Глаза урагана. Том I. Другая музыка

Глава 6. Жаба с пятнышком на груди

Едва выйдя за двери особняка, Энис закатывает рукава. Не затем, чтоб показать всем чистую кожу без знаков, а просто потому что очень уж припекает солнце.

Вообще-то Энис боялся, что в обратную дорогу их отправят в чём приехали. Энис прикидывал как-то: старая одежда, пожалуй, налезет — была довольно свободной, да и Энис так и остался «хворостинкой», — но будет изрядно коротка. К счастью, на то, чтоб поехать обратно в форме, никто из взрослых и слова не сказал.

— Ну что, ничего не забыл? — Фирмин стоит на ступеньку выше, скрестив на груди руки, и хмуро смотрит на двор.

Это даже немного смешно: он так любит пансион и в то же время — Энис очень чётко понял это за последние недели — отчаянно не хочет оставаться в нём на лето. Потому что это ещё раз подчёркивает: ему некуда, не к кому ехать.

— У меня вещи по пальцам пересчитать можно, — хмыкает Энис.

Зато нести не тяжело. Разве что цитра в сумке оттягивает плечо.

Слава Творцу, не заставили брать с собой на лето лиру. Наверное, боятся — разобьёт. Хотя вообще-то это плохо — такой большой перерыв. Ну и ладно, Энису и цитры хватит. Папа наверняка от неё отдохнуть не даст.

Энис переминается с ноги на ногу. Когда уже ехать? Так хочется наконец домой. Забавно, ещё год назад Энис радовался любой возможности из дому улизнуть, а теперь больше всего хочет никогда из него не уезжать. И ни с кем не общаться. Только с мамой и папой. Наверное, год назад он был очень глупым, а теперь стал немножко умней. Пора бы — как-никак, ему уже стукнуло восемь.

К ступеням наконец подъезжает телега. Возничий, как всегда, смотрит хмуро и ничего не говорит. Сейчас он отвезёт их — очередную порцию малышни — в город, а обратно привезёт доски и ещё что-нибудь. Фирмин говорит, будут что-то ре-мон-ти-ро-вать. Энис уже видел несколько таких ходок. В первые людей в телегу набивалось — яблоку негде упасть, а некоторые так и уходили пешком. Сейчас остались только те, кого не очень спешили забрать. Хорошо — ехать удобно будет.

Энис торопливо сбегает по ступенькам. Опомнившись, оборачивается и быстро машет Фирмину.

— Ну, пока!

— До осени, — угрюмо отвечает тот.

— До осени!

В телегу садятся всего пятеро, последним, уже после Эниса — Фелис. Словно случайно выбирает место рядом.

Что-то тихо шмякается о дно телеги, выпав из руки Фелиса, но тот будто не замечает. Энис медлит немного. Наконец накрывает ладонью — яблоко. Осторожно прячет в сумку, пока никто не смотрит.

Фелис с ним не говорит с зимы, но иногда Энис находит вот такие подарки: не обязательно яблоки, конечно, всякую мелочь. Фелис каждый раз передаёт их очень аккуратно, Энис почти восхищён его мастерством и хотел бы так же. Он сам узнал дарителя случайно и поначалу диву давался, откуда всё это берётся. Боялся принимать. Потом понял, что Фелис просто пытается с ним расплатиться. За серёжки.

Энис невольно тянет руку к мочке уха, всё ещё непривычно пустой и с уже почти незаметным шрамом, но одёргивает себя.

Телега почему-то не трогается с места.

— Когда поедем-то? — спрашивает кто-то.

Возничий не опускается до ответа и даже не оборачивается. Долгое время Энис считал его немым и был поражён, когда однажды услышал его голос, гудящий и хриплый.

На ступеньках всё ещё стоит Фирмин — провожает. Зимой он подарил Энису платок, а Энис сделал вид, что не понял, кто стоял за углом, и с тех пор они такие же хорошие друзья, как и раньше. У Фирмина в комнате можно прятать ценные вещи. В том числе те, что иногда подбрасывает Фелис.

