Глаза урагана. Том I. Другая музыка

Глава 5. Знаки, которых нет

Звук задетой струны рассыпается по комнате и, тихо вибрируя, гаснет. Энис дожидается, когда пройдёт последняя дрожь, и снова цепляет струну плектром.

Ещё раз.

— Может, хватит уже? — не выдерживает Фирмин.

За последние несколько минут мучения цитры не зашли дальше отдельных нот. Издевательство какое-то.

— Да, прости. — Энис, словно опомнившись, отдёргивает руку. Чуть не роняет инструмент. — Я задумался.

— Что сегодня с тобой такое? — негромко ворчит Фирмин.

Встряхивает головой, откидывая чёлку.

Энис открывает рот, будто хочет что-то сказать, но, помедлив, закусывает губу и только пожимает плечами. Собравшись, выдаёт несколько внятных нот — кажется, из начала «Сердца бури». Опять прерывается.

— Сегодня снова в храм, а я не могу найти платок, — наконец говорит Энис, уныло складывая ладони на струнах.

Фирмин вздёргивает бровь и откладывает учебник.

— Куда ты мог его деть? Боже, Энис, мы надеваем их всего раз в неделю. Достаточно просто класть на место и…

— Я, — Энис делает упор на первом слове, — его никуда не девал.

В повисшей паузе слышно, как кто-то в несколько голосов смеётся этажом ниже. Фирмин отводит взгляд и неловко трёт переносицу.

— Тогда… — говорит после заминки. — Тогда стоит сказать воспитателю? Может, он велит обыскать…

Энис резко мотает головой.

— Нет. Всё равно я буду виноват. Я никак не… — Он щёлкает пальцами в воздухе, как всегда, когда забывает слово. Так и не вспомнив, бессильно заканчивает: — Что это не я потерял. А они тогда только ещё больше будут…

Он замолкает и снова дёргает струну. Её монотонный голос вгоняет в тоску.

Фирмин хмурится, рассеянно глядя в окно.

Может, где-то можно раздобыть ещё платок? Хотя бы на время. У этта Армана спросить? Нет, нет… нет. Нельзя беспокоить его по пустякам. Фирмин должен научиться сам решать свои проблемы.

А это даже и не его проблемы вовсе, если по-честному.

— Фирмин, ты же умный, — вдруг начинает Энис с каким-то странным выражением. Фирмину даже почти мерещится насмешка или вызов — но и то, и другое странно ждать от Эниса, наивного, тихого и вечно восхищённого. — Гораздо умнее меня. Скажи, почему они ко мне лезут?

Смотрит он всё ещё на цитру на коленях. Вообще-то Энис уже почти полгода как учится играть на лире — пансионерам нередко меняют инструменты на что-то поблагородней. А на цитру скорей просто не нашлось учителя.

Но Энис всё равно продолжает на ней играть в свободное время. Не очень-то охотно, будто из чувства долга.

Перед отцом.

Что, вот, Фирмин должен сейчас ответить? Разве Энис сам не знает?

— То есть, я понимаю, почему, — после паузы добавляет Энис. — Но… просто… неужели это настолько важно? Чтобы так ненавидеть меня.

Фирмин беспокойно поводит плечами. Как бы Энис опять не расплакался. Он вообще слишком часто плачет, особенно если думает, что никто не заметит. А потом ходит с красными глазами. Как девчонка, ей-богу.

Фирмин неловко поднимается с места. Может, стоило бы как-то утешить Эниса. Но Фирмин совсем не умеет возиться с плачущими. И это всё так неудобно, что он предпочёл бы даже уйти и не быть здесь сейчас — вот только они сидят в его же собственной каморке.

Фирмин делает крошечный шаг к кровати, где устроился Энис. Но тушуется и, наоборот, отходит ещё дальше, сделав вид, будто хотел переложить книги со стола на маленький комод.

— Им просто нужен повод, неважно — какой. — Избегая смотреть на Эниса, Фирмин ровняет корешки, чтоб лежали один к одному. — Не было б тебя, принялись бы за Фиакра, наверное. Или, может, за Матео.

— Нет. Фир подпевает Арно. Тео дружит с Фелисом. А Фелис — с Дами и другими старшими.

А Энис — с Фирмином. Поэтому против Эниса ополчились и те, кому Фирмин не нравится, а на него самого теперь косо смотрят все, кого коробят райсорийские глаза.

Фирмин уязвлённо сжимает пальцы.

Понимает ли сам Энис, что выбрал не лучшую компанию? Две белые вороны — хуже, чем одна.

Впрочем, даже если б не Фирмин, стал бы кто-то цапаться с Арно и прочими только лишь ради Эниса?

И к Фирмину в друзья тоже не стоит очереди, что уж. Так что, может, и к лучшему всё это…

— Знаешь, что, давай… давай-ка сходим к Рени, может, у неё есть какой-нибудь старый платок, — с деланной бодростью предлагает Фирмин.

С сожалением поглядывает на учебник, так и оставленный раскрытым на столе.

Ну, ничего. Дочитает позже. После похода в храм, может быть. Хотя светлого времени совсем мало останется, жалко. А этт Арман будет ругаться, что он тратит свечи. Хоть и хвалит за тягу к учёбе.

— Давай, — с задержкой кивает Энис.

Откладывает в сторону цитру.

Её решено было хранить здесь, в комнате Фирмина — надёжней. Да и всё равно как-то так получилось, что Энис только здесь и играет.

Пока Фирмин запирает комнату, Энис, как всегда, деликатно стоит поодаль — таращится куда-то в окно, на сугробы. Можно подумать, там есть что-то интересное сейчас. Или Энис до сих пор не приметил, куда Фирмин убирает ключ.

Полы в этом коридоре скрипят ещё громче, чем в нижнем, хоть, казалось бы, тут почти никто и не ходит. Чувство, будто особняк ругает его за лишнюю ношу или, может, просто сетует на жизнь. Глупость, конечно, но Фирмин ускоряет шаг.

