Глаза урагана. Том I. Другая музыка

Глава 11. Не самый любимый сын

О приезде музыкантов из пансиона Сириль узнаёт утром. Времени между завтраком и занятиями катастрофически не хватает, и, взвесив всё, Сириль решает, что в крайнем случае география может и подождать. Учитель будет недоволен, но жаловаться не станет. На фоне всех прочих он всегда отличался редкостной мягкостью. Сильвен то и дело пользуется этим, вьёт из него верёвки. Другие, кажется, тоже. Сирилю пожилого учёного жаль. Но сегодня, единственный раз, он всё-таки позволит себе опоздать, хоть учитель, наверное, будет обижен.

Оказалось, Сириль вообще ничего не знает о том, как приглашают ко двору выпускников пансиона: по традиции, установленной графом ТеСоннери, после дебюта они должны уехать обратно, уже там получить приглашения, выбрать из них и приехать. На взгляд Сириля, это довольно неудобно: нельзя сразу обсудить всё лично, приходится попусту ждать, тратить время в лишних разъездах. Хотя, наверное, выпускникам в любом случае надо было бы возвращаться за вещами? Но они могли бы сделать это и позже.

Что ж, главное, что Сириль, похоже, зря боялся, что его опередят. Вот почему Энис сказал: «слишком рано». Но всё равно хорошо, что они поговорили заранее. Матушка, наверное, будет очень рада приезду цитриста, ей так и не удалось послушать его игру на празднике.

Нет, честно говоря, просто сам Сириль очень рад.

Он пересекает коридоры быстрым шагом, всей душой надеясь не встретить никого, кто отправит его в классную комнату. Вообще-то спешка имеет не слишком-то много смысла. Можно было бы выкроить время и позже, когда Сириль не будет никуда опаздывать. Но он просто устал уже от этого ожидания. Сильвен бы, может, пошутил, что Сириль как ребёнок, которому пообещали новую игрушку, совсем не такую, как прежние. И Сириль бы обиделся, начал спорить, что вовсе не думает об Энисе как об игрушке. И одновременно стало бы стыдно, потому что, наверное, это немножко правда.

Может быть, отчасти поэтому Сириль так и не рассказал Сильвену про ту встречу в оранжерее. Хотя это и в целом плохая идея: сообщить, что Сириль глупо и безответственно вышел из покоев и бродил по дворцу, что кто-то увидел его и узнал.

Как назло, с Сильвеном они сталкиваются почти на полпути к цели.

— Неужели ищешь меня? — сходу хмыкает он. — Я и сам найду дорогу, лучше б отвлёк старичка пока.

Сириль досадливо дёргает рукой.

— Я… задержусь, так что это ты отвлеки. У меня срочное дело.

— Какое ещё дело? — Сильвен недоверчиво и скептично вздёргивает бровь. — Живот прихватило?

Сириль пропускает шпильку мимо ушей и нервно шарит взглядом по сторонам, будто так может найти какой-то хороший ответ. Страсть как не хочется объяснять, куда торопится на самом деле.

— Тебе-то только такие срочные дела знакомы, а, Сильвен? — звучит насмешливый голос с конца коридора.

Марил подходит не торопясь, почти чинно — удивительно, как это ей даётся. Сириль ещё помнит её прежнюю порывистость, жажду движения, с которой едва справлялись няньки. Теперь каждый жест Марил кажется тщательно выверенным, сдержанным и при том наполненным достоинством. И, хотя она не стала такой в мгновение ока, Сириль всё равно порой думает, когда и куда делась та девочка, с которой он играл в дворцовом саду?

Ощущение, что только Сириль застыл на месте и никак не превратится в кого-то большего, чем маленький мальчик.

Он с внезапным раздражением сжимает застёжку манжета, немного острую по краям и впивающуюся в пальцы.

Марил наконец приближается, смотрит с насмешливым изумлением, будто на какое-то постыдное недоразумение. Но не на Сириля — на Сильвена. Только теперь продолжает говорить, больше не повышая голос. Удивительно, что Сильвен позволяет ей выдержать паузу, не отвечает сразу, только глядит настороженно.

— Простому слуге трудно представить, какие срочные дела могут быть у его высочества, верно? — Марил отчётливо выделяет голосом обращение.

Сириль неловко отводит взгляд. Должен ли он осадить Марил? Но Сильвен и сам вечно насмешничает, а Марил не так уж неправа: для своего статуса он всё-таки слишком часто переходит черту. Ему стоит быть осмотрительней в том, что и где говорит.

По крайней мере, пока отец не узаконит его.

Сильвен как будто тоже думает об этом: вдруг уверенно расправляет плечи, криво усмехается.

— Может, я однажды и узнаю, сестрица.

Звук пощёчины разносится по пустому коридору неожиданно громко. Сириль вздрагивает, отступает на шаг и невольно сжимается, потрясённо глядя на Марил.

Её лицо выглядит спокойным.

Сильвен замер неподвижно, чуть отвернув голову.

— «Ваше высочество», — холодно поправляет Марил. — И ты должен был поклониться, когда я подошла. Где твоё воспитание?