Забавно, но они в чём-то очень похожи, хотя терпеть друг друга не могут.

Энис вообще так много всего забавного стал замечать. Очень здорово, что ни Фирмина, ни Фелиса, ни ещё кого-нибудь из пансиона он ближайшие три месяца не увидит.

Хлопает дверь, и на крыльцо выбегает Рени. Сегодня её волосы не спрятаны под чепцом, и от выбившихся из косы прядей голова словно окружена тонкими золотыми лучиками.

Рени хорошая, это Фирмин верно когда-то сказал. И уезжает из пансиона она с радостной улыбкой — точно кое-что смыслит. Энис бы тоже сейчас так улыбался, но тогда наверняка кто-нибудь прицепится, что да почему. А ещё Фирмину, наверное, будет обидно. Его и от радости Рени вон как перекорёжило.

— Ну-ка двинься, хворостинка! — весело бросает Рени.

Кто-то повторяет за ней прозвище, словно пробует, и глупо гыгыкает. Но Энис не обижается. Он послушно сдвигается, позволяя пристроить рядом сумку и невольно почти вжимаясь в Фелиса. Чувствует, как тот неуютно поводит плечами, но отчего-то не отсаживается и ничего не говорит. Видимо, подползать к тому, кто сидит по другую сторону, Фелису хочется ещё меньше.

Когда Рени устраивается, телега наконец трогается с места.

У ворот цветёт сирень и ещё какие-то кусты, все в белых шапках. Обдаёт сладким цветочным духом. Энис поднимает глаза и довольно жмурится на яркое небо.

Ехать долго, больше часа, так что вскоре многие затеваются играть в слова. К удивлению, подхватывает даже Рени. Энис тоже хотел бы, но не решается подать голос, а никто и не предлагает. И поправлять, когда порой ошибаются в первых буквах, Энис не решается тоже, хоть учитель письма хвалил его.

Когда телега взъезжает на холм, становится видна деревенька — пятна домов, точки людей, чернеющие лоскуты огородов и полей. Сюда они в храм ходили. А там, на самом стыке земли и неба, другая. В ту не ходили, далеко.

Пансион издали кажется почти игрушечным. И по мере того, как он медленно уменьшается, Энис чувствует всё большую лёгкость. Будто ему на закорки положили мешок с песком, а теперь тот постепенно высыпается через не замеченную никем дырочку.

Энис невольно поводит плечами. Хочется всласть потянуться, но места для этого совсем нет.

В город въезжают уже совсем по жаре. Стоит галдёж — ярмарочный день. Мама сговорилась с кем-то, кто едет сюда с товаром. Других оказий не было, вот Энису и пришлось сидеть в пансионе до последнего.

Он поспешно спрыгивает на камни мостовой, едва возничий тормозит. Другие ссыпаются тоже.

Энис вертит головой, пытаясь что-нибудь понять в непривычной суете и шуме. Мама обещала ждать перед храмом — он один в городе, его все знают, да и видно должно быть издали. И место спокойное.

Но возничий высадил их на узкой улочке на задворках рынка, и так сходу не поймёшь, куда идти.

— Прощай, хворостинка!

Проходя мимо, Рени беззаботно треплет Эниса по макушке. От неожиданности он вжимает голову в плечи. Поворачивается неловко и растерянно.

— Ты… не приедешь больше, да?

Они никогда не говорили об этом, да и вообще не то чтоб много общались, если честно. Но отчего-то становится грустно. Рени всегда смотрела на Эниса дружелюбно, по-доброму.

Она спокойно кивает и вдруг щёлкает Эниса по носу.

— Не вешай нос.

Рени уезжает из пансиона с радостью. Значит, там, где она теперь станет жить, с человеком, который подарил ей заколку, Рени, наверное, будет лучше.

— Удачи тебе, — говорит Энис, улыбаясь.

Если по-честному, он бы тоже хотел уехать из пансиона и не вернуться.

