Глаза урагана. Том I. Другая музыка

Глава 8. Жалкие страхи, нервные жесты

— Может, мне заменить тебя и на вечере?

Сильвен сидит в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу — лодыжка упирается в колено. В приличном обществе никто бы так не сел. Сильвен пользуется тем, что по жизни находится где-то на границе.

— Нет!

Сириль раздражённо порывается поправить воротник, чем-то неприятно царапающий над ключицей.

— Не трожь, собьётся, — скучающе бросает Сильвен.

Сириль послушно опускает руку. Отражение в большом зеркале выглядит потерянно и взволнованно. Сирилю кажется, что с Сильвеном они сейчас совершенно не похожи. Действительно ли их возможно спутать?

— Что, если сегодня кто-то успеет рассмотреть тебя вблизи, а завтра на охоте почует неладное? — Сильвен будто чувствует его сомнения, хватает их, как гончая — дичь.

— Твоё дело — постараться, чтоб не почуяли.

— Но было бы надёжней выйти мне и там, и тут.

— Нет! — Сириль резко встряхивает головой, сам не зная, отчего так протестует. — Меня в любом случае видели на приёме утром.

— Сколько тебя там видели? — голос Сильвена так и сочится скепсисом. — Уверен, они больше думали о соблюдении всей сотни церемонных правил.

— Церемониальных. Вряд ли на вечере меня будут стараться запомнить во всех деталях.

Что ни говори, но он лишь четвёртый ребёнок короля и в любом случае не задержится при дворе надолго. Несколько лет — и он станет тихим мужем владелицы приграничных земель в Сол. Это, конечно, не так далеко, но и не настолько близко, чтоб вносить Сириля в список чрезвычайно важных знакомств и подобострастно заглядывать в рот.

— Твоя невеста приехала? — словно услышав его мысли, спрашивает Сильвен, разглядывая потолок.

Не имея возможности шнырять по дворцу в эти дни, он, похоже, остро тоскует по слухам.

— Нет. Ей же всего девять. Рано для таких поездок.

Сильвен демонстративно пожимает плечами.

— Я не разбираюсь в солийских традициях.

Он уверен, что отъезд в Сол его не коснётся. Сирилю уже не придётся быть видной фигурой. Участвовать в охотах и тому подобном — скорей всего, тоже, если только супруга не окажется весьма экстравагантна по солийским меркам. Отвратительные навыки верховой езды будут простительны, подмена — не так необходима, а значит, Сильвену вовсе не обязательно ехать с Сирилем в, как он выразился, «бабье царство».

— А твоя незабвенная тёща?

— Да. — Сириль вздыхает.

Впечатления от прошлых встреч с оллией Верене ли Контрэ остались… угнетающие. Во многом она оказалась такой, как представлял себе Сириль солийских военачальниц: высокой и для женщины широкоплечей, с окольцовывающей голову тяжёлой косой и даже с тонким, едва заметным шрамиком на скуле. Кровь жителей границ, по-видимому, уже изрядно разбавилась темпетской, поэтому волосы оллии Верене не горят огнём, больше напоминают тёпло-рыжеватый сруб бука. Всё это не вызывает у Сириля никаких чувств — скорее их можно было б ожидать, окажись оллия Верене принципиально другой. Нервирует смесь мягкого, обволакивающего голоса, сдержанно-гордой, обманчиво понимающей манеры вести разговор и тяжёлого, как полный боевой доспех, взгляда. В оллии Верене подспудно чувствуется опытный манипулятор, привыкший добиваться своего. Несмотря на безукоризненно учтивое поведение, от неё хочется держаться подальше.

— Интересно, похожи ли они с дочерью? — всё так же лениво и со скукой продолжает Сильвен.

«Надеюсь, нет».

Сириль не говорит этого, но от мысли, что юная оллия Адели окажется такой же подавляющей особой, как её мать, невольно передёргивает плечами. Наверняка это не укрывается от взгляда Сильвена.

— Не знаю, — говорит Сириль с лёгким раздражением. — Какая разница?

— Тебе всё равно, как будет выглядеть твоя супруга?

— Разве это на что-то повлияет? — он старается произнести это как можно более равнодушно.

— Ну скажешь тоже! — Сильвен похабно ухмыляется.

Сириль дёргает плечом. Отходит от зеркала, бездумно передвигает с места на место маленькие статуэтки на грузном комоде тёмного дерева. Как бы он их ни поставил, прибирающая комнату служанка раз за разом возвращает всё в изначальный вид. Будто не Сириль — хозяин этих покоев, а кто-то иной, к чьему приходу нужно убрать все следы вольностей гостя. Ужасно раздражает! Сириль неизменно забывает сказать об этом, и всё так и повторяется по кругу.

— У тебя нет каких-нибудь других дел? — К Сильвену он не оборачивается.

Статуэтки выплясывают один из традиционных солийских танцев золочёными ногами. Сириль раньше боялся, что его тоже заставят выучить что-то такое, но в Сол быть танцором на праздниках, особенно в кругу знати — большая честь, чужестранцы могут рассчитывать на неё разве что в совсем исключительных случаях.

— Ты знаешь: сейчас моё главное дело — не отсвечивать в коридорах, пока не разъедутся гости.

— Почему бы тебе не заняться этим в собственной комнате?

— Ну что ты? Я твой личный слуга и помогаю готовиться к вечеру, разве нет? — Сильвен отчётливо хмыкает.

«Ни капли ты не помогаешь!»

Эти слова Сириль тоже непонятно почему сдерживает.

Может быть, лучше злиться на Сильвена, чем остаться одному и опять переживать о том, достаточно ли хорошо готов к новому выходу в свет.

— Что, если у тебя закружится голова во время танца?

Не выдержав, Сириль всё-таки оборачивается.

— Ты издеваешься надо мной?

— Как можно? — Сильвен с невинным видом пожимает плечами. — Просто все же знают, что тебя укачивает в каретах, и я подумал…

Сириль сжимает кулаки, чувствуя, как краснеют уши.

— У меня нет проблем с танцами, и на этом вечере никто не будет танцевать! Пожалуйста, не строй дурака.

— Да, да, — Сильвен кивает и задумчиво поджимает губы, словно ищет новый повод прицепиться.

Сириль глубоко вдыхает.

— Ты, — он старается говорить максимально чётко и веско, — не пойдёшь на вечер. Ты не можешь заменить меня везде.

«Как бы тебе ни хотелось».

Глядя, как в глазах Сильвена — почти точно таких же, как его собственные — пляшут насмешливые искорки, Сириль почти готов услышать что-то вроде: «Ой ли?»

Но Сильвен смиренно опускает голову.

— Как скажете, ваше высочество.