На лестнице, уж слишком крутой и давно не чиненной, приходится, наоборот, идти как можно медленней.

— А это ничего, что мы вот так придём? — спрашивает Энис из-за спины.

Его голос с особняком звучит совсем не в такт.

— Как?

— Ну… она работает.

Фирмин останавливается на пару мгновений.

— Мы хотя бы спросим, — отвечает наконец не очень уверенно. — Это не так уж её и отвлечёт. А там как знать, может, ей и не придётся отвлекаться.

Это, наверное, не стоило говорить.

Фирмин тяжело вздыхает, Энис отвечает эхом.

— А ты хорошо искал? — спрашивает Фирмин больше на всякий случай.

— Хорошо… Это, наверное, Арно. Я никогда не найду.

Фирмин кивает.

В пансион порой берут полнейший сброд. Вот и у Арно воровские повадки видно за версту.

И всё равно почему-то вокруг него собираются люди. Уже целая толпа подпевал. Наверное, потому что все эти мальчишки тянутся к силе, как мухи на… всякое. И не хотят быть на месте, допустим, Эниса.

На последних ступенях Фирмин всё-таки едва не падает, позабыв смотреть под ноги. Плечи чуть выше локтей тут же сжимают тонкие пальцы. Быстро обернувшись, Фирмин благодарно кивает.

— Спасибо.

— А я тоже тут упал как-то, — зачем-то говорит Энис вместо какой-нибудь дежурной фразы. — Всё эти ступеньки… круглые.

— Скруглённые, — чуть поморщившись, поправляет Фирмин. — Стёрлись они.

Сколько должно пройти времени, чтоб Энис стал как следует говорить? Должно быть, и учителя скоро начнут ругать его за косноязычие. Если ещё не начали. Их всех тут не для того ведь учат, чтоб потом бренчать в каком-нибудь пабе. Они выйдут в свет!

Любопытно, а как Энису даётся письмо? Кажется, Фирмин до сих пор ни разу не поинтересовался. Но и спрашивать сейчас будет совсем не к месту.

С Рени они сталкиваются в коридоре. Раскрасневшаяся, с выбившимися из-под чепца светлыми прядями, в испачканном фартуке и с закатанными по локоть рукавами, она выглядит очень, сказал бы этт Арман, по-деревенски. Но Фирмин готов поклясться, что всё это ужасно идёт ей. Он не может представить Рени в образе придворной дамы. Но на какую-то секунду ему кажется, что и ни одна из таких дам не могла бы выглядеть… нет, не то чтоб лучше или красивей, конечно, но, может, живей, обаятельней.

— Давайте помогу, — звонко восклицает Энис, протискиваясь мимо Фирмина.

И разрушает очарование момента.

Только тут Фирмин замечает тяжёлый короб с овощами в руках Рени. В смятении отводит взгляд.

Это он должен был предложить помощь, не Энис.

— Куда тебе? — тем временем смеётся Рени. — Сам-то: плюнь — перешибёшь.

— Давай я! — Фирмин быстро шагает вперёд, случайно задевая Эниса плечом, вскидывает руки и чувствует себя болезненно неуклюжим.

— Сколько помощников! — фыркает Рени и, оттеснив обоих, ногой толкает кухонную дверь.

Да, уж лучше б сообразили открыть ей.

— Чего хотели-то? — Рени походя сдувает с глаз волосы.

Поставив короб, принимается деловито заправлять пряди обратно под чепец.

Фирмин поглядывает на Эниса, но тот мнётся, то ли стесняясь просить, то ли снова забыв слова.

Дырявая голова.

— М-мы… если ты не очень занята… В общем, у тебя случайно нет запасного платка? В храм сходить. — На фоне Эниса Фирмин чувствует себя очень смелым и уверенным.

— А ты что ж, потерял? — Справившись с волосами, Рени принимается поправлять уехавший набок фартук.

— Не я, — быстро говорит Фирмин.

— Ты, хворостинка? — Рени подтрунивает над Энисовой худобой совсем не остро, по-доброму.

А Фирмину, кажется, никто никогда не давал добрых прозвищ. Казалось бы — было б, о чём жалеть, но на секунду становится немного обидно.

Энис понуро кивает.

— Простите, пожалуйста.

— Он не сам! — зачем-то поспешно добавляет Фирмин. Может, потому что до этого как бы указал на него, а может, потому что Энис выглядит очень уж жалко.

— Ну вы начали, будто это я платки считаю, — снова фыркает Рени. — Ладно, может, и есть у меня что-нибудь. Только погодите пока.

Она шустро отходит, заодно взяв из короба пару крупных свеклин. Заговаривает с кем-то. Довольной её собеседница не выглядит, и Фирмин неловко отводит взгляд.

Энис по обыкновению кусает губы и карябает ладонь. Не удержавшись, Фирмин легонько бьёт его по руке.

— Перестань! Расчешешь.

Энис прячет руки за спиной.

— Ну что вы тут? — Рени уже как-то успевает оказаться рядом. — Пойдём, а то опоздаете.

Это верно.

В местном маленьком храме — в деревне неподалёку — служба начинается не с утра, как положено, а заполдень. Всё потому что храм у них есть, а жреца сейчас нет. Городской приезжает, как закончит свои дела. Был бы у местных свой жрец, у Эниса, скорей всего, вообще не осталось бы времени искать платок. Но и так у них не слишком большая фора.

Чего Энис раньше молчал?

Комнаты прислуги находятся совсем недалеко от кухни, но Фирмин, к удивлению, почти и не бывал здесь. Забредал в этот коридор, наверное, всего пару раз, летом, когда почти никого не оставалось в особняке и можно было свободно попасть почти куда угодно. В остальное время ходить вдоль чужих комнат было бы странным. Поэтому сейчас Фирмин оглядывается пытливо, стараясь сразу ухватить всё, чего не примечал раньше.