Сильвен бросает злой взгляд, только почему-то не на неё, а на Сириля.

— Нас воспитывали вместе, ваше высочество, — говорит неожиданно сладким голосом. — Вас, меня и того трусливого зайца. Не пугайте его так, он вот-вот сбежит по своим срочным…

Договорить Сильвен не успевает — Марил бьёт ещё раз, висевшим до того на запястье сложенным веером. На щеке остаётся красная полоса.

— Марил! — Сириль не выдерживает, шагает к ним.

Та только небрежно взмахивает рукой, останавливая, и продолжает, словно не обратив внимания:

— Думаешь, если я расскажу матушке, тебя не выпорют? Почему ты решил, что тебе всё можно?

— Марил, хватит, он же…

— «Он же» — что? — Она резко оборачивается. — Наш брат? Перестань делать вид, будто его можно ставить в один ряд с нами. Хотя бы ты перестань!

Маска спокойствия спадает с Марил всего на мгновение, зло перекашиваются черты, и Сириль снова невольно отступает. От стыда за этот маленький шаг хочется провалиться сквозь землю. Сильвен прав, он трусливый заяц.

Но что, во имя Творца, вообще нашло на Марил?!

Она быстро берёт себя в руки, но глаза всё ещё кажутся грозовыми.

— Если ты не можешь поставить его на место, то я буду. Должен кто-то защищать твою честь.

Сириль хочет сказать, что ему это совсем не нужно. Всё, что он хочет — это чтобы они перестали бросаться друг на друга, словно свора псов. Чтобы всё было так, как прежде. Разве раньше Марил не относилась к Сильвену совсем иначе?

И к Сирилю. Они оба относились иначе к Сирилю.

Не хочется признаваться, но в глазах читается презрение. В глазах их обоих.

Потому что он молчит?

Звучат шаги, пока ещё вдалеке. Марил мгновенно собирается, быстро оглядывается и — Сириль готов поклясться — смущается. Скорей всего, потому что устроила сцену в месте, где их может услышать кто-то ещё.

— Иди, — коротко и повелительно бросает Сильвену. — Скажи учителю, что его высочество задержится. Мне срочно потребовалась его помощь. Идём, Сириль.

Не дожидаясь ответа, Марил коротко кивает подбородком в сторону и отворачивается.

Сириль мешкает.

— Слушаюсь, ваше высочество. — Сильвен кланяется Марил в спину с едва заметной издёвкой.

Дурак, ну зачем ты снова её злишь!

Но Марил не реагирует больше, идёт прочь таким же размеренным шагом, как прежде. Её юбки чуть шуршат при ходьбе.

Сильвен уходит тоже, но прежде, чем отвернуться, смотрит на Сириля так, что хочется просто мгновенно исчезнуть.

Может быть, стоит догнать его? Что-то сказать, извиниться — за себя и за Марил. Но тогда, если Сириль пойдёт сейчас с Сильвеном, всё это станет совершенно напрасным. Хотя прихоть Сириля в любом случае не стоила этой сцены.

Никто из них не ждёт его: ни Сильвен, ни Марил, — только Сильвен уходит быстро, раздражённо, а Марил — без спешки. И нагнать её гораздо проще.

— Тебе правда нужна моя помощь? — неловко и тихо спрашивает Сириль.

Лучше поговорить с Сильвеном позже, без лишних глаз и ушей. Если б сейчас Сириль принялся догонять его, Марил точно навсегда заклеймила бы его жалким. А Сильвен только щедро отвесил бы колкостей, спуская пар — пусть лучше охладит голову как-нибудь сам, всё равно разговор с ним сейчас не сложится.

Марил дёргает плечом.

— Нет, — говорит, не поворачивая головы. — Не нужна. Поговорим пару минут — и можешь бежать, куда собирался.

— Хорошо, — кивает Сириль.

И ожидает продолжения, но Марил молчит, пока они не выходят на небольшой крытый балкон. Здесь, кажется, даже жарче, чем на улице, и открытые окна не слишком спасают положение. Поэтому летом мало кто приходит сюда. Вид открывается тоже не очень-то впечатляющий: лишь малая и не самая лучшая часть парка.

Марил оборачивается и смотрит серьёзно и прямо.

— Перестань так себя вести. Перестань позволять ему вытирать об тебя ноги.

— Он вовсе не… Марил, он же просто пошутил! — Сириль беспомощно разводит руками. — И это даже не было так уж обидно.

— Ты принц, даже если младший! А он слуга, даже если бастард! — В глазах Марил снова появляются опасные искры. — Ты правда не замечаешь, как он ведёт себя с тобой? Не понимаешь, к чему это приводит?

Сириль неопределённо пожимает плечами и отступает на шаг.

— Может, тебе вправду всё равно, что о тебе говорят. Но твоя репутация сказывается и на репутации всех вокруг. Чем больше ты позволяешь Сильвену, тем больше говорят о нём. Думаешь, это нравится матушке?

Конечно, нет. Это не нравится даже самому Сирилю.

Марил опять приближается, и он чувствует себя загоняемым зверем, вжимает голову в плечи, отводит взгляд.