Сколько Сириль себя помнит, Сильвен был рядом. В детских играх. В отцовском кабинете, куда они пролезли как-то тайком, чтоб посмотреть мозаичную позапрошлого века карту на стене, и разбили огромную напольную вазу. Сильвен разбил, потому что Сириль случайно толкнул его, но взрослым они сказали, что виноват только Сириль, потому что Сильвена наказали бы сильней. В классных комнатах, где проходили сотни уроков. На, забери его Творец, ипподроме, где Сириль умудрился в один из первых же дней упасть с лошади. Отделался, по счастью, лишь сломанной в двух местах рукой, но очень живо вдруг вспомнил, что именно так погиб дедушка. Во всех сколько-нибудь значимых моментах Сириль был не один. И, может, поэтому он никогда в жизни не чувствовал в произносимом Сильвеном обращении ни толики приличествующего пиетета. Как будто они являются братьями не только лишь наполовину. Как будто Сильвен — такой же полноправный ребёнок короля. Тот самый, четвёртый, в то время как Сириль — на строчку ниже в списке.

Наверное, дело в том, что он сам привык вести себя так. Привык позволять Сильвену считать себя равным. Раньше Сирилю это нравилось. Как будто у него в самом деле есть брат-близнец. Кто-то, кто понимает лучше всех на свете. И не важно, что на деле Сильвен на полгода старше. Что он сын служанки.

Стук прерывает затянувшуюся паузу — кто-то из слуг пришёл напомнить о времени. Даже согласись Сириль на подмену сейчас, Сильвен не успел бы переодеться — только не с последней модой на праздничные наряды с множеством застёжек.

А воротник так и натирает. Сириль всё-таки пытается осторожно поправить его, идя по коридору.

Зал встречает бликами многократно отражённого в хрустале и серебре света. Хочется зажмуриться и встряхнуть головой. Сириль незаметно смаргивает, держась прямо. Подбородок горделиво поднят. Всё тот же проклятый ворот и не дал бы его опустить, впрочем. К губам приклеена лёгкая располагающая улыбка.

Не то чтобы Сириль прежде «жил в лесу», как шутит Сильвен, но всё же такое скопление народа для него… нечастое явление. Младший ребёнок, он никогда не был обязан присутствовать на большинстве официальных приёмов. Появляться на вечерах, где взрослые обсуждают свои важные дела за вином, и балах, чтобы только путаться под ногами, было зачастую даже лишним. И совершенно нормально, если он быстро покидал зал, чуть помелькав на глазах у придворных.

Сегодня всё совсем не так. Сегодня уйти или вовсе не явиться будет крайне невежливым, даже странным, ведь это он — виновник торжества. Пока Сириль так и не разобрался, нравится ему это или нет. От волнения почти тошнит, страшно допустить оплошность и потерять лицо в глазах такой толпы людей. Крайне мало из них хорошо ему знакомы, и это нервирует ещё больше.

Но почему-то он по-прежнему готов ревностно отстаивать право на этот праздник. Мысль, что его мог бы заменить Сильвен, отчего-то задевает.

Это его, Сириля, день рождения.

Ему исполняется двенадцать, пора наконец взрослеть и учиться вести себя на публике с такой же спокойной, подобающей отпрыскам королевской четы гордостью, как Марил, Маркэль и, конечно, Михель.

Помоги Сирилю Творец.

Никогда в жизни появление Сириля в зале ещё не привлекало столько внимания, как сейчас. Мелькают улыбки, порой подведённые тёмным по последней моде и притягивающие взгляд на фоне бледных лиц. В перчатках потеют руки. В бесконечной череде политесов Сириль на какую-то минуту чувствует себя пёстрой учёной птицей, повторяющей немногие известные ей фразы. Такой, что водится на южных побережьях Сол. Марил подарили одну на десятилетие. Сирилю изредка разрешалось прийти посмотреть — Марил ужасно жадничала, важничала, а ещё злилась, когда птичка не показывала при гостях своих талантов.

До сих пор неизвестно, кто же, всё-таки, выучил ту птицу бранным словам. Вероятно, Маркэль — ему Марил всегда больше других позволяла. В итоге птичье воспитание сочли совсем неподобающим обществу юной принцессы. Какова была судьба птички после — Сириль не знает, но во дворце он её больше не видел.

Саму Марил Сириль замечает в центре стайки фрейлин. Их мало волнует его появление.

Вот если б на месте Сириля был Михель или хотя бы Маркэль, стянулся б весь зал поголовно. А сейчас многие так и не оставили своих разговоров.

Ладно. Сирилю и так уделяют много внимания сегодня, не так ли? Столько мероприятий в его честь, и, говорят, на пышности праздника настаивала сама матушка, а отец довольно быстро согласился. И это потому, что они очень любят Сириля, не так ли?

К моменту, как он добирается до положенного ему кресла перед небольшой сценой, ажиотаж вокруг немного утихает. Сириль чувствует себя чуть свободнее, но почти сразу тушуется под оценивающим взглядом отца. Будто у Сириля принимают урок, а он дурно выучил, потому что Сильвен снова весь вечер отвлекал. И виноват, конечно, всё равно Сириль — раз не осадил Сильвена, значит, не так уж и не хотел отвлекаться.

Отец быстро переносит внимание на разговор с кем-то, так ничего Сирилю и не сказав, но ощущение, будто проверку он не прошёл.

А место матушки пустует. Хотя она очень любит музыку — а Сириль только делает вид, потому что так им есть, о чём говорить. Но сегодня, несмотря на все приготовления, несмотря на десятки приглашений, разосланных видным музыкантам, матушка сказалась больной. Не в том ли дело, что они с отцом поссорились накануне? Об этом Сильвену удалось узнать у какой-то служанки, и, конечно, он не преминул поделиться сплетней.

Сириль украдкой посматривает на отца — явных признаков дурного расположения духа не видно. Впрочем, отец всегда держит лицо по-королевски хорошо.

Вечер открывают выпускники открытого графом ТеСоннери пансиона. Это умно — после иных известных мастеров юноши и девушки возраста, наверное, Маркэля едва ли произвели б какое-то впечатление.

Хотя Сильвен пошутил бы, что это как посмотреть.

Многие из них явно нервничают, некоторые — до того, что даже Сириль, не обладая исключительным слухом, замечает ошибки. Марил, сидящая справа, совсем близко, с иронией обсуждает с подругами нескладных юношей и старающихся казаться аристократичными девушек: их наряды, волнение и проколы. Марил сегодня не в духе. Она уже несколько раз за день виделась с будущим мужем, а каждая новая встреча делает её всё более раздражённой.