Коридор неожиданно опрятнее тех, где чаще всего бывают пансионеры — и сам Фирмин. Взрослые ценят это место больше, хотя именно дети должны быть благодарны, что находятся здесь, не терпят голод длинными зимами и однажды — возможно — ступят в куда лучшую жизнь, чем им обещалась с рождения. Они просто ничего не понимают. Подоконники их этажей расцарапаны словами, глупыми и часто неверно написанными — но даже эти слова они были б не в состоянии накарябать, если б не оказались в пансионе. Здесь, у комнат слуг, подоконники кто-то уставил кадками с цветами. Это радует сперва, но потом Фирмин примечает ссыпавшиеся комья земли кое-где и разводы от перелившейся за края поддона воды. И сами кадки кажутся весьма побитыми жизнью.

Фирмин прибавляет шаг, заметив, что уже изрядно отстал от торопливой Рени.

Её комната оказывается самой дальней и очень похожей на комнату Фирмина — только ту переделали из старой кладовки, а эта… впрочем, может быть, тоже. Отчего-то это сходство кажется приятным. Рени, может быть, как и он, считает, что лучше маленькая комнатушка, но своя. Фирмин, вот, ни за что не хотел бы перебраться в одну из общих спален.

Интересно, у слуг тоже общие комнаты? Фирмин хотел как-то найти старые чертежи, просто из любопытства, но в библиотеке ничего подобного не оказалось. А может, Фирмину просто их не доверили.

Постеснявшись зайти, Фирмин вместе с Энисом остаётся в коридоре, но всё равно зачем-то смотрит в приоткрытую дверь, хоть это ужасно бестактно. Рени не замечает — принимается копаться в старом сундуке в углу.

Вещей у неё, похоже, не слишком-то много. Взгляд случайно цепляется за брошенную на кровати юбку, парадную — тёмно-синюю с белой вышивкой. Фирмин скорее угадывает узор, чем видит. Странно, к чему Рени вдруг доставать её, когда ни одного праздника поблизости?

— Вот, держите. — Рени поднимается, зажав край платка в руке. — Но насовсем не могу отдать — он у меня один.

— А вы как же… — смущённо мямлит Энис.

— Я не пойду сегодня, дел невпроворот. Бери-бери!

Рени настойчиво потрясает протянутой рукой, в воздухе мотыляется какой-то уж слишком пёстрый платок.

Вот о чём Фирмин не подумал! Пансионерам выданы одинаковые, с совсем простеньким узором, но у Рени платок свой. Может, ещё и лично ей расшитый, выбранными ей нитками и полюбившимся рисунком. И не может быть, чтоб никто этого не заметил.

Что же им говорить?

Энис, видимо, тоже думает об этом, потому что медлит. Но всё-таки берёт.

— Спасибо вам большое! Я обязательно верну!

— Да не за что. — Рени улыбается, и совершенно не хочется расстраивать её. — Ну всё, бегите, вам уж скоро идти. И мне пора обратно.

Энис ещё раз сбивчиво благодарит и спешит по коридору. Тянет Фирмина за рукав.

— Что же делать? Ты видел? — в отчаянии шепчет, когда они отходят достаточно далеко.

Фирмин неохотно кивает.

— Может, лучше не надевать? — продолжает Энис потерянно.

— Зачем взял тогда?

— Она помочь хотела. С кухни ушла. Что бы я сказал? Что это зря всё?

— Покажи ещё раз. Я плохо рассмотрел.

Энис послушно раскладывает на разведённых руках платок. Фирмин щурится. Красные с жёлтым цветы, крупные, навроде пионов, а листья почему-то синие — скорей всего, не было другой нитки, а может — дань традициям. В вышивке Фирмин не очень-то разбирается.

— Н-да… — тянет он.

Девчачий узор, при том приметный.

А те платки, что выдают обычно, безликие — с ломаными синими линиями, ложащимися друг на друга.

— Красиво она вышивает, — говорит Энис, но как-то грустно. — А у меня мама шьёт плохо. А Рени, вон, даже свадебную юбку вышила. Красиво.

Вечно он, чтоб отвлечься, начинает болтать нескладную ерунду. И ещё мать постоянно вспоминает. Как маленький.

Фирмин раздражённо сжимает зубы.

— Погоди, какую ещё юбку? — понимает запоздало.

— Ту, что лежала, — поясняет Энис как-то неохотно, словно уже пожалел, что сказал. — Ты видел. Там узоры такие… На свадьбах всегда.

— Ты откуда знаешь?

— Папу звали на праздники часто. И я ходил.

— Может, тут, в Темпете, эти узоры совсем другое значат, — осаживает Фирмин с неожиданной досадой.

Энис пожимает плечами и принимается аккуратно складывать платок.

— Может, — говорит наконец. — Но вообще у неё на столе ещё заколка лежала. Такие тут невестам дарят, я видел. Соседка хвастала.

Фирмин смятенно обводит взглядом коридор, одёргивает рукава форменной рубашки — уже немного коротки, а заново мерки снимать будут только весной.

— Что ты, как девчонка, постоянно пялишься на какие-нибудь юбки и заколки! — наконец зло бросает Фирмин, не найдя ничего лучше, и прибавляет шаг.

Энис, наоборот, ещё сильней отстаёт.

— Неправда, — после короткого молчания обиженно говорит из-за спины. — Я на всё смотрю. Не только на это.

— Лучше б смотрел за своим платком.

На это Энис уже не находит ответа.

Фирмин делает ещё несколько шагов и понимает, что Энисовы им уже не вторят. Помедлив, оборачивается.

Энис, замерев как стоял, смотрит в окно, куда-то вверх. Кусает губы и теребит серёжку в ухе.

Фирмин снова одёргивает рукава.

