петр оборачивается к главному инженеру и бросает тревожный взгляд на кристаллизатор.

— Стынет сталь…

С минуту Сиверцев думает. Глаза его устремлены в глубину цеха. На переносице ложится суровая складка.

— К стану, — решает он вслух и спрашивает, кивая на недвижные валки: — снять недолго?

Петр догадывается. По его знаку Володька и Захарыч, бешено орудуя ключами, отвертывают мотор и валки. Сиверцев с Груздевым разводят людей по сторонам. Подошедший кран бережно, словно ребенка, подхватывает начиненную страшной сейчас сталью разливочную машину. Захарыч с Володькой долго топчутся около нее, подстраивая ее жерло к калибру валков остановленного стана. Захарыч брюзжит, сердится.

— Язви тебя в печенку, — ругается он шепотом на непослушную громаду машины.

Потный, изрядно вымазанный Володька одергивает его:

— Чего ты, старый, лаешься?

— А ты, шпендик, прикуси язык-то, — злится Захарыч. — То ли, не видишь, каково?

Наконец Захарыч успокаивается.

— Готово, Кузьмич, — возбужденным шепотом докладывает он.

Петр обращается к Сиверцеву.

— Можно начинать?..

Сиверцев разрешающе кивает головой Груздеву, тот машет рукой стоящему у пульта машинисту.

Дюжий машинист заученным движением переключает на пульте рычаги. Разливается трель звонка, и валки стана трогаются.

Неторопливо и уверенно погромыхивают муфты сцепления стана. Петра снова сковывает напряжение. Приглушив дыхание, он резко рвет рукоять заслонки, откидывается назад, силясь увидеть, как вырвется из кристаллизатора багряная, но уже твердая сталь.

Чудо свершилось просто. Багровая змейка неслышно скользнула из сопла разливочной машины, дрогнула в секундной задержке, а потом юркнула в калибр валков.

Все развернулось с быстротой молнии. Гремел стан. За валками неслась, извиваясь на полу страшной огнедышащей змеей, раскатанная полоса. Она все растет и растет в длину. С каждой секундой все новые и новые метры, вытягиваемые валками стана из кристаллизатора, толкают ее все дальше и дальше. Вот ей стало тесно на становой площадке. Голова змеи скользнула к главному проходу. А валки все жуют и жуют щедро подаваемую соплом кристаллизатора огненную пищу.

Сиверцев сурово нахмурился, замер весь. В немом напряжении следит за вытанцовывающей по главному проходу змеей. Посторонних там нет. Это хорошо. У стен стоят опытные вальцовщики с клещами. Чуть что не так, и змея беспомощно забьется в их могучих руках. Но она коварна. Она находит положение, в котором люди бессильны справиться с ней. Уткнувшись на полном ходу в выступ пола, она стремительно бросает свое гибкое тело вверх. А валки посылают вперед все новые и новые метры стремительной гибкой стали. Запертая своим концом в препятствие, она взбегает огненными кольцами под фермы крыши. Мостовые краны, тревожно названивая, расползаются к дальним углам цеха. Вальцовщики разбегаются. Со взбесившейся сталью шутить нельзя.

Сердце Петра готово вот-вот выскочить. Все пропало! Как он не предвидел такой катастрофы! Каким жалким кажется он сейчас себе рядом с разбуженной им стихией. Ни одна рукоятка из десятка собранных на пульте не сможет остановить неудержимый бег стали. Он об этом даже ни разу не подумал. Действительно! Как прервать процесс? Лицо Сиверцева похоже сейчас на маску. Остро прищуренные глаза ловят каждое новое движение огненной полосы. Вот, безудержно ширясь, одна из ее петель метнулась к становой площадке. Вот она подползла к машине, захлестнула ее, бросилась к валкам стана. Горячая сталь поползла к стойке клети. Вздыбилась. Коснулась валков. Те подхватили ее. Туже втискивается она между валками. Сиверцев резко и повелительно машет машинисту. Тот молнией бросается к пульту. Но поздно. Втиснувшись в узкую щель между валками, сталь заклинила их. Раздается страшный хруст. И стойка клети, словно срезанная, медленно валится на пол. Лишенные опоры валки отбрасываются в сторону. Все стихает…

Пятная грязью свежий излом, Захарыч дрожащими пальцами ощупывает стойку.

— Новую лить, — с тяжелым вздохом заключает он.

Люди молча толпятся у него за спиной.

— Наработали, — тревожно произносит Груздев.

Сиверцев все еще щурится, но бледность с его лица уже сошла, голос звучал ровно.

— Этот день впишется в историю.

— Однако плана нам из-за этого дня не выполнить, — уныло бормочет Андрей. — Стойку лить — десяток дней нужно. Каюк нашей премии.

Сиверцев презрительно косится на Андрея.

— А вы, товарищ, подеритесь за премию с засученными рукавами. Пусть будет потеряно десять дней, а вы ее все-таки добейтесь. — Он оглядывает становых.

— Стойку отольем в три дня.

— Другими станами выработку дадим, — уверенно отвечает главному инженеру становой.

— Не первая поломка, знаем, как из беды выходить.

Груздев с досадой косится на него, авторитетно покашливает:

— Все же план снизить не мешает. Процентов двадцать скинуть — тогда еще ничего, вытянем.

— В таком случае вы его перевыполните процентов на двадцать, — в тон ему ответил Сиверцев.

Среди становых пробежал смешок.

— И премию за перевыполнение огребем…

Груздев багровеет, кричит Ермохину, тыча рукой на мертвые кольца остывшей уже полосы:

— Вели, Фадеич, порезать да убрать.

Подхватив Петра под руку, Сиверцев направился к выходу:

— Как настроение?

Петр встретился с глазами главного инженера, тихо спросил:

— Скандал будет?

— Может быть. Поломка стана — случай из ряда вон выходящий. Но это все на мою шею падает. А что вот вы думаете сейчас? Осмыслили недоработку?

— Да. Во всяком случае одну. Не могли прекратить выход стали из сопла.

— Вот. А еще: не могли регулировать скорость ее выхода. Это тоже очень важно.

Сиверцев потрепал Петра по плечу.

— Голову выше, Орлик. День-то для вас какой! Удача блестящая. Петь нужно. Куски этой стали наверняка попадут в музей. Слышите?

Петр обернулся, посмотрел на Захарыча, на Володьку, на Жигулева и Зимина, на всех еще не совсем хорошо знакомых людей, и ему вспомнились слова Пуховича: «Славен не тот, кто подал мысль, а тот, кто ее осуществил». Но слова эти он понимал по-своему, по-другому.