Марил тоже не хочет никуда уезжать. Если невеста Сириля младше него на три года и пока не вышла в свет, то жених Марил, напротив, старше почти на тринадцать лет и появляется по каждому удобному случаю. Кроме частоты визитов Сириль, честно говоря, не видит за ним серьёзных недостатков. Марил не подчёркивала их тоже. Сириль мог бы сказать, что не понимает её тревог, если б сам не задумывался порой о том, как будет жить в Сол.

Забавно, каким-то образом Сириль, родившись мальчишкой, всё равно умудрился получить роль девицы на выданье.

Немного обидно, если честно. Михель унаследует трон, Маркэля ждёт военная карьера, лавры и знатная темпетская жена, и даже Сильвен, оставшись в Темпете, наверняка выгрызет себе какое-то место при дворе, может, и получше простого служки. И только они с Марил — две маленькие разменные монетки. Отдал — и позабыл.

Они должны были от этого сплотиться, наверное. Но почему-то не получается. А ведь когда-то часто проводили время вместе. Теперь Марил тринадцать, и она немного… невыносима.

Мальчишке с тёмными волосами она отсыпает особенно много острот — возможно, потому что её жених, ис Саин, — тоже тарисец. Может быть, стоит и Сирилю тут вставить что-то — это определённо прибавит ему очков. Что-нибудь остроумное и колкое. Он всерьёз обдумывает варианты и решает смолчать. Никогда не был в таком хорош, да и куда тягаться с товарками Марил? Их чрезвычайная способность ловко хвалить в лицо и отпускать шпильки за спиной иногда кажется отвратительной, иногда — вызывает зависть. Очень полезное, всё-таки, умение.

Играет темноволосый музыкант необычно. Точнее, необычно звучит инструмент. Сириль сперва не может опознать его, но, перебрав в уме всё, что только помнит, решает, что это, должно быть, цитра. Он читал о ней где-то. А ещё матушка как-то раз, во время визита в Тарис, застала при дворе райсорийского музыканта, цитриста. Это было давно, порядка пятнадцати-двадцати лет назад, но она всё ещё порой лестно отзывается о том выступлении.

Очень жаль, что она не смогла посетить этот вечер. Если подумать, стала бы матушка отказывать себе в одном из любимых удовольствий только из-за ссоры с отцом? Может быть, ей вправду нездоровится. Сириль обязательно должен навестить её позже. Но будет ли она рада, если он решит пересказать ей события вечера, или, наоборот, расстроится, что пропустила всё?

В любом случае, большинство музыкантов задержится во дворце до конца празднеств, а некоторых, скорее всего, и вовсе пригласят погостить подольше. В конце концов, немалая их часть приехала именно за ценными контрактами.

Игра цитриста неожиданно и вправду впечатляет. Затейливая, она поражает уже одним лишь тем, как глаза видят один инструмент, а уши слышат два. Кроме того, юноша явно провёл годы в пансионе не просто так. Его руки, двигающиеся словно совсем отдельно друг от друга, завораживают и вызывают лёгкую зависть.

Всех в семье Сириля в числе прочего учили игре на музыкальных инструментах, но, при всех стараниях лучших учителей, результаты быстро разошлись. Марил называют талантливой, и матушка нередко просит её сыграть свободными вечерами. Впрочем, в последнее время Марил, по слухам, стала уделять скрипке меньше внимания. Михель легко, как и всё, за что берётся, освоил рояль на приличном уровне, но в итоге редко к нему возвращается — хватает других забот. Маркэль, кажется, не слишком-то старался с самого начала. Сказал что-то о том, что всё равно не будет играть лучше Михеля, так что нет смысла и начинать. В глубине души Сириль готов с ним согласиться. Ему тоже, наверное, не стоило и начинать. Если Маркэль может отговориться тем, что почти не учился, у Сириля нет решительно никаких оправданий своим деревянным рукам и довольно посредственному слуху. Музыкальными талантами он определённо пошёл в отца. Наверное, неудивительно: из всей четвёрки Сириль более всех походит на него внешне.

Ах да, это если не считать Сильвена.

Иронично, что сын служанки больше всех походит на короля. Иронично и нехорошо.

Впрочем, Сириль с Сильвеном отличаются совсем немного: у Сириля чуть тоньше губы, у Сильвена — чуть шире скулы. У Сириля немного шире разрез глаз и сильней опущены их внешние углы. У Сильвена крупная и заметная родинка на шее — на охоту нужно будет надеть что-то с высоким воротом.

Если не знать их очень хорошо, можно даже не заметить разницы. Это очень удобно, особенно когда, например, оказывается, что принц, пускай и младший, постыдно боится лошадей почти до паники. Они с Сильвеном — оба в каком-то роде недо-принцы: бастард и просто… не лучший королевский отпрыск. Но вместе могут показать публике что-то вполне приличествующее.

Это тоже должно бы их сплотить.

— Хватит сидеть с отсутствующим видом, — шипит на ухо Марил, не переставая непринуждённо улыбаться. Со стороны, должно быть, выглядит, будто она делится с Сирилем каким-то забавным наблюдением. — По крайней мере следи за лицом. Нас точно воспитывали одни и те же люди?

Сириль послушно старается придать лицу более подходящее выражение.

Вообще-то можно было бы просто списать всё на то, что он очень уж впечатлён музыкой — симпатичная арфистка играет как раз что-то довольно лиричное и печальное.

После неё выступает полноватый скрипач. Он играет самозабвенно, без присущего некоторым его товарищам стеснения и нервозности, так, будто абсолютно уверен в себе, будто сроднился со скрипкой. Темноволосый цитрист играл очень хорошо, отточено, но не вкладывая себя, а будто выполняя сложный трюк. В арфистке читалось жеманство, манерность и попытка изобразить нечто большее, чем есть. Скрипач не манерничает. Просто погружается в музыку.

Да, его, наверное, не просто так поставили последним — как своеобразную вершину.

В самом конце, когда увлечённый зал разражается аплодисментами, Сириль замечает на лице скрипача что-то очень похожее на снисходительное самодовольство. Вероятно, тот и сам прекрасно знает, почему замыкает череду выпускников. Он не ждал другого результата.

Юных дарований сменяют именитые маэстро. Многих из них Сирилю уже доводилось слышать. Марил то ли теряет настроение, то ли считает неразумным высмеивать людей, уже имеющих какой-то вес. Поток острот с её стороны иссякает, и вечер окончательно приобретает чинную размеренность на грани со скукой. При всём уважении к музыкантам, Сириль просто не может наслаждаться музыкой так долго. Особенно когда нужно неустанно следить за лицом и жестами. В Сол есть игра, проверка на ловкость для сэлле, ритуальных танцоров. Между множеством столбов натягивают на разной высоте и под разными углами нити, и нужно пройти — пробраться — не касаясь их. Среди стольких людей Сириль тоже немного ощущает себя идущим меж нитями, только из него вышел бы плохой сэлле.