— Прости, я это зря сказал.

— Да ничего. — Энис зябко обхватывает себя, пряча ладони, и замечает невпопад: — Сквозняк тут. В щелях тряпки, и всё равно сквозняк.

Фирмин не знает, что ответить, и только пожимает плечами.

Энис молча проходит мимо него вперёд, хотя обычно пропускает.

Но позже, когда они выходят на широкие ступени крыльца вместе со всеми, снова держится рядом и даже порой принимается говорить что-то. Негромко, как всегда на людях, потому что стесняется акцента.

У Фирмина, честно говоря, совсем нет настроения болтать сейчас, он почти не вслушивается и отвечает редко и коротко.

Рени выходит замуж, ничего странного. В деревнях к её возрасту обычно все уже ходят с семьями. Мать Фирмина была младше, когда он родился.

Впрочем, она замужем не была. Больно надо было тарисскому купцу брать в жёны какую-то темпетскую девку, а чего она ожидала… Так говорил этт Арман. Фирмин не помнит, когда, но помнит, что этт Арман был тогда очень зол.

А Рени, Рени вообще-то совсем не похожа на мать Фирмина, — хоть он её плохо помнит, — и ни к чему её тут приплетать вообще.

Интересно, кто подарил Рени заколку?

Хотя какая Фирмину разница. И вообще, может, Энис не так что-то увидел, может, это вообще не подарок, а, допустим, осталось от матери. А достала вдруг… просто так, накатило вот.

И Фирмина это не касается, и вообще они не должны были заглядывать, что там где у Рени лежит.

— Привет, — говорит кто-то тихо, но совсем близко.

Подняв глаза, Фирмин успевает заметить Фелисьена, уже проходящего дальше, к своим.

Растерянно моргает.

— Чего это он? — невольно бормочет вслух. — Может, не нам?

Фелисьен обычно не то что слова не скажет — не посмотрит в сторону Фирмина. Будто Фелисьен знатных кровей не только лишь наполовину и папаша у него не из какого-то мелкого рода. А у самого-то родство со служанкой-солийкой на лице написано!

— Нам, — с задержкой откликается Энис.

Он тоже выглядит удивлённым, но как-то иначе.

Кутается в тулуп, широковатый для него. Сегодня, и правда, подморозило изрядно, и одинаковая пансионная одежда никого не спасает: впереди пританцовывает на утоптанном снегу кто-то из старших. Воспитатели тоже выглядят замёрзшими и недовольными, бегло считая подопечных. Кто-то, как обычно, запаздывает. Остальные, преисполнившись духом товарищества, предлагают не дожидаться.

Вскоре присоединяются девчонки, строившиеся у другого выхода, и становится ещё шумней.

— Фирмин. А скажи…

— Ну? Что?

— За что вы с Фелисом так… не любите друг друга? — Энис говорит едва слышно, и смотрит не на Фирмина и не на Фелисьена, а куда-то на деревья в белых шапках.

Фирмин замечает, что толпа во дворе разбилась на группки, и они с Энисом как-то сами собой оказались поодаль от всех.

— Люди часто не любят тех, кому завидуют, — наконец так же тихо отвечает Фирмин, всё-таки посматривая в сторону Фелисьена.

Тот ожидаемо крутится рядом со старшими.

— Он тебе завидует? — с задержкой переспрашивает Энис.

— Точно не я ему.

Всем известно, что Фелисьен со своими способностями ни за что не прошёл бы экзамен сам, и как ещё это объяснить, если не покровительством отца? Только чего это стоит? Потом, когда они выйдут за пределы этих стен, разве Фелисьену так уж поможет его протекция? Или он надеется, что Дамиан — младший сын обедневшего рода — поможет ему устроиться? Потому Фелисьен и липнет к нему.

Фирмину покровительство не нужно, он сам может добиться успехов.

И пусть он не знает имени своего отца, у него есть куда лучший опекун, который однажды обязательно будет гордиться им. Нет, уже им гордится.

А Фелисьена отец, несмотря ни на что, даже не признал.

Энис, кажется, хочет ещё что-то спросить, но толпа наконец двигается с места и дружно скрипит по снегу в сторону деревни.

Идти здесь, может, полчаса. За это время Фирмин успевает сперва замёрзнуть, потом — едва не взмокнуть от ходьбы. Уже традиционно несколько раз по пути кто-нибудь оказывается в сугробе, и скорей всего не сам. Энис, видимо, этого и опасаясь, идёт едва не вплотную к Фирмину. Почти в конце пути чуть не разыгрывается снежный бой: Фирмину мажет по рукаву, Энис морщится, когда снежок прилетает между лопаток, но не оборачивается. Затем кто-то неудачно попадает в воспитателей, виновных не находят, и остаток дороги никто старается не отсвечивать.

В деревне на гурьбу пансионеров посматривают без интереса — уже навидались. Они почти незаметно втекают в толпу у дверей храма. Воспитатели нервно пытаются не дать им в ней раствориться. Фирмин слышал, несколько раз из деревни приходили жалобы на пропажу вещей.

Вблизи храма Энис весь скукоживается. Фирмин незаметно толкает его локтем — успокойся, мол.

Энис слабо улыбается и с тревогой поднимает глаза куда-то к облупившемуся куполу.

Деревенский храм, хоть и маленький в сравнении с городским, весь, как положено, расписан причудливой вязью. Вот только краска, кажется, была негодной — тут и там видны потёртости и прорехи. И никто не восстанавливает роспись лет уже этак… ну, на памяти Фирмина точно нет.

Нельзя так, вообще-то. По всем канонам именно в этих узорах прячется сила бога, а если нет её — то какой это храм? Но, видимо, мастера просят за свою работу слишком много, и никому нет дела до этого местечка. Вот, только из пансиона сюда заглядывают, потому что ближе всего.

Наконец двери открываются, и толпа снова трогается с места.