— И тебе удачи! И Фирмину передай!

Энис благодарно кивает. Рени уже отвернулась и торопится куда-то. Опять тащит тяжёлую сумку одна и, наверняка, откажется от помощи, даже если догнать и предложить.

А Фирмину вряд ли нужна удача Рени, и Энис ещё не знает, станет ли передавать её слова. Но самому от них даже немного спокойней, несмотря на спешащих по обе стороны людей, так и норовящих задеть, толкнуть.

Телега пробирается меж ними медленно и с трудом — Энис не оборачивается, но слышит. А все пансионные, должно быть, уже разбрелись, и погодите-ка, он ведь хотел спросить у Рени дорогу, а как теперь…

— Энис.

Он оборачивается.

Фелис стоит в нескольких шагах, приподняв руку, будто хотел дёрнуть за рукав, но не решился.

— Слушай. Я… я хотел сказать… Дами, он…

— Ты не знаешь, как пройти к храму? — перебивает Энис.

От упоминания Дами настроение как-то сразу портится, и теперь он глядит на Фелиса исподлобья.

Тот выглядит растерянным, будто долго готовил слова в уме, но вот что-то пошло не так — и все они рассыпались. От этого Энис на секунду чувствует злорадное удовольствие.

— Знаю, — наконец как ни в чём не бывало говорит Фелис. — Пойдём.

Он делает несколько шагов прочь, оборачивается, ждёт.

За Фелисом идти не хочется. И что такое он там начал говорить про Дами? Наверное, надо было дослушать.

— Тебе, наверное, тоже идти надо. Я и сам дойду. — Энис упрямо не двигается с места.

— Да нет, мне в ту же сторону. — И, видя, что он не торопится соглашаться, терпеливо добавляет: — Мы можем идти порознь, но тебе в любом случае туда. И мне.

Фелис тянет руку, указывая на едва видный за фонарным столбом и крышей купол.

Сдавшись, Энис опускает плечи и шагает вперёд. Фелис, хоть вроде как предложил держаться поодаль, сбавляет шаг и пристраивается почти вровень. Но не пытается заговорить больше. Только подталкивает к стене, когда мимо проезжает небольшая повозка, и дёргает за локоть позже, уводя с пути крепкого мужчины с нагромождением ящиков.

Энис не знает, радоваться ли такой заботе. Однажды зимой Фелис вдруг просто сказал ему: «Привет», — и чем кончилось?

Самый прямой путь к храму, очевидно, через рынок. Энис порывается юркнуть в ворота, но Фелис снова придерживает.

— Не пойдём туда, там толчея. Затопчут. Обогнём здесь — тут потише. Что? Ну ты всё равно время не выиграешь, пока будешь там протискиваться.

Это Энис и сам понял, только ни на какие тихие улицы идти с Фелисом не хочется. Вдруг Дами ещё чего кому задолжал?

Хотя что уже? Ничего у Эниса нет ценного, кроме серёг. И их тоже теперь нет. Не самого же его Фелис куда-то продаст, в самом деле. В Темпете не торгуют людьми.

Вроде бы.

Энис неуверенно пожимает плечами.

— А если по этой?

По левую руку улочка, кажется, тоже идёт кругом рынка.

Фелис задумчиво поправляет сумку и щурится, будто прикидывает что-то.

— Можно, — кивает. — Только там обычно объезжают. Как бы под копыта не попасть.

— Не попадём. К стене прижмёмся. Или, хочешь, я дальше сам. А ты там иди.

Фелис вздыхает. Кто-то походя толкает его под лопатку. Стоят они, конечно, неудачно, почти в проходе.

— Ладно, как хочешь, — говорит Фелис и послушно сворачивает на указанную Энисом улицу.

Здесь и правда много повозок и просто конных. Приходится идти гуськом, чтоб не подставиться ненароком. Фелис выбился вперёд — вроде как ведёт, хотя Энис, наверное, уже б не заблудился. Шаг у Фелиса шире — ещё бы, выше почти на голову. После медлительного одышливого Фирмина, под которого вечно приходилось подстраиваться, поспевать за Фелисом немного трудно.