Может быть, было бы правда неплохо позволить Сильвену заменить его.

Нет, нет. Нет.

Меж выступлениями наконец наступает перерыв. Гости поднимаются и двигаются к дверям смежного зала, где уже должны быть накрыты столы.

Марил ожидаемо почти сразу оказывается в плену иса Саина, и только напряжённо стиснувшие веер пальцы выдают её недовольство. Марил может быть несносна в кругу своих, но никто не откажет ей в умении играть на публику.

Сириль краем уха слышит, как ис Саин перебирает темы в попытках найти ту, что увлекла бы Марил. Наверное, это трудно — искать общий язык с тринадцатилетней девчонкой из чужой страны, когда ты в два раза старше и вы видитесь в самом лучшем случае четыре раза в год. Тем более вряд ли возможно быть в неё влюблённым. Скорее всего, ис Саин просто старается сделать всё правильно. Честно говоря, ему Сириль тоже немного сочувствует.

Отец стоит в обществе генерала ТеГер и герцога ТеРегне. Проходящего мимо Михеля он приглашает присоединиться. Сириль не слышит их слов, скорее угадывает по выражениям лиц: отец говорит что-то со сдержанной гордостью, кивая на Михеля — должно быть, хвалит его успехи в чём-то. Тот легко подхватывает беседу, отпускает какую-то, по-видимому, остроумную шутку: смех кажется искренним.

Сириль делает неуверенный шаг к ним. Останавливается, неосознанно сцепляет пальцы. Он будет лишним в разговоре, не так ли?

— Что, тоже чувствуешь себя неуместным на его фоне? — вдруг понимающе звучит над ухом.

От неожиданности Сириль оборачивается немного резче, чем нужно. Приходится сделать ещё шаг, чтоб не потерять равновесие.

— Рядом с Михелем кто угодно почувствует себя ущербным, он ведь у нас идеальный, — продолжает Маркэль.

— Я не думал ни о чём таком, — неловко отвечает Сириль.

Хотя, кажется, это вправду очень близко к тому, что он почувствовал.

— В самом деле? — Маркэль криво усмехается.

Сириль с подозрением смотрит на румянец на его щеках и, кажется, немного слишком широкие жесты, но ничего не говорит. Даже если Маркэль вправду смог тайком ухватить вина где-то, это не Сириля дело.

— Разве не обидно, что это не ты там стоишь с отцом? Это ведь твой день рождения.

Сириль сцепляет пальцы сильнее.

— Какая разница? — говорит как можно нейтральнее, успев проглотить «тебе» посредине.

Они с Маркэлем редко проводят время вместе, но всё же общаются чаще, чем с Михелем или Марил, и огрызаться на него вот так — нечестно и глупо. Может, ему вправду обидно за Сириля.

Или скорее за себя, а Сириль — хороший вариант, чтоб обсудить это.

Впрочем, это тоже не так уж и важно.

Маркэль окидывает Сириля оценивающим взглядом, скучнеет.

— Ну да. Тебе, может, и никакой. — Маркэль отворачивается, замечает кого-то ещё, оживляется. — Граф ТеСоннери!

— Ваше высочество.

Граф приближается, и на его лицо на мгновение набегает тень. Сириль почти уверен — ТеСоннери тоже заметил опьянение.

— Ваши подопечные хорошо показали себя. Прекрасно, что такие таланты не теряются в нищете и безвестности. Благодаря вашим щедрым вложениям. — Это может быть простой светской любезностью, но Сирилю вдруг кажется, что Маркэль отчего-то вправду заискивает перед ТеСоннери.

Сириль сам не знает, почему это вдруг кажется неприятным. Может быть, потому что Маркэль ужасно похож на матушку, а та никогда и ни перед кем не вела себя так, и видеть это в Маркэле дико.

Впрочем, кажется, сам Сириль никогда не был хорош в том, чтоб заводить связи — едва ли они вообще пригодятся ему в другой стране. И, может быть, Маркэль поступает правильно. Граф ТеСоннери — не самая видная фигура в Темпете, но, насколько Сириль слышал, у многих пользуется авторитетом — давний друг королевской семьи, отличившийся в годы войны и после потери всех сыновей ушедший со службы. Более чем состоятельный и действительно могущий себе позволить спонсировать начинания вроде этой музыкальной школы. Матушка всегда отзывалась о нём лестно.

Да, наверное, поведение Маркэля имеет смысл. Наверное, Сирилю тоже стоило бы подойти к графу ТеСоннери или ещё каким-то влиятельным людям, не дожидаясь, что кто-то другой подведёт его к ним или заинтересуется его персоной. Подойти, сказать пару не особо значительных, но приятных фраз, произвести впечатление. Он всё ещё королевский сын, пусть даже и младший, его связи — связи семьи. Он тот, на кого король всегда может опереться, и от него ниточки должны расходиться дальше — для этого нужны политические браки, для этого нужны званые вечера.

Сириль тщательно всё обдумывает, оглядывается по сторонам — и обнаруживает себя позорно сбежавшим в дальнюю часть зала, в укромный закуток, наполовину скрытый колонной.

Это просто привычка. Он от неё избавится.

Разве не странно — стараться быть как можно незаметней и в то же время желать, чтоб его заметили? Попросту глупо.

Сириль ловит себя на желании начать бездумно переставлять оставленные на краю стола бокалы — как статуэтки на комоде. Сконфуженно стискивает одной рукой другую.

— Оллий Сириль, зачем же вы прячетесь от собственных гостей? — мягко звучит неподалёку.

Сириль, вздрогнув, оборачивается.

Оллия Верене часто называет его так, на солийский манер, и это почему-то раздражает. Как неуместное напоминание. Хотя, должно быть, она просто сбивается по привычке. Обращается ли она так к кому-нибудь ещё здесь?

— Я вовсе не прячусь, оллия. Просто задумался.

Марил говорит, это очень раздражает — его обычай смотреть в сторону, оправдываясь. Сириль заставляет себя посмотреть оллии Верене в лицо.

Она улыбается как будто даже ободряюще. Только глаза всё равно холодные. Холодные и зелёные. Нянька Сириля, преклонных лет женщина, вся пропитанная суевериями, считала, что зеленоглазые люди отмечены первобытными духами — теми, что отказались подчиняться Творцу и до сих пор исподволь ведут какие-то свои игры. Конечно, это всего лишь одна из распространённых выдумок — учитель Сириля, средних лет солиец, говорил, таких полно в каждой стране — где-то косятся на синие глаза, где-то — на чёрные. На рыжие волосы, светлые или каштановые. На любую черту, отличающую от местных.

И всё-таки при взгляде на оллию Верене Сириль почему-то вспоминает о духах и их играх.