— Платки! — спохватившись, командует кто-то из воспитателей. — Повязываем платки.

Все вокруг послушно начинают возиться, выуживая из-за пазухи и накидывая на плечи светлые треугольники. Фирмин тоже достаёт свой.

Энис делает это нарочито медленно, словно стараясь как можно сильней оттянуть момент. Может, надеется, что все пройдут вперёд за это время?

Но, конечно, людской поток втягивается в двери не так быстро, Энису понадобилась бы ещё целая вечность. И в конце концов он неловким, ломаным движением набрасывает пионы с синими листьями.

— Эй, Энис, смотри, как бы девчонки не отняли у тебя такую красоту, — весело замечает кто-то.

У Эниса рдеют щёки.

— Это скорей он у них отнял.

— Не, у него кишка тонка.

— Ну ты принарядился.

— Откуда платок? — шипит привлечённый шумом воспитатель.

— Мамин, — неожиданно выдаёт Энис.

И хлопает глазами так честно, что Фирмин, наверное, тоже б поверил, если б сам с ним к Рени не ходил.

— На кой тебе мамин платок? — Воспитатель, кажется, теряется.

Энис, насупившись, пожимает плечами.

— Соскучился.

Слышатся смешки, и ещё кто-то всё же вставляет про мамкиного подъюбочника и райсорийского выкормыша.

Но тут Энисова вечность наконец проходит, пансионные тоже потихоньку проталкиваются в храм, и воспитатель то ли забывает про Эниса, то ли просто откладывает на потом.

Хорошо, что он, похоже, не знает: на родине матери Эниса платки в храм не носят. У тарисских отмеченных знаки на правой стороне груди, а не на плечах и спине, как в Темпете. Энис рассказывал, для храмов расшивают рубашки. Говорил, у него тоже где-то есть такая.

Интересно, а что носят в храм в Райсории? О ней Фирмин мало читал, но спросить сейчас, при всех, будет ужасной глупостью. А может, Энис не захочет говорить об этом и наедине. Фирмин даже не знает, из Южной Райсории Энисов отец или из Северной. Энис одинаково не любит воротники и рукава.

В храме их сперва оттирают куда-то к стене, откуда совсем ничего не углядеть. Фирмину, в общем-то, всё равно. Но Энис тянет за рукав куда-то в просвет между людьми, и следом за ним Фирмин неожиданно протискивается на вполне приличное место. Отсюда хорошо видна небольшая статуя Творца, с головы до ног испещрённая позолоченными знаками. Они покрывают даже лицо, и черты его трудно разглядеть, но Фирмин знает: они должны быть правильными, нейтральными и обезличенными. Из одежды на статуе только набедренная повязка.

Творец высечен в человеческий рост — а в городском храме возвышается над головой метра на три, — и каменный Корентин, покровитель Темпете и Оры, традиционно меньший, кажется рядом совсем ещё юношей. Он обнажён лишь по пояс и полуразвёрнут к прихожанам, чтоб виден был узор на спине, от шеи до копчика. Фирмин не слышал, чтоб у кого-то из ныне живущих отмеченных знаки были настолько обширны.

Скульптор пытался изобразить Корентина грозным повелителем ливней и ураганов, но — может быть, из-за размера — тот кажется нескладным, нелепым, как бы ни было стыдно так думать о нём.

Других учеников Творца в этом храме ставить не стали. Только в углу примостили фрески с Амарейнт, покровительницей Сол, и Зоэ, покровительницей Тарис и Гверс. Оно и понятно — хоть чужеземки, но всё же одна связана с землёй, плодородием, другая — лекарь.

Райсорийских близнецов в храме не оставили ни в каком виде.

Кого-то — кажется, из старших, но Фирмину не видно, кого, — пристраивают играть на флейте. Он торопится и не попадает в ноты. Фирмин презрительно морщится.

Жрец возносит хвалу Творцу низким, простуженным голосом и начинает говорить что-то. Флейта смолкает, но не сразу, как будто после тычка. Всё это сегодня совсем не вызывает у Фирмина благоговения. В какой-то момент он осознаёт, что совсем не слушает, безразлично глядя, как помощница жреца устало готовит кисти. Ими желающим оставят на руке знак на удачу — невсамделишный, сотрётся за пару дней. Фирмин смотрит на свои ладони и вспоминает, когда последний раз сам становился в очередь к небольшому алтарю.

Давно.

Воспитатели не очень любят, когда пансионеры идут за знаками — лишнее время.

И на что Фирмину эта двухдневная удача?

Рени не выйдет замуж, если Фирмину нарисуют на руке загогулину тушью?

Он раздражённо поправляет тулуп.

Чего снова об этом думать? Ну выйдет и выйдет.

Энис неожиданно дёргает за рукав, кивает куда-то вперёд, и Фирмин без особого интереса поднимает голову. Что там такое?

Из дверей сбоку выходит девчонка, одетая слишком легко: в ритуальное платье с открытой спиной. Из плотной, наверное, ткани и с рукавами, но вряд ли от этого намного теплее — сегодня мороз. Волосы собраны в тугой пучок едва не на макушке.

Девчонке, должно быть, стукнуло десять, и пришло время проявлять знаки, намётки на которые увидели пять лет назад на общей проверке. Повезло!

Она идёт по проходу так, будто хочет съёжиться и заставляет себя держать прямой спину. Давит дрожь.

Наконец, дойдя до расшитого полотна в нескольких шагах от жреца, девчонка опускается на колени, спиной к людям, и словно с усилием расправляет плечи.

Снова звучит музыка, постройнее. Наверное, велели играть кому-то другому. А первый горе-флейтист получит нагоняй. Вот интересно, кто это был?

Кто-то из таких же, как Фелисьен. Тех, кто не на своём месте.