Пожалуй, охота ему противна не меньше, чем лошади.

— Я… не…

— Не думал об этом? Ещё бы! А о том, что Сильвен привыкает и начинает считать, будто может вести себя так со всеми? Думаешь, нам приятно? Это только ты здесь хочешь видеть бастарда равным.

Неправда. Разве не все они неплохо общались с Сильвеном раньше? Разве не Михель приходил к ним на тренировки и поправлял руку Сильвена, когда тот натягивал тетиву? Разве не с Маркэлем они сбежали от нянек и кидались снежками в глубине парка, пока не разбили окно павильона, а потом долго прятались — и всё равно были наказаны?

Разве не Марил всякий раз, играя в королей, заключала с Сильвеном союз, потому что у него подлавливать Сириля получалось гораздо лучше, чем наоборот?

Почему всё это как будто осталось только в памяти Сириля и исчезло для всех остальных?

Ах да, и, в конце концов, разве не отец совсем недавно трепал Сильвена по голове, когда они возвращались с охоты?

Спина уже почти упирается в подоконник.

— Какая разница, что позволяю Сильвену я? Можно подумать, отец смотрит на это, когда решает, узаконить ли его.

Что-то меняется в лице Марил, прежде сдержанном вопреки тону, что-то трудноуловимое. И Сирилю кажется, сейчас она ударит его так же, как Сильвена.

— Об этом даже думать не смей! — шипит Марил.

Отступает на шаг, молчит, а потом горько усмехается.

— Думаешь, если будешь обращаться с Сильвеном лучше других, отец станет любить тебя больше? Не станет.

Сириль до боли впивается руками в подоконник.

— Я… ни о чём таком и не думал!

С чего она вообще взяла, что Сириль дружит с Сильвеном с каким-то умыслом? Что за странный, дурацкий разговор? Зачем вообще было заводить его?

От слов Марил на душе погано, хочется немедленно уйти к себе.

— Он смотрит только на то, насколько ты талантлив и полезен семье, — продолжает Марил, словно не заметив ответа. — И, если ты продолжишь в том же духе, все только будут считать тебя жалким, понимаешь?

Сириль вздрагивает. Ещё ни разу никто из них не произносил этого вслух.

Но как часто думали?

— Ты… знаешь, как на уроках. Просто полезный ресурс, чтобы укрепить связи. И это не изменится. Но ты всё равно должен играть свою роль достойно, ты не имеешь права быть слабым, иначе ты никому не будешь нужен.

Сириль поднимает глаза — Марил смотрит мимо, на шевелящиеся под ветром кроны каштанов. На скулах чуть виден болезненный румянец. И её лицо кажется уж слишком… неравнодушным для той, кто просто даёт ценные наставления жалкому младшему брату.

— Ты ведь и о себе сейчас говоришь? — он всё-таки не может сдержаться, поддаётся секундному желанию уязвить, внезапному и неожиданно сильному.

И, когда Марил резко оборачивается, ненавидит себя за это.

Она смотрит долго, потом говорит гораздо жёстче, чем прежде:

— О тебе. Я не вожусь с Сильвеном, и меня любит мама. А ты дурак.

И почему-то только сейчас, когда она говорит вот так просто, без всех этих рассуждений о пользе и достоинстве, Сириль действительно видит перед собой ту Марил, которую привык знать. Вздорную девчонку, которая постоянно дразнилась и вела себя невозможно, но ещё защищала Сириля перед другими, и вместе с ним бегала по дворцу, и подбивала на каверзы, и… и Сириль просто любил её, она ведь его сестра. И он не мог пропустить момент, когда она стала другой, ведь они всегда жили бок о бок — но он пропустил.

Как это ошеломительно. Едва ли не больше, чем постепенно доходящий смысл её слов.

«Я не вожусь с Сильвеном, и меня любит мама».

Марил молча разворачивается, снова — спокойная и собранная, и уходит с балкона, ничего больше не говоря.

Двери почти полностью гасят звук её шагов, так что Сириль перестаёт различать его очень скоро. Хочется откинуться назад, упереться спиной в жёсткую раму, но лопатки чувствуют только пустоту открытого окна. Неловко покачнувшись, Сириль поспешно отходит, вытирает со лба испарину. С трудом удерживается от желания примоститься на полу в углу — наверняка будет весь в пыли, станет выглядеть ещё более… жалко.

Это не может быть правдой. То, что матушка его не любит. Тем более, из-за всего лишь того, что он дружит с Сильвеном.

С бастардом, родившимся, пока Сириль ещё был в утробе, и оставленным при дворе. Бастардом, мать которого именно матушка, по слухам, отравила.

Нет, Марил просто хотела задеть Сириля!

Кто-то проходит по коридору, печатая шаг — наверное, караул. Творец, сколько сейчас времени? Насколько Сириль уже опоздал? Стоит ли всё-таки забыть о том, чтоб встретить музыкантов, и просто пойти на урок?

Интересно, если Сириль снова решит поговорить с Энисом о всяких глупых чувствах, как быстро тот тоже начнёт считать его жалким?

Сириль что, пригласил его, чтобы ныть?