— О чём же вы думали столь сосредоточенно?

Нужно сказать что-то, просто чтоб поддержать беседу. Нужно сказать что-то правильное — раз Сириль только что рассуждал о необходимости располагать к себе людей, почему бы не начать с собственной тёщи, в самом-то деле?

— Я… думал о том, что ни разу ещё не виделся с вашей дочерью. Скажите, она так же красива, как вы? — уже сказав, Сириль понимает, как нелепо и безыскусно звучит эта лесть и как, должно быть, смешно оллии Верене слышать её от двенадцатилетнего мальчишки.

Он против воли заливается краской.

Оллия Верене и правда смеётся, тихо, но заливисто.

— Вы, похоже, всерьёз обеспокоены этим вопросом, раз думали над ним с таким лицом.

Воротник напоминает, что нельзя виновато вжимать голову в плечи. Вот бы он ещё напоминал следить за выражением лица.

— Адели больше похожа на отца, — доверительно говорит оллия Верене, отсмеявшись. — Но я уверена, она вырастет красавицей.

На отца. Проскальзывает неуместное облегчение, но тут же Сириль понимает, что отца оллии Адели не видел вовсе.

— Изв-вините, наверное, мои сомнения… неуместны, — выдавливает Сириль, остро понимая, что снова говорит какую-то глупость.

Оллия Верене смотрит снисходительно.

— Вы очень мило застенчивы, оллий, — говорит вместо ответа. — Я думаю, вы понравитесь моей дочери. Она расспрашивает о вас, а я так редко вас вижу, что и не знаю, что ответить.

Вот почему она решила заговорить с ним — узнать получше, кого её дочь возьмёт в мужья. Что ж, это разумно.

Интересно, как видит это всё оллия Адели? Спрашивает ли с затаённым… нет, не страхом, это неправильное слово… с затаённой тревогой, как Сириль о ней, или, может, придумывает себе что-то романтическое. Может, примеряется, насколько он соответствует её идеалам. Если подумать, Сириль тоже мало о ней знает — и, к стыду своему, до сих пор не очень стремился узнать — даже не представляет, что может быть у неё в голове. Вообще не представляет, что может быть в голове у девятилетней девочки, но если судить по Марил четыре года назад — какая-то каша.

— Вы правы, нам стоит… лучше узнать друг друга.

Звенит колокольчик, призывая вернуться на свои места — как быстро прошёл перерыв! — и Сириль неловко оглядывается.

— К несчастью, в этот раз у нас с вами не слишком много времени на это. С трудом удалось вырваться к вам, в Темпете, и совсем не получится задержаться. Но мы ещё увидимся на охоте завтра, надеюсь, сможем перекинуться парой слов.

Хочется выпалить что-то в духе: «Вы тоже там будете?!», — потому что об этом Сириль совсем не думал. А ведь верно: оллия Верене наверняка с удовольствием присоединится, в отличие от других дам.

— Д-да, разумеется. — Он со стыдом смотрит в пол.

Откуда такое чувство, что она с лёгкостью раскроет обман, заметит подмену? Что подумает?

Даже так, Сириль просто не сможет заставить себя участвовать, а если сможет — это грозит обернуться оглушительным крахом. И унижением, к которому Сириль не готов.

Проклятые лошади. Он никогда не поймёт, за что другие их любят.

Остаток вечера проходит совсем смазанно. Сириль не может перестать думать о завтрашнем дне, о людях, которые смотрели на него достаточно пристально сегодня — и ещё о тех, которые почти не смотрели. Об отце, не сказавшем ему, кажется, ни слова, о Михеле, приковывающем к себе взгляды, потому что умудрился взять от родителей всё самое лучшее и как можно удачней использовать. О Маркэле, так непривычно заискивающем перед кем-то, и неумелой, стыдной попытке самого Сириля подольститься к оллии Верене. О Марил, исе Саине и маленькой оллии Адели, которая пытается узнать у матери, за какого человека выйдет замуж — хотя нет, в их языке это как-то иначе звучит. И ещё о Сильвене, который высмеет Сириля в пух и прах, если только тот расскажет обо всех этих неловких разговорах и о том, что в глубине души большую часть времени мечтал скорее вернуться в покои.

Всё как-то… нелепо, нескладно получается.

Когда музыкальный вечер заканчивается и Сириль наконец получает возможность ретироваться, становится немного легче. Но мысли продолжают кружиться в голове, и хочется поговорить с кем-то.

Сильвена в комнатах не оказывается — скорее всего, всё-таки вернулся к себе. Сириль чувствует смесь облегчения и разочарования.

Когда удаётся избавиться от воротника, чаша весов сдвигается в сторону облегчения. И всё-таки не хочется уже ни с кем говорить. А на ключице красное пятно — натёр.

Фигурки на комоде снова сдвинуты. На секунду хочется сбросить их на пол — а потом становится стыдно. Сириль проводит ладонью по гладкому дереву перед ними, словно извиняясь или успокаивая.

Усталость давит на плечи и гудит в голове, хоть сегодня у Сириля не было ни уроков, ни тренировок. Но, когда он добирается до кровати, сон долго не идёт, а как приходит — оказывается мутным, тягомотным. Посреди ночи Сириль просыпается с мыслью, что так и не зашёл к матушке, не справился о её здоровье, и беспокойно таращится в потолок, пока не решает, что освободился слишком поздно, чтоб беспокоить её. Но обязательно зайдёт утром.

Утром он к ней не заходит.

Оно оказывается слишком суматошным: с опозданием прибывает ко двору старый герцог ТеСенили. Честно говоря, это не идёт ни в какие ворота: ни то, что он пропустил первый день празднеств, ни то, что потребовал срочной аудиенции, чтоб успеть лично поздравить Сириля перед выездом. Но герцогу ТеСенили идёт семьдесят пятый год, что само по себе многое оправдывает, и, кроме того, он был другом деда Сириля, его величества Ренара Третьего. Самого деда Сириль не застал, но герцога часто видел в детстве, даже гостил у него пару месяцев как-то раз. Он всегда был шумным, слегка заполошным, но… добрым, пожалуй. Много рассказывал — и, должно быть, много выдумывал.

На самом деле, здорово, что он приехал, это даже немного успокаивает.

На встрече герцог много говорит, несколько раз принимается заново рассказывать о своих дорожных злоключениях и один раз называет Сириля Михелем, не заметив. Старческие слабости вызывают подспудную неловкость, малодушное желание поскорее прекратить разговор и уйти. Герцог не следит за временем, и в конце концов поспешный уход становится просто необходимостью. Сириль должен рассчитывать всё так, чтоб успеть переодеться для охоты. Конечно, на самом деле ему не придётся, и Сильвен наверняка уже готов, но не стоит вызывать лишних подозрений.