Когда в пять лет все проходят проверку на знаки в особый, священный день, там всё сразу и честно решается. И ни один жрец ни за какие деньги не возьмётся тянуть наружу знак, если у ребёнка нет достойных задатков.

А в пансионе всё пытаются, пытаются. Пристраивают своих детей в надежде, что у них откуда-то проснётся талант. Но, на взгляд Фирмина, это тоже своего рода… знаки. Либо есть, либо нет. Фирмин никогда не научится повелевать погодой. Но ему не жаль, совсем нет, ведь его «знак» не менее ценный, чем тот, что будет у этой девчонки.

Жрец не касается её и не подходит ближе, только вытягивает вперёд руку — в книгах написали бы: «простирает». Фирмин, не отрываясь, смотрит на худую и бледную спину, на которой медленно, будто поднимаясь откуда-то из-под кожи, проступают тёмные узоры. Он стоит не так близко, чтоб разобрать в деталях. От основания шеи знаки расползаются вдоль плеч, спускаются, но замирают между лопаток.

Немало. Не как у героев легенд, конечно, но, говорят, такого на многое хватит.

Жрец опускает руку немного резко, будто у него кончились силы, и Фирмин снова выпадает из хрупкого ощущения величия происходящего.

Выждав ещё с минуту, младшая жрица торжественно и деликатно накидывает на плечи девчонке тёплую шаль, подаёт руку.

Жрец начинает длинную речь о даре, великодушно данном Творцом людям, а новоиспечённая отмеченная снова скрывается за дверями, провожаемая жрицей.

Фирмин зачем-то продолжает смотреть на закрывшиеся за их спинами створки, простые и неказистые. За ними девчонку ожидает долгое обучение, статус и, скорее всего, дорога в столицу. Там она поселится в комнатах более роскошных, чем видела когда-либо, и будет по распоряжению короля разгонять тучи или отправлять дожди полить пересыхающие поля.

Может быть, однажды они с Фирмином встретятся в наполненных людьми и музыкой залах. И, конечно, не узнают друг друга. А если узнают, тактично сделают вид, что не помнят, как росли в этой маленькой, захолустной деревне.

А Рени выйдет замуж и останется здесь.

Ну и подумаешь.

Когда всё заканчивается — слава Творцу, уже ноги гудят стоять, — Фирмин хочет отступить назад, к выходу, но Энис снова тянет его за рукав. Вот же уцепился!

— Куда?

— Давай знаки поставим.

— Гляди, какая очередь. А сотрётся потом за день, от силы за два.

— Ну и ладно. Пожалуйста, давай. — Энис смотрит умоляюще.

Фирмин недовольно пыхтит, но тянется следом.

Очередь, и правда, выстроилась ого-го. Но Энису снова удаётся юркнуть куда-то раз, другой. Фирмин честно пытается повторить его манёвры и чувствует себя ужасно неповоротливым. В середине кто-то всё же прикрикивает на них. Энис, кажется, хочет что-то сказать, но вместо этого прячет глаза в пол и честно не пытается пробраться дальше.

Долетает что-то про наглого ублюдочного малька. Не стесняются же в храме!

Кисть мажет по ладони быстро, щекотно и холодно.

— Да будет Творец благосклонен, — жрица произносит традиционное напутствие так, как торговки на рынке — давно заученные цены.

Но Энис всё равно почему-то воодушевляется.

— Ну, доволен? — спрашивает Фирмин, поднеся ладонь к лицу.

Нанесённый в два движения знак напоминает выходящее из-за туч солнце.

Энис улыбается.

На улице пансионеров долго пересчитывают, не без труда выцепив из общего потока. Наконец удовлетворившись числом, ведут обратно в особняк.

— Интересно, это больно? Когда ставят знаки. Настоящие. — Энис украдкой разглядывает чёрные штрихи на ладони, хотя лучше бы смотрел под ноги.

Фирмин удивлённо пожимает плечами.

— Не думаю. Она не кричала, не плакала, ровно сидела.

— Но она была очень… напряжённой.

— Ну ещё бы. Наверняка нервничала. И замёрзла ещё. Почему ты вообще решил, что это должно быть больно?

Энис молчит. Потом говорит:

— Не знаю. Представил, как на коже вырезают.

— Не вручную же. — Фирмин снова пожимает плечами. — Я думаю, это как нарисовать, только без кисти.

В подтверждение он поводит ладонью перед Энисом. Тушь немного расплылась.

— Гляди-ка! И тут пожалели денег, — хмыкает Фирмин. — Всё в нашем храме не слава богу. Честно говоря, даже немного стыдно.

— А мне нравится. Там уютно. Не как в больших.

Фирмин приподнимает бровь.

Вдруг становится любопытно, обратил ли Энис внимание, что в храме нет ни единого изображения райсорийских близнецов, и ещё — как старательно жрец избегал называть их, даже рассказывая о принятии дара Пятью.

Интересно, кому из покровителей Энис обычно обращает свои молитвы? Наверное, Зоэ. Он ведь рос в Тарис.

— А ты мечтал когда-нибудь, чтоб у тебя знаки были? — То ли налюбовавшись, то ли просто замёрзнув, Энис наконец прячет руку в не по размеру длинном рукаве.

Стоит ли озвучивать то, что Фирмин думал в храме во время ритуала?

Поглядев по сторонам, — шагах в пяти впереди Корин шумно рассказывает какую-то глупую историю и громко гогочет, — он решает, что не стоит. Совсем не тот фон для таких рассуждений.

— Нет, — отвечает просто.

— А я мечтал. Чтоб вот тут был. — Энис прикладывает руку к правой стороне груди.

— Лекарский? — на всякий случай уточняет Фирмин — вдруг Энис путает стороны.

— Ага.

— Ты… мечтал лечить людей?

Энис пожимает плечами.

— Людей, себя. Удобно же.

— Удобно, — эхом отзывается Фирмин.