Он сжимает кулаки, стискивает зубы. И улыбается. Раз уж все эти неприятные разговоры всё равно случились, лучшее — просто собраться и сделать то, с чего всё и началось. Пойти и поприветствовать Эниса, сказать, как он рад его видеть. Спросить, как он устроился — хотя, наверное, это рано, — и не нужно ли ему чего-то. А не плакать здесь. И не плакаться кому-то.

Марил говорит верно, Сириль должен вести себя достойно. И, раз пригласил кого-то, должен заботиться о госте, это его ответственность.

На полпути Сириль ловит себя на том, что идёт слишком быстро. И почти убеждает себя, что это от предвкушения встречи, а не желания сбежать подальше от Сильвена и Марил.

Музыканта он обнаруживает во внутреннем дворе, правда — не того. Русоволосый скрипач ждёт кого-то в тени высоких, устремленных в небо тополей, поздно замечает Сириля и уже совсем вблизи, явно стушевавшись, кланяется.

— Ваше высочество. Какая честь…

Сириль чувствует волну совершенно неуместного раздражения и с трудом выслушивает все любезности. Они звучат довольно фальшиво — наверное, музыканту на самом деле не очень приятно раскланиваться с мальчишкой младше него. Странно — с Энисом Сириль совсем не чувствовал разницу в возрасте, хоть она, несомненно, есть. А во взгляде скрипача, кажется, нет-нет и скользит что-то такое. Или же Сириль надумывает. Он заставляет себя не торопиться и поддержать обмен ничего не значащими, но положенными по этикету фразами, походя узнаёт имя скрипача — Фирмин. Нет, наверное, Сириль слышал его и раньше, просто не запомнил.

— П-простите… С вами должен был приехать цитрист, Энис, — наконец удаётся осторожно вставить. — Вы не знаете, где я могу его найти?

— Энис? — Фирмин выглядит искренне удивлённым, даже растерянным. — Он отправился к графу ТеСоннери.

— ТеСоннери? Зачем? — теперь уже Сирилю приходится глупо переспрашивать, и, наверное, смотрится он не лучше.

Почему к ТеСоннери? Ещё какие-то традиции или обязательства, о которых Сириль не знает? Или, может, семья Эниса служит у графа, и Энис просто решил заехать домой первым делом?

Фирмин пожимает плечами — это выходит у него удивительно простовато и совершенно не вяжется с прежней показной важностью. В другой ситуации Сирилю, наверное, даже стало б смешно от того, насколько неуместно смотрится огорошенный Фирмин в своём довольно дорогом для простолюдина костюме.

Наверное, это дурное влияние Марил. Она б наверняка что-нибудь сказала на этот счёт — так, полунамёком, который нельзя вменить ей в вину, но вполне понятно и обидно. Для Сириля это пока слишком тонкая наука.

— Граф пригласил его. Энис согласился, — наконец отвечает Фирмин с таким видом и особым оттенком терпения, будто ситуация проста, очевидна и даже не стоит вопросов.

Проще говоря — смотрит как на идиота.

Видимо, Фирмин сам осознаёт это, потому что добавляет сконфуженно и не к месту, явно пытаясь сгладить впечатление:

— Ваше высочество.

Сириль торопливо отмахивается и задумчиво прижимает костяшки пальцев к губам — слишком явный и несдержанный жест, за который Марил бы точно отругала. Но здесь и сейчас едва ли есть кто-то, кто может попенять Сирилю.

Что-то не сходится, не укладывается в голове. Может быть, есть какой-то другой Энис и это простое недопонимание? Хотя нет, Сириль ведь сказал, что ищет цитриста. Едва ли тут возможна путаница.

Тогда почему? Почему Энис принял другое приглашение? Он ведь сам говорил, что каждый из приехавших мечтает остаться при дворе. К чему бы ему лгать? Может, появились какие-то непредвиденные обстоятельства.

Фирмин поглядывает куда-то за спину Сирилю и, кажется, хочет уйти, но не смеет прервать затянувшуюся паузу.

— Тогда… скажите, пожалуйста, вы не знаете, почему… именно ТеСоннери? — торопливо спрашивает Сириль

Как неловко: он явно задерживает Фирмина своими расспросами, а тот, может, вовсе ничего не знает. Общались ли они? Говорил ли Энис о приглашении ко двору?

Но Фирмин отвечает неожиданно легко:

— Тут нет особых причин, ваше высочество. Ему пришло только одно приглашение. Было бы… — он делает едва заметную паузу, видимо, поспешно заменяя категоричное «глупо», — неосмотрительно не согласиться. Прошу меня простить, я…

— Одно приглашение? Но это какая-то ошибка…

Мог ли конверт каким-то образом потеряться в пути? Что ж, не то чтоб это невозможно, но всё же письма с гербовой печатью доставляются более чем надёжными способами, и как бы так получилось, что пришли все, кроме одного? Разве только кто-то нарочно вскрыл свёрток и забрал приглашение, но кому это нужно? Сириль скорей поверит, что оно затерялось уже в пансионе, где-нибудь в кабинете среди множества бумаг.

И неужели никто больше не захотел пригласить Эниса? Ведь он играл весьма достойно.