Закрыв за собой дверь спальни, Сириль облегчённо выдыхает.

— Я уж думал, старик заболтает тебя до смерти, — недовольно замечает Сильвен, не оборачиваясь.

Он стоит у зеркала и оглядывает себя придирчиво: дорогой костюм, высокий, глухой ворот, светлые перчатки. Вдруг приходит мысль, что Сильвену очень идёт всё это. Именно ему, а не Сирилю, несмотря на их схожесть. Потому что у Сильвена каким-то образом очень естественно выходит так держаться: гордо расправив плечи, уверенно глядя перед собой. Охотничий костюм, кинжал на поясе — всё это смотрится на нём как родное. Сирилю вчера зеркало показывало что-то совсем другое.

— Оллия Верене изъявила желание переговорить со мной сегодня, на охоте, — невпопад отвечает Сириль.

— Вот радость-то! — Сильвен фыркает и смотрит в отражение с недовольным прищуром. — Что она там забыла?

— Она же солийка.

— Ну да, эти дикие солийские женщины… — Сильвен вздыхает. — И о чём она… «изъявила желание переговорить»?

— Не знаю. — Сириль пожимает плечами. — Скорее всего, ни о чём серьёзном. Сказала, что нам стоит узнать друг друга поближе. Её дочь спрашивает обо мне, и… ну, это звучит разумно, нам стоит знать друг о друге хоть что-то.

Сильвен хмыкает, поправляет манжет, хотя, на взгляд Сириля, всё и так уже идеально.

— Так что, мне вроде как нужно произвести впечатление на твою невесту? Глупость какая. Всё равно вы поженитесь, нравитесь друг другу или нет.

Сильвен говорит это совершенно равнодушно, и Сириль, как часто бывает, не может понять, правда ли он не задумывается о своих словах или нарочно хочет задеть его.

Он готов поклясться, Сильвен не всегда таким был. Не всегда был колючим, едким и пренебрежительным, так когда всё поменялось и из-за чего?

Если подумать, все они когда-то общались лучше, и не могли ведь взять и измениться так сильно: Сильвен, и Марил, и мама, и все остальные. Наверное, это вина Сириля: просто он жалкий и со временем всё больше разочаровывает всех.

— Просто… будь осторожен, ладно? В том, что будешь говорить.

— Не учи учёного. Я бдителен, словно гвардеец на посту.

— Не спи только. — Сириль неуверенно улыбается своей неловкой шутке, надеясь, что Сильвен её поддержит.

Тот с задержкой, но усмехается тоже. Он всё ещё стоит спиной, Сириль видит только его отражение и не может отделаться от глупой мысли, что разговаривает с зеркалом. Только это зеркало его искажает: меняет все жесты, превращает в того, кем Сириль никогда не был.

Сильвен — не зеркало.

Что, если разница между ними будет для всех очевидна? Зачем они вообще это всё придумали, зачем эта глупая охота, зачем создавать видимость чего-то…

Ведь в самом деле, даже для оллии Верене не будет иметь значения, хорош ли Сириль в седле, так зачем?

Глупые вопросы, на самом деле. Он и сам представляет, как это будет выглядеть, если в честь него будут только давать какие-нибудь балы. Ему жить здесь всего несколько лет, но и эти несколько лет не стоит превращать в невыносимый карнавал насмешек.

Остаётся только верить, что Сильвен справится.

— Это ты можешь спать, а я буду развлекаться. В отместку за то, что вчера почти весь день пришлось проторчать в комнате!

Сильвен наконец разворачивается, проходит мимо размашистым шагом. Когда дверь за ним закрывается, Сириль беспокойно садится на край кровати. Бездумно собирает покрывало в складки и снова разглаживает. Чтоб не забивать голову пустыми волнениями, берёт с полки учебник — лучше провести время с пользой. Но сегодня слова со старых страниц плохо укладываются в голове.

Торчать в комнате, гадая о том, как там держится Сильвен, действительно оказывается мучительным. Сириль никогда бы не подумал, что может так маяться, будучи предоставлен самому себе. Он двигает фигуры на шахматной доске, но играть с самим собой оказывается скучно. Снова переставляет статуэтки, долго разглядывает полотно на стене: грозовое небо, светлое от вспышек молний, над тёмными шпилями столицы. Берёт вместо учебника собрание сочинений какого-то популярного нынче тарисского автора, больше чтоб попрактиковаться в языке. Но на чужих оборотах сегодня тоже плохо удаётся сосредоточиться.

Что, если о подмене станет известно? Наверное, будет скандал: вместо принца на охоту отправился бастард. Или сейчас вполне нормально — иметь двойника на замену? Сириль слышал, так поступают порой. Правда, чаще видные фигуры, боящиеся покушения, а Сириль что?

Может, всем и вовсе будет плевать, кто там заменяет какого-то младшего принца. Буря в стакане воды.

А что подумает оллия Верене? Что ей скажет Сильвен, вдруг сморозит какую-то глупость? Хотя что уж, это Сириль и сам может сделать легко, как показал опыт. Вряд ли она будет сильно удивлена.

Он поднимает взгляд на часы: королевская охота должна быть уже далеко, но и вернётся нескоро. Во дворце сейчас будет довольно тихо и — по крайней мере, в некоторых местах — пустынно.

Сириль дёргает себя за рукав, с силой сжимает пальцы и, решившись, принимается расстёгивать пуговицы.

Это чистой воды сумасбродство, глупое и ненужное. Но от переживаний уже немного мутит, воздух в комнате кажется спёртым. Хочется проветриться. Не просто раскрыть форточку, но выйти куда-нибудь. Дойти до маленькой старой оранжереи, где крайне редко можно с кем-то пересечься: дворец перестраивали, создали новую, крупнее и гораздо богаче, а эту оставили, кажется, из ностальгии. Её любила то ли бабушка, то ли дедова сестра. Может быть, зайти к матушке? Не будет ли она раздосадована, если он придёт сейчас, когда должен быть на охоте? Нет, плохая идея. Матушке никогда не нравились все эти переодевания.

Одежда служки Сирилю чуть велика и ощущается непривычно и некомфортно.

Он ещё раз оглядывает комнату со смутным чувством, что забывает что-то. Резко накатывает вина перед Сильвеном: он-то, наверное, примерно сидел взаперти и ждал, пока Сириль был на приёме, на вечере. А ведь Сильвену бродить по дворцу нравится куда больше. Нетрудно понять его дурное настроение и подначки.

Выходит Сириль тайным ходом. Сперва крадётся по коридору робко, оглядываясь. Но никто не ловит его за руку и не отчитывает за неосторожную бессмысленную прогулку, и Сириль приободряется.