Энис всегда восхищается тем, как он, Фирмин, играет. И несколько раз говорил об отце — именно как о музыканте, хорошем музыканте. Но, если подумать, Фирмин не уверен, что Энису самому нравится играть. Почему он пришёл в пансион? Пойти по стопам отца, вроде как продолжить его дело? Или, может, просто потому что так сказала его мать. Он всё время упоминает мать.

Или, может, Энис тоже мечтает о комнатах с обитыми бархатом креслами?

Но почему-то вдруг кажется, что, как бы то ни было, Энис не понял бы его размышлений о знаках и музыке. И эта мысль неожиданно задевает.

Зато Фирмина наверняка понял бы этт Арман.

Позади слышатся смешки, а потом кто-то резко проталкивается между Фирмином и Энисом, пробегает вперёд, продолжая петлять меж людьми. За ним устремляется ещё один.

— С дор-роги, — рычит над ухом.

Энис падает в снег, неловко взмахнув рукой.

Арно — Фирмин узнал по голосу, — не оборачиваясь, продолжает догонять кого-то.

Фирмин угрюмо смотрит ему вслед, потом, опомнившись, быстро подаёт Энису руку. Помогает отряхнуться.

— Ты как?

— Ничего. — Энис дёргает плечом, будто отмахивается.

Он правда выглядит не слишком расстроенным, только первым делом тревожно проверяет знак на руке — и совсем успокаивается.

Остаток пути проходит без происшествий.

В пансион все вваливаются порядком замёрзшие. Сыплют снегом с обуви и переговариваются, все сразу. Раздражает. Некоторые обсуждают девчонку из храма и её костлявую спину.

— Я схожу отдам платок, пойдёшь со мной? — шепчет Энис на ухо.

Фирмин едва слышит его.

— Н-нет, — отвечает, сам не зная, почему. — Сходи сам.

— А… — Энис расстроенно опускает плечи. — Ладно.

Медлит ещё немного, будто в надежде, что Фирмин передумает. Потом разворачивается и быстро скрывается за спинами.

Оставив верхнюю одежду, Фирмин медленно поднимается к себе, сначала в компании ещё пары десятков пансионеров, потом, пройдя самый заселённый этаж, — почти в одиночестве.

Внизу слышна суета. Скоро всех позовут в столовую. Можно было б и не подниматься, посидеть где-нибудь на первом этаже, чтоб лишний раз не ходить по лестнице.

Можно было бы пойти с Энисом. Почему он отказался? Потому что внезапно понял, как не близки были бы Энису его мысли, и почувствовал себя одиноким? Что ж, с самого начала было ясно, насколько они разные. Но, в отличие от других, Энис с вниманием слушал всё, что Фирмин говорил. Не понимал половину, но слушал и восторгался.

«Фирмин, ты же умный».

Энис не любит ходить по пансиону один. Поначалу Фирмину казалось, что он не может разобраться в хитросплетениях коридоров. А точнее — просто из тех, кто блудит в трёх соснах.

«Гораздо умнее меня».

На самом деле, наверное, Энису просто не нравится оставаться в одиночестве. А ещё он всё время робеет и стесняется, и наверняка не хотел идти к Рени без поддержки.

Но Фирмин тоже не хочет идти сейчас к Рени! Видеть её юбки и заколки. И то, как она улыбается. Почему Фирмин должен?

В раздражении он совсем перестаёт смотреть под ноги, и это ошибка: ступени снова ускользают куда-то. Фирмин изо всех сил цепляется за перила, но всё равно больно ударяется коленкой.

Поднимается, сцепив зубы.

«Всё эти ступеньки… круглые».

Резко разворачивается — хоть осталось совсем чуть-чуть до его этажа — и начинает спускаться.

Ладно, к Рени Энис, наверное, уже зашёл сам, но Фирмин, по крайней мере, застанет его на обратном пути. Предложит подождать внизу. Они могут сесть, например, у лестницы, если будет не занято, и поговорить о… Фирмин ещё не придумал, о чём-нибудь!

Эниса действительно удаётся застать в коридоре. Едва свернув, Фирмин примечает его по тёмным волосам и хочет окликнуть. Но потом понимает, что Энис говорит с кем-то, и почему-то отступает назад, за угол.

Разговор отсюда хорошо слышно.

— Почему ты был в чужом платке? — это звучит так, будто вопрос долго подбирался в неловкой тишине.

А ещё Фирмин узнаёт голос — Фелисьен.

— Почему ты спрашиваешь? — в таком же тоне и тоже с промедлением спрашивает Энис.

— Просто любопытно.

— Просто…

Они снова молчат, как Фирмину кажется — напряжённо.

— Ладно, — сдаётся Фелисьен. — Меня не было, когда они взяли твой платок, но я потом слышал, как они об этом говорили. Я уже не мог ничего сделать, прости.

— Я не ждал, что ты что-то сделаешь.

Фирмин слышит, как Фелисьен вздыхает.

— Хочешь, я отдам тебе свой платок?

— Зачем?

— Мне меньше достанется, чем тебе, если потеряю.

— Нет. Зачем тебе отдавать мне платок?

— Ладно, — снова, помолчав, повторяет Фелисьен. — Отдай мне свои серёжки. Пожалуйста! Тебе они всё равно только мешают, ты с ними как белая ворона.

— Я и без них.

— Да. Но мне очень надо.

— Зачем? Для Дами?

— Откуда знаешь?

— Кольцо не носит. Проиграл?

Пауза.

— Да. Он… увлёкся, зря поставил. Но ему нельзя без кольца возвращаться, ему отец голову открутит! Надо выкупить! Пожалуйста, дай серёжки!

Голос Фелисьена звучит правда взволнованно и умоляюще. Фирмин, наверное, ещё не слышал его таким.

— Твой платок столько не стоит, — наконец говорит Энис и кажется усталым.