— Это точно какая-то ошибка, — бессмысленно повторяет Сириль.

В лице Фирмина на несколько мгновений отчётливо проглядывает смятение.

За спиной раздаются шаги, энергичные и немного резкие. Обычно так ходят те, кто ужасно не любит терять время.

Взгляд Фирмина озаряется надеждой — видимо, подошедший должен спасти его из неловкого положения.

Обернувшись, Сириль отмечает их сходство, то смутное, что обычно больше бросается в глаза посторонним и почти незаметно знакомым. Мужчине, наверное, близится к пятидесяти годам, возраст добавил седины в и без того светлые и тусклые волосы, некрасиво размягчил черты и фигуру — не той юношеской мягкостью, что у Фирмина. Мягкостью залежавшихся фруктов. Но всё равно в их с Фирмином лицах читается что-то общее.

Возможно, отец?

— Простите, что вмешиваюсь, ваше высочество. Могу я узнать, о какой ошибке речь? — это вкрадчивое участие почему-то звучит… неприятно.

Пожалуй, потому что в нём проскальзывают нотки тщательно скрываемого недовольства.

— Этт Арман, мой учитель и опекун, — поспешно представляет Фирмин с каким-то особым почтением, едва не склоняя голову.

Этт Арман сгибается в поклоне тоже.

Сириль вежливо отвечает на приветствие.

— Этт Арман следил за вручением приглашений, — поколебавшись, добавляет Фирмин.

Вот оно что. Да, кажется, Сириль мельком видел его во дворце недавно. Должно быть, этт Арман сопровождал пансионеров.

Рассказывать об ошибке ему лично почему-то кажется ещё более неловким.

— Очень удачно, — всё-таки говорит Сириль, нервно теребя манжет.

Нужно взять себя в руки и прояснить всё. Конечно, это не решит проблему, но, может, удастся объяснить ситуацию графу ТеСоннери, уладить всё?

— Я отправлял приглашение одному из ваших подопечных, Энису. Но оно, похоже, не попало ему в руки. Я хотел бы знать, почему?

Не звучит ли это слишком резко? Но ситуация сложилась ужасно неудобная, и если причиной тому чья-то безалаберность — за неё придётся понести ответственность.

Этт Арман на секунду отводит взгляд и как будто мешкает. Но потом говорит очень твёрдо:

— Не могу знать, ваше высочество. В пансион не приходило приглашения для Эниса от королевской семьи. Я лично руковожу… — он осекается, быстро поправляется: — руководил многими делами пансиона с самого его основания, и, ручаюсь, до сего дня у нас не было утеряно ни одной гербовой бумаги.

Его тон — смесь уверенности, гордости и оскорблённого достоинства — заставляет отступить. Довольно тёмные глаза смотрят с мягкой укоризной, будто говоря: «Как вы могли такое подумать». Или: «Не ожидал я от вас».

Сириль краснеет и до боли заламывает пальцы.

В самом деле, не зря ли он сразу накинулся на этта Армана? Если подумать… если подумать, всё могло пойти не так гораздо раньше! О Творец, и как сразу не пришло в голову. Какая глупость! Приглашение могло быть вовсе не отправлено.

— Да… простите. — Ещё не договорив, Сириль начинает разворачиваться обратно к дверям. Горло перехватывает, и он еле-еле выталкивает: — Должно быть… думаю… я понял, в чём дело, простите.

Какой он дурак!

Конечно, Сириль не мог пригласить кого бы то ни было сам, и ему стоило бы пойти к матушке, а лучше — к отцу. Но он не смог себя заставить. Боялся, что отец не примет его, сказав, что слишком занят, и это будет словно подтверждение: ему Сильвен нужен, не Сириль. К матушке вовсе не пошёл по каким-то смешным причинам, сейчас и не упомнить. Сказал Маркэлю, потому что показалось — из всех он единственный прислушается и не откажется от разговора, сославшись на дела. А Маркэль… Маркэль, скорей всего, просто забыл! И только из-за этого теперь Энис наверняка глубоко разочарован. Считает Сириля легкомысленным ребёнком, бросающим слова на ветер.

Сириль идёт к темнеющей впереди громаде дворца так быстро, будто спешка правда может сейчас что-то решить.

— Ваше… ваше высочество! Пожалуйста, подождите, — окликает Фирмин, уже когда Сириль почти пересекает двор.

Сириль послушно останавливается, удивлённо оглядывается. Кажется, догнать его стоило Фирмину труда — он тяжело переводит дух.

— Простите, может, я зря… — Он снова зачем-то кланяется и, уткнувшись взглядом в мощёную дорожку, продолжает как может быстро: — Энис упоминал, что ждал другого приглашения, наверное, он говорил о вас. Он… очень колебался, но раз пришло только одно, он должен был…

— Я понимаю, — кивает Сириль, неловко поглаживая полоску кольца. — Это вовсе не его вина. Это разумно.

Он даже и не думал винить Эниса в его выборе, как бы там ни было.

Фирмин как будто приободряется.