Надо вести себя естественней. Тогда, скорей всего, никто даже не обратит внимания на какого-то слугу, если вдруг встретит.

Сирилю везёт: до оранжереи, находящейся совсем недалеко от его покоев, удаётся добраться без происшествий.

Здесь сразу становится как-то спокойнее. Не то чтоб Сириль когда-либо интересовался цветами или сильно любил их, но ему нравится сама атмосфера этого места: тихого, немного покинутого и как будто застывшего во времени. Здесь иначе пахнет: влажной после полива землёй и ещё какими-то травами.

Сириль походя проводит рукой над листьями некоторых растений, большими и маленькими, разных форм и оттенков, пушистыми или твёрдыми на вид. Боится касаться, потому что совершенно не помнит, ядовиты они или нет. Останавливается и равнодушно разглядывает крупные белые соцветия.

От скрипа двери позади Сириль вздрагивает и замирает, боясь обернуться.

— Простите, пожалуйста. Я, кажется, заблудился во всех этих коридорах, не могли бы вы… — этот голос Сирилю совсем не знаком и звучит очень юно.

Наверное, какой-то слуга-новичок. Вряд ли сможет опознать Сириля.

Он оборачивается. Успевает заметить, как юноша удивлённо округляет глаза, прежде чем тот сгибается в поклоне.

— Ваше высочество…

— Нет! — выпаливает Сириль поспешно. — Я вовсе не… Вы перепутали! Его высочество отбыл утром на охоту, я… просто слуга.

Юноша растерянно поднимает голову, окидывает Сириля взглядом. Неуверенно разгибается.

У него тёмные волосы, чёрные внимательные глаза, напоминающие какого-то зверька, и длинный острый нос. С небольшим запозданием Сириль узнает цитриста со вчерашнего вечера.

— Извините, — наконец осторожно говорит музыкант.

Почему-то поглядывает на руки Сириля. Он смущённо расцепляет пальцы — до того по привычке нервно выгибал их и сам не заметил.

— Ничего. Вы сказали, что заблудились?

— Да! Я немного отстал от своих и, кажется, свернул не туда, — музыкант говорит быстро, совсем без акцента, и это довольно странно смотрится с его совершенно не темпетским лицом. — Мне нужно в… Малый зал, кажется, но…

Он принимается неловко тереть ладонь.

— Это другой коридор, — понимающе кивает Сириль. — Вам стоит вернуться, свернуть направо… Нет, знаете, лучше я провожу вас.

Он не уверен, что сможет объяснить дорогу постороннему достаточно просто, чтоб это уложилось в голове.

— А это не… отвлечёт вас от работы? — музыкант подбирает слова с ощутимой осторожностью.

— Я не занят ничем срочным. — Сириль преувеличенно бодро пожимает плечами.

Он даже немного благодарен случаю за эту встречу — как раз потому, что она достаточно отвлекает. Этот человек совсем не знает ни Сириля, ни Сильвена, уж точно вряд ли отличит их и не факт, что вообще задержится при дворе, так что о нём, наверное, можно волноваться меньше всего.

— Пойдёмте.

Музыкант кивает с неподдельной благодарностью.

Молчание кажется неловким, поэтому, выйдя в коридор, Сириль с деланной непринуждённостью спрашивает:

— Вы играете на цитре, верно? Такой редкий инструмент.

— Я родом из Тарис, там цитра встречается немного чаще, — вежливо отвечает музыкант и как будто слегка напрягается.

Сириль кивает — его кровь заметна: Тарис и, пожалуй, Райсория.

— Вы очень чисто говорите на темпетском.

— Я живу здесь с шести лет. Честно говоря, на темпетском я сейчас говорю чище, чем на тарисском. — Музыкант неловко улыбается.

— В самом деле? — не удержавшись, Сириль спрашивает это по-тарисски, просто из какого-то мальчишеского азарта.

Тут же понимает, какую большую оплошность совершил. Стоит ли начать объяснять, что он близок с принцем и их учили вместе? Или, может, соврать про родню из Тарис?

Музыкант смотрит удивлённо, а потом странно улыбается. Говорит по-тарисски, действительно хуже, чем учитель Сириля:

— Я редко могу… практиковаться. И понемногу забываю. — Отводит взгляд, будто колеблясь, и всё-таки добавляет: — Это не моё дело, простите. Ваше кольцо… выглядит очень ценным. Мне кажется, его не стоит надевать, когда вы… работаете. Оно может потеряться. И вызывает вопросы.

Сириль опускает взгляд. На пальце действительно красуется тонкое серебряное кольцо с гравировкой и некрупным сапфиром в затейливой окантовке — знак принадлежности к королевской семье. Он надел его, потому что встречался с герцогом ТеСенили утром, и не стал отдавать Сильвену, потому что тот был в перчатках. О том, чтоб снять кольцо, переодевшись в слугу, Сириль даже не подумал.

Он густо краснеет.

— В-вы правы. Лучше сниму его. Чтобы… не потерялось.

Стащив кольцо, Сириль глупо вертит его в руках.

— Внутренний карман ливреи должен быть довольно надёжным, — деликатно замечает музыкант, кашлянув в кулак — Сириль почти уверен, за этим скрывается смешок.

Хочется провалиться сквозь землю.

Словно заметив что-то, музыкант с искренним сожалением добавляет:

— Извините, я правда не хотел вас уязвить.

— Ничего, это к лучшему. — Сириль вздыхает.

Не стоило ему выходить из комнаты.

Стены здесь украшают портреты в тяжёлых рамах. На одном из них Сириль задерживает взгляд: мужчина на нём напоминает смесь самого Сириля и канонической статуи Корентина.

— Мой дед погиб, упав с лошади. На охоте, — зачем-то говорит Сириль отрывисто и понимает, что оправдывается.

За то, что находится сейчас здесь, за этот маскарад.

Музыкант внимательно смотрит на него, потом — на портрет. И снова на Сириля.

— Понимаю, — кивает.

И кажется, что он действительно понял, к чему это сказано.

Сириль встряхивает головой.

— Нет, это глупо. Я даже не знал его.

Музыкант молчит. Он удивительно легко подстроился под шаг Сириля — в тишине это вдруг становится заметно.

— Мой отец погиб в драке. Год назад. Потому что был райсорийцем, — неожиданно говорит музыкант. — И мне тогда вдруг стало страшно, как, наверное, никогда, но ещё я подумал, что если попытаюсь… ну, вроде как сделать вид, что совсем на него не похож, то это будет как предательство. А теперь я тоже чувствую себя глупо. Ну, эти волосы и…

Он неуклюже пожимает плечами. Сирилю кажется, что в его лице на пару мгновений проскальзывает усталая злоба и горечь.

Сириль не знает, что ответить.