— Хорошо. Тогда что? У меня нет совсем ценного, но если что-то надо…

— Если я дам серёжки, будешь со мной дружить? — перебивает Энис. — Как с Матео. Чтобы никто меня не трогал.

Ах вот как! Ну да. А Фирмин-то гадал, понимает ли Энис, что дружба с ним — вариант не лучший.

Он стискивает кулаки.

— Почему ты не попросишь Фирмина? Пусть замолвит словечко перед Арманом, — это имя, названное без должного обращения, жутко царапает слух. — Он знаешь как лютовал, когда Фирмину пытались объяснить, почему не надо так задирать нос? Как думаешь, почему он может говорить обо всех гадости, а его и пальцем не трогают?

Ха!

Фирмин бессильно сжимает и разжимает пальцы.

Ну конечно! Фирмин говорил о них гадости — а они, выходит, ничем не дали повода? Если он что-то и сказал, это во всяком случае не было неправдой! И он точно никого из них не бил.

— Попроси его, — спокойно повторяет Фелисьен.

— Он… не станет, — Энис говорит это совсем тихо. — Ему стыдно. Перед Арманом. Поэтому он не станет.

Фирмин чувствует, как пунцовеют щеки.

Вот как…

Стыдно? Что он понимает!

Может, Фелисьену и остальным и устроили выволочку. Но какой разнос потерпел сам Фирмин! За то, что не умеет сам справляться со своими проблемами. Что не умеет найти с людьми общий язык. Что создаёт неприятности, напрягает этта Армана, а у него и без того куча…

Ещё бы Фирмину не было стыдно!

Почему он вообще должен просить за Эниса? Тот только что так легко решил оставить его сторону.

— А ты не станешь просить Дами меня защищать, — глухо заканчивает Энис. — Потому что Дами скоро уедет. А ты и Арно — нет. Мне не нужен твой платок. Его всё равно отберут.

Дыхание Фирмина кажется теперь самым громким.

— Ну что? — вдруг звучит ещё один голос с другого конца коридора, бодрый и уверенный.

Сначала приходит непонятная радость, что кто-то окончит этот мерзкий разговор. А потом — осознание, что это Дамиан.

Звонко скрипит доска. Фирмин знает её и помнит, где стоял Энис — это он, скорей всего, развернулся слишком резко, перенёс вес на другую ногу.

Дамиан подходит спокойным широким шагом.

— Он… не отдаст серьги, — бесцветно произносит Фелисьен, когда тот, по звукам, оказывается совсем близко.

И Фирмин почему-то думает о том, что Энис, конечно, быстрый и вёрткий, но коридор слишком узкий, чтоб пробежать мимо кого-то из них.

И почему-то…

Фирмин так и не двигается с места, когда скрипят доски.

И даже когда Энис вскрикивает.

— Надо было отдать по-хорошему.

Фирмин зажимает обеими руками рот.

Сейчас они пойдут сюда и обязательно увидят его, и…

Что — и? Его не тронут. Наверное, посмеются, а Фелисьен посмотрит эдак презрительно. Два проклятых аристократа!

И Энис точно будет знать, кто тут стоял, и смотрел, и…

Шаги отдаляются в другом направлении. Дамиан идёт так же спокойно и уверенно, Фелисьен — торопливо, как будто не поспевает за ним. Или спешит уйти.

Теперь Фирмин слышит только, как стучит его собственное сердце. И ещё всхлипы за углом. Мелькает мысль, что сейчас можно сделать вид, будто он подошёл только что, спросить, что случилось… утешить? Но Фирмин не сможет смотреть на Эниса такими честными глазами, как он сам — на воспитателя у храма.

Может, вообще не сможет смотреть на Эниса.

Почему он должен его утешать? Если б Фелисьен согласился дружить с Энисом, Фирмин бы просто опять остался один. Разве не нормально, что они оба не будут беспокоиться друг о друге? Это справедливо.

«Почему ты не попросишь Фирмина? Пусть замолвит словечко перед Арманом».

Всхлипы постепенно затихают. Скоро здесь ещё кто-нибудь пройдёт. Энис не захочет, чтоб его увидели плачущим. Значит, вот-вот переберётся куда-нибудь, где вряд ли найдут. Фирмину надо уйти раньше. И, может быть, потом… у него получится сделать вид, что его здесь не было.

Фирмин делает два шага почти бесшумно, и только на третьем половица скрипит осуждающе, даже обвинительно. По этому коридору он редко ходит. Не помнит всех ловушек.

Не дожидаясь, когда Энис завернёт за угол, чтоб проверить, кто там, Фирмин припускает что есть мочи. Всё равно уже ясно, что кто-то стоял.

Надолго, конечно, его не хватает. Но никто и не гонится следом.

Фирмин переводит дыхание, одёргивает рукава и медленно бредёт по коридору. Растерянно оглядывается — случайно завернул к комнатам учителей, хорошо, что никто не вышел на шум.

Щёки заливает липкий жар.

Так ли случайно завернул? Или потому что привык искать тут защиты и помощи?

«Он не станет».

Следуя порыву, Фирмин подходит к одной из дверей и торопливо стучит.

Зачем, зачем?

Может быть, этта Армана и нет в комнате. Пусть его не будет в комнате!

— Фирмин? Что случилось? — голос недовольный и усталый.

Будто Фирмин отвлёк этта Армана от чего-то важного.

И вообще смертельно надоел.

— Я…

«Ему стыдно. Перед Арманом. Поэтому он не станет».

Фраза вспоминается так чётко, вживую, будто Энис снова её повторяет этим надтреснутым голосом.

Фирмин сжимает кулаки и набирает в грудь воздуха. Он почти не боится и почти знает, что сейчас скажет…

— Ну? — нетерпеливо спрашивает этт Арман, притопывая ногой и щурясь.

Но Фирмин говорит почему-то совсем другое.

— Я… потерял платок.