— Я тоже так ему говорил. Он не может просто отказаться, он же хотел обеспечивать мать, и… — он обрывается, словно опомнившись. — Но это лишние подробности. Я только хотел сказать: если ещё возможно… исправить недоразумение… я думаю, Энис был бы очень рад. Хотя это очевидно, простите.

Окончательно смешавшись, он замолкает, мучительно хмурится и, кажется, жалеет, что вообще решил догнать Сириля.

— Конечно! — Сириль неловко всплёскивает руками. — То есть, я постараюсь. Всё исправить. Спасибо вам!

Хочется провалиться сквозь землю, умереть на месте от стыда. Наверное, это друг Эниса, раз так беспокоится. Они могли бы вместе приехать сюда, если б Сириль не вёл себя, как маленький, и сам отправился к отцу, не надеясь на других. Энис даже не хотел принимать единственное приглашение из-за обещания Сириля! Естественно, он должен постараться всё уладить, Фирмин мог бы даже не просить об этом.

Как ужасно, ужасно стыдно.

Надо… пойти к отцу хотя бы теперь?

Сириль останавливается уже в стенах дворца, на перепутье.

Что вообще сейчас следует сделать? Как выпутаться из этой ситуации? Энис наверняка уже успел заключить с ТеСоннери контракт. Сам, по своей воле. И, если Сириль просто скажет сейчас что-то вроде: «Извините, это ошибка! Энис должен был принять моё приглашение, но его забыли отправить!» — это уж точно ничего не решит. Наверное, вопрос стоит обсуждать с самим ТеСоннери, а не с отцом. Вот только Сириль в душе не чает, как с ним пересечься поскорей. Как договориться. Может, граф с его авторитетом попросту поднимет Сириля на смех. И вряд ли отец или матушка попытаются повлиять на ТеСоннери ради детской прихоти.

Для этого Сириль уж слишком не тянет на роль любимого сына. Стоит просто признать.

А если он через Михеля попросит? Ерунда, тот тоже не станет размениваться на такие мелочи и потакать его желаниям. Михель слишком занят, всегда. Он совсем как отец.

А Маркэль? Один раз Сириль уже попросил Маркэля — и к чему привело?

Но кроме него, пожалуй, нет вариантов лучше. Марил, наверное, не станет помогать, особенно после сегодняшнего разговора. Да и много ли она может? Сама всего на год старше Сириля, и положение у неё не сильно-то лучше.

«…и меня любит мама».

Нет… нет. Марил он оставит как самый крайний вариант. А лучше попробует сам обратиться к матушке, потому что всё это вздор. Конечно, матушка питает большое расположение к графу ТеСоннери, с немалой вероятностью будет на его стороне. Но, может, она и сама заинтересуется цитристом? Сможет Сириль убедить её? Кто для неё важнее?

Всё-таки лучше сначала поговорить с Маркэлем. Потребовать объяснений. Попенять, что это и его вина, так что было бы неплохо, помоги он Сирилю решить проблему. Он, к тому же, хорошо общается с графом в последнее время, разве нет?

Да, решено, это лучший выход.

Вот только где сейчас искать Маркэля?

Откуда-то гулко доносится бой часов, и Сириль воровато оглядывается. Для него вот-вот речь зайдёт об опоздании уже не на географию. И дальше не получится отделаться каким-нибудь объяснением вроде помощи Марил, скорей уж Сириль подставит этим и её. Маркэль, должно быть, тоже занят сейчас.

Что ж, едва ли несколько часов промедления решат что-нибудь. Вряд ли Энису так плохо живётся в особняке ТеСоннери, что нужно вызволять его оттуда немедля. Лучше не гневить никого попусту и вернуться к этому вопросу вечером. Прогулы занятий и вздорное поведение точно не сыграют Сирилю на руку.

Возвращается в классную комнату он аккурат между уходом одного учителя и приходом другого. В первую минуту это кажется большой удачей, но затем Сириль натыкается на взгляд Сильвена. В нём плещется что-то подозрительно близкое к ненависти, так что Сириль против воли передёргивает плечами и так и замирает, немного не дойдя до своего места.

— Что же вы стоите, ваше высочество? — тут же спрашивает Сильвен с едкой вкрадчивостью. — Или уже даже необходимость сидеть рядом со мной — всего лишь слугой — оскорбляет вас?

— Я никогда ничего такого не говорил и не думал.

Сириль заставляет себя опуститься за стол и вжимает голову в плечи, избегая смотреть на Сильвена. Тот мог бы коснуться его плеча, если б протянул руку, и сейчас эта близость ощущается болезненно-опасной. Как будто Сильвен правда может ударить его.

Конечно, он никогда бы так не поступил.

Правда, до сего дня Сириль и от Марил не ожидал, что она может вот так запросто хлестнуть брата веером по лицу.

Сильвен всё ещё прожигает взглядом.

— Как у тебя ладно всё, — продолжает, кажется, с трудом справившись с голосом. — Ты вроде как ничего плохого не сделал. Молчать и смотреть не зазорно. Ведь правда?

Сириль отчаянно выгибает пальцы под столом.

— Я не молчал, — всё-таки говорит упрямо.

Просто Марил всё равно бы его не послушала!