— Как вас зовут? — спрашивает наконец, потому что кажется странным обсуждать с кем-то такие темы, не зная даже имени.

— Энис.

— Я… думаю, это не глупо — не желать отрекаться от отца, Энис.

Музыкант снова улыбается, но теперь Сириль чувствует, что это просто такая же вежливая маска, как у него самого на вечере.

— Простите, я говорю грустные вещи, о которых меня никто не просил. И, наверное, кажется, что я жалуюсь. Я просто хотел сказать, что все иногда чувствуют и делают что-то, что… трудно объяснить.

Сириль кивает.

— Спасибо.

Дальше они идут молча. Тишина не становится уютной, но и желания говорить, похоже, нет у них обоих.

Дойдя до поворота, Сириль останавливается. Отсюда начинается более оживлённая часть дворца. Он предпочёл бы не соваться туда, вернуться в комнату — хватит неловких встреч.

Энис верно истолковывает заминку:

— Вы можете просто объяснить мне, как пройти дальше. Я не настолько безнадёжен, честно. Даже, скорее всего, смогу узнать какой-нибудь подсвечник, или какие там ориентиры вы мне дадите.

Он опять говорит быстро и легко, на темпетском.

— Да. Простите. Значит, так…

Сириль ловит себя на том, что объясняет довольно путано, и просто надеется, что Энис правда сможет и без него найти дорогу. Снова начинает выгибать пальцы, и Энис замечает это.

— Я опять лезу не в своё дело. Но раз мы с вами уже разоткровенничались… Я видел утром того, второго. Он вас плохо играет.

— Плохо? — Сириль испуганно поднимает глаза.

— Ну, может, не все заметят, я не знаю… вы совсем по-другому двигаетесь, у вас другие жесты. Я ещё вчера вас видел немного. Вы постоянно, вот, руки сжимаете. Или начинаете что-нибудь трогать: рукав, пуговицу. Наверное, даже сами не замечаете.

Сириль удручённо вжимает голову в плечи.

— Вы снова правы.

Он не знает, как объяснить: это не Сильвен плохо играет Сириля. Это они оба играют принца, и у Сириля получается хуже.

И поэтому их, вероятно, всё-таки ждёт скандал.

— Я просто… Извините, я подумал, лучше сказать вам, на что ему стоит обратить внимание. Вы же… это же важно, наверное.

Энис снова принимается скрести ногтем ладонь. Забавно. Ему бы, наверное, легко удалось скопировать жесты Сириля, потому что они и так как будто немножко похожи. Так. Чуть-чуть.

— Вы уже заключили контракт с кем-нибудь? — спрашивает Сириль, сам себе удивляясь.

— Что? — Энис растерянно хлопает глазами. — Нет, ещё слишком рано…

— Хорошо. — Сириль с облегчением выдыхает. — Вы не будете против, если вам предложат остаться при дворе? То есть, если это будет официальное предложение, вам будет трудно отказать, поэтому я хотел бы заранее…

— Шутите? — перебивает Энис. — Все, кто сюда приехал, только об этом и мечтают. То есть… не подумайте, что я с каким-то умыслом… Я был бы рад.

Он выглядит взволнованным и самую каплю не верящим, а ещё смущённым.

Сириль бы в любом случае не подумал, что Энис добивался его расположения. Хоть он сам не слишком хорош в этом, всё же кажется, что это делают как-то совсем не так.

— Я тоже был бы рад. — Он улыбается. — Я обязательно попрошу за вас. …Нет, не кланяйтесь, пожалуйста, только подумайте, как это странно сейчас выглядит!

Энис послушно останавливается, смотрит с благодарностью. Бьют часы, и он оборачивается, встрепенувшись.

— О Творец, как же мне влетит, — бормочет под нос, глядя на стрелки.

Сириль сконфуженно отступает на шаг.

— Простите, я вас так задержал. Вы запомнили дорогу?

— Да, да. Спасибо!

Энис скрывается за поворотом, а Сириль спешит обратно, в безопасность покоев. Ровно один коридор держится безотчётная радость, потом снова накатывает тревога — что там Сильвен? Чего ждать от его возвращения?

Женские голоса за углом заставляют остановиться.

— Маленького паршивца что-то не видно.

— А чего? Наверняка опять в комнатах принца ошивается.

— Он и сам у нас как принц. Ничего толком не делает, только болтается, как говно в проруби.

— Ты сильно на него не задирайся, — одна из женщин понижает голос, но они стоят довольно близко, да Сириль зачем-то тихо подходит ещё на пару шагов. — Говорят, король хочет его узаконить. Вот он нам всем устроит тогда.

— Да ну?

— Ну да. Его ведь даже учат всему, как законного.

— Мне кажется, хотел бы — уже узаконил, — вмешивается третья. — И только представь, как королева взбеленится. Ещё отравит пацана, как его мамку.

Сириль сжимает кулаки, судорожно вдыхает.

Кажется, сплетницы слышат что-то — совсем тихо шушукнувшись, уходят прочь по коридору.

Постояв немного, Сириль медленно двигается тоже. Разве он не будет рад, если Сильвена узаконят? Это его брат. И Сириль с детства сам смотрел на него, как на равного. Перед Сильвеном откроется много перспектив. И, наверное, он перестанет злиться на Сириля.

Сириль просто не будет ему больше нужен, ни ему, ни кому-то ещё. Сильвен больше не будет играть принца — он станет им, куда лучшим, чем Сириль. А Сирилю останутся только его жалкие страхи, нервные жесты, странные глупые чувства. Кому они нужны?

Он идёт всё быстрей, под конец — почти бегом, и лишь очень запоздало понимает, что так слишком легко себя выдать. Заставляет собраться и взять себя в руки, даже останавливается для этого. В комнату возвращается в мнимом спокойствии и замирает у окна, просто бездумно глядя на двор. Наверное, стоит так очень долго, потому что в какой-то момент ворота открываются, пропуская вернувшихся с охоты людей.

Сириль без труда находит взглядом маленькую фигурку Сильвена. Он держится рядом с отцом, и, когда они спешиваются, тот — Сириль видит это достаточно чётко — треплет Сильвена по голове.

Как прошла охота? Догадался ли кто-то о подмене? Что, если отец воспользовался ситуацией, чтоб признать Сильвена своим сыном? Глупая мысль, но мало ли…

Довольно быстро — как только Сильвен возвращается в комнату, проходит, не замечая настроения Сириля, и принимается взбудораженно и весело пересказывать подробности утра, — он узнаёт, что нет. Не произошло ничего из ряда вон выходящего. Всё прошло гладко, совсем как они хотели, и это должно вызывать облегчение, радость.

Придворным нет дела, как двигается младший принц. Они не видят разницы.