Продолжить разговор не получается — дверь отворяется, наконец пропуская учителя. Но Сильвена оправдания явно ни в чём не убеждают, это чувствуется в каждом якобы случайном взгляде и жесте. Он лишь не решается срываться на Сириля при посторонних.

Злость Сильвена ужасно нервирует и давит. Вникать в урок выходит из рук вон плохо. Сириль всё время возвращается мыслями то к одному, то к другому неприятному открытию сегодняшнего дня, сидит как на иголках и в конце концов даже получает несколько замечаний за рассеянность. Венцом всего становится задетая рукой чернильница. Сириль едва успевает подхватить листы с заданиями, спасая от неумолимо расползающейся по столу лужи. Если б к этому моменту они с Сильвеном уже не остались одни, Сириль непременно получил бы по пальцам узкой деревянной указкой.

Что за день такой?

— Что ты уставился? Сейчас ещё и на пол прольётся! — Сильвен поспешно бросает на стол тряпку и в суете даже забывает изображать с Сирилем почтительный тон. Но быстро вспоминает: — Ах да, это ведь не его высочества дело — столы вытирать! Идите, ваше высочество, вы наверняка торопитесь по важным делам.

Сириль стискивает зубы, отворачивается, якобы ища, куда положить листы. От обиды жжёт глаза. Сириль трёт их, как кажется, украдкой, но Сильвен всё равно замечает.

— А ну не смей реветь! Самому не противно кидаться в слёзы чуть что? Думаешь, достаточно состроить плаксивую мину, чтоб все тут же начали жалеть тебя и носиться, как с писаной торбой? Тебе двенадцать, Сириль, это давно уже не работает!

О Творец, неужели он действительно выглядит в глазах Сильвена настолько жалким и мерзким, чтоб постоянно пытаться задеть?

— А что работает? — не думая, зло выпаливает Сириль. — Я не могу, как ты, родиться сыном любимой женщины отца.

Перед глазами всё ещё стоит, как тот треплет спешившегося Сильвена по голове. Когда отец в последний раз вообще касался Сириля?

Сильвен замирает, словно обухом по голове огретый. Разжимает пальцы — тряпка неопрятно падает на стол — и медленно разгибается.

Сириль смотрит в его непроницаемое лицо и, холодея, прижимает ладонь к губам.

Зачем сказал?

— Прости, — быстро говорит сквозь пальцы. — Прости. Прости…

Сильвен смотрит ещё несколько мгновений и, ничего не говоря, выходит из комнаты, оставляя Сириля с чернильным пятном на столе.

До Маркэля удаётся добраться действительно лишь ближе к вечеру. Днём они если и пересекаются, то исключительно неудобно, так, что и не поговоришь толком, тем более — с глазу на глаз. А вечером Маркэля словно нарочно тащит на ипподром.

Сириль угрюмо оглядывается, неуверенно пробираясь между нагромождений каких-то амбаров и стойл. Сказать по-честному, он бывает здесь так редко, что едва представляет устройство всего комплекса. От местных запахов и ржания лошадей так и передёргивает.

Сириль ждёт удивлённых взглядов, но, видимо, конюхи не отличают его от Сильвена. Либо им просто нет дела — и так довольно забот. Впрочем, они честно раскланиваются при встрече и очень учтиво указывают, где искать брата.

Вообще-то у Сириля почти не осталось запала на претензии и увещевания. Приходится снова и снова напоминать себе, что его долг — сдержать данное слово, исправить, как сказал Фирмин, недоразумение. Хоть что-то сделать правильно, повести себя как взрослый, как принц, отвечающий за свои поступки.

А ещё это хороший повод подольше не возвращаться в покои. Может быть, если б не это, Сириль всё-таки отложил бы на завтра, но опасение опять пересечься с Сильвеном очень мотивирует.

Хочется надеяться, что хоть с Маркэлем Сириль удержит себя в руках и ничего лишнего не наговорит.

Он издали наблюдает, как Маркэль легко спрыгивает на землю, оглаживает шею гнедого — непопулярной сейчас масти — коня. Что-то негромко говорит и передаёт поводья конюху. Конь неспокойно переступает с ноги на ногу. Чтоб убить человека, вполне может хватить и одного удара этих копыт, если лошадь вдруг испугается и поднимется на дыбы. Сириль глубже вдыхает и с силой стискивает пальцы. Удерживается от того, чтоб отступить, но и ближе не подходит. Усилием воли заставляет себя перевести взгляд на что-нибудь другое. Замечательный, вот, забор.

— Не ожидал тебя тут увидеть, — хмыкает Маркэль, подходя.

От него тоже пахнет конским потом, парфюм не перебивает его, а смешивается, лишь усугубляя. Кажется, будто вот-вот скрутит желудок.

— М-хм… — Сириль неопределённо поводит плечами. — Помнишь, я просил тебя насчёт того музыканта?

Маркэль как-то разом скучнеет.

— Какого «того музыканта»?

Ну конечно же, он забыл!

— Цитриста! Эниса. Я слышал, ему не пришло наше приглашение.

— Вот как? Неудивительно. Его не посылали. — Маркэль легко пожимает плечами и проходит мимо.

Сириль оторопело замирает от простоты ответа. Опомнившись, семенит следом.

— Ты забыл, да? И даже не стыдно, что забыл!

— Не забыл. Считай это проявлением дипломатии.

— При чём тут…

— Граф ТеСоннери упоминал, что весьма заинтересован в этом твоём цитристе. Переманить его после этого было бы грубостью.

Сириль сбивается с шага. Действительно, какая разница, что он поговорил с Энисом первым, если ТеСоннери тем временем говорил совсем с другими людьми. И Сириль мог бы знать об этом, если б не спрятался в дальнем углу на вечере. Мог бы обсудить это с графом, если б лично участвовал в охоте.

Нет, тогда бы он просто не познакомился с Энисом и это вообще не было бы проблемой.

— Но… ты ведь мне обещал… — Сириль беспомощно сводит брови, глядя в траву.

Маркэль вздыхает и останавливается, оборачивается; Сириль видит только носки его сапог.

— Послушай, если б я знал, то не обещал бы. ТеСоннери обмолвился об этом позже.

Сириль медлит, но всё-таки говорит упрямо:

— Значит, я был первым. Ты мог бы сказать ему. И послать приглашение. Это было бы честно.

— Это было бы глупо, — припечатывает Маркэль. — Не будь таким ребёнком.

Сириль сжимает кулаки.

— Ты ведь не прогуливаешь географию, верно? — Маркэль чуть усмехается, не обидно, скорее как старой, одним им понятной шутке.

Но Сириль всё равно уязвленно краснеет. И ещё почему-то вспоминает расплывшееся по парте пятно, которое так и не удалось оттереть до конца — чернила затекли в крохотный, едва ощутимый рельеф столешницы, остались тёмной сеточкой. Как все эти глупые разговоры: вроде проходят — и все мирятся, но всё равно остаётся от них полузаметная вуаль следов.

— Сам знаешь, Соннери — одна из ключевых провинций, — тем временем продолжает Маркэль, не обращая внимания. — Рукой подать до Сол, один из главных трактов, по которым от них поступает зерно, дерево, специи… Что я тебе объясняю? Кому, как ни тебе, знать.

Да, Сириль знает. Во время войны через Соннери шла помощь, что удалось выторговать у солийцев. Те не горели желанием встревать в конфликт: у самих вдоль Райсории тянется полоса границы — такая маленькая на карте и такая большая в реальности. И держится неприкосновенной лишь потому, что обе страны устали бодаться, решая, кто победит: умельцы подавлять волю и морочить головы или те, кто может отравить землю на мили вокруг. Даже самый искусный повелитель разума едва ли долго протянет в окружении своих марионеток на омертвевших полях и посохших садах. А повелители земли становятся опасны для своих же, если сломать их волю. Выделить помощь Темпете солийцев заставило разве что нежелание присоседиться к райсорийцам ещё теснее. И, может, сердечное обещание залить к Творцу ненаглядные солийские поля напоследок, если Темпете проиграет. Отец правда мог бы, он порой бывает… тяжёлым человеком. Как чугунный шар, который с горы толкнули.

Поставки шли через Соннери. Через неё же пойдут войска в одну или другую сторону, если отношения с Сол вдруг всё-таки дадут трещину. А соннерийский ландшафт, если закрепиться, даёт кучу преимуществ в обороне. Неудивительно, что оллия Верене — приграничная герцогиня — смотрит на графа ТеСоннери на приёмах с той особой нежностью, которую Сириль никогда б не хотел увидеть в её глазах. То ли как на сердечного друга, то ли как на кусок любимого пирога.

Графы ТеСоннери издавна считались крепкой, надёжной опорой темпетского престола. Позволить пойти по этой опоре хоть трещине может только полоумный.

Кажется, эту фразу Сириль как-то слышал от отца.

Он сглатывает.

— Я… я всё понимаю, но… — В груди тесно. Сириль заканчивает тихо: — Я разве много прошу? Что ему один какой-то музыкант?

Маркэль отводит взгляд, трёт шею, устало вздыхает, будто пытается придумать, как объяснить что-то непонятливому ребенку. Сириль чувствует, что должен сдаться сейчас. Не обременять никого больше глупыми прихотями.

— Разве мои желания совсем ничего не значат? — беспомощно выдавливает он едва слышно.

Маркэль смотрит жалостливо и снисходительно. Массирует переносицу.

— Ладно, я… справлюсь про твоего музыканта. Если ещё… Но, знаешь, не жди многого.

— Почему?

За спиной, совсем рядом оглушительно громко раздаётся лошадиное ржание. Сириль едва не подпрыгивает на месте, резко разворачивается, чуть не теряет равновесие. Маркэль перехватывает его за плечо.

— Пойдём-ка отсюда.

Сириль хочет напомнить о своём вопросе, но вместо этого только кивает и поспешно семенит в сторону красноватых в закатных лучах стен дворца.

Когда в следующий раз они возвращаются к этому разговору, Сириль узнает, что Энис буквально на днях спешно отбыл в Тарис по какому-то семейному делу.