И зачем Энис за ним бежит? Сначала пятками упирался, теперь бежит.

Как много в мире забавного.

Фелис вдруг останавливается, и Энис едва успевает затормозить, чтоб не влететь ему в спину.

— Чего ты…

— Я хотел сказать: прости. — Фелис решительно оборачивается.

Энис отступает на шаг и на всякий случай быстро оглядывается. Но за спиной теперь нет Дами, и, пожалуй, если он решит бежать, никто не помешает.

— Мне правда очень жаль, что так вышло. — Фелис смотрит прямо.

Глаза у него тоже солийские, с отчётливой болотной зеленцой. И в них ожидание ответа.

А что Энис может сказать? Здорово, наверное, что Фелису жаль. Энису, вот, тоже очень жаль. Красивые были серёжки. Не совсем бедняцкие. У родителей тогда водились деньги, а маме очень хотелось, чтоб хоть что-то ещё оставалось от дворянской крови. Серьги — это же в Тарис статусно. Конечно, вряд ли Энис когда-нибудь туда вернётся, но всё равно… мама очень расстроится.

Ещё Энису жаль, что тогда, в самом начале, он убежал, а потом пошёл на звук скрипки, вместо того чтоб нагнать Фелиса или хотя бы прийти в столовую одному. Потому что тогда, возможно, ещё мог стать козлом отпущения кто-то другой. Может быть.

И ещё жаль, что Фирмин набрался смелости выпросить у дяди платок, а вот на заступничество для Эниса её не хватило.

Очень жалко, в общем, что так получилось. Действительно. Можно сейчас вдвоём пожалеть и что-нибудь этакое сказать.

Только осенью они вернутся в пансион и всё будет как раньше. И Фелис это тоже понимает, вот и зачем тогда извиняется?

Энис крепко сжимает губы.

Если он выскажет сейчас всё это в лицо Фелису, тот разозлится? Что, если тогда осенью всё станет ещё хуже? У слова Фелиса тоже есть вес, не такой, как у Арно, но всё же. Может, это мнимое прощение нужно как раз для того, чтобы ничего не изменилось? Что Энис должен сказать? Как сказать, чтоб звучало не очень фальшиво? Фелис точно распознаёт фальшь уж получше Фирмина. Честно говоря, Энис, может быть, правда хотел бы быть ему другом. Раньше.

— Мне тоже жаль, — негромко отвечает он, так и не найдя ничего лучше.

Очередная повозка, довольно богатая, хоть и без настоящего лоска, вдруг притормаживает совсем рядом.

— Фелис! — повелительно окликает мужской голос.

Энис вздрагивает, оборачивается. Почти сразу улавливает в говорящем общие с Фелисом черты — точёный нос, брови, форма губ. Наверное, так мог бы Фелис выглядеть лет через пятнадцать-двадцать, если вытравить каким-то образом всё не-темпетское, что в нём есть.

— Я… В общем, тебе прямо, туда. — Фелис неловко и быстро взмахивает рукой, прежде чем подбежать к повозке.

Мужчина в ней не удостаивает Эниса вниманием, так что тому удаётся украдкой поразглядывать незнакомца. Отца Фелиса, он почти уверен. И, когда Фелис проворно забирается на место напротив, когда возничий погоняет лошадь, Энис вдруг понимает.

Не менее, чем на Фелиса, этот мужчина похож на Дами. Не внешне, конечно, хотя, честно говоря, у всех темпетцев есть какая-то общность. Но взглядом, движениями лица, какой-то особой манерой вести себя. Конечно, Энис может ошибаться. Может быть, он додумывает себе. Нельзя так точно понять за какие-то пару минут. Но ему кажется, что, возможно, он знает, почему для Фелиса так важен Дами.

Потому, что Дами напоминает ему отца.

Ещё немного Энис смотрит им вслед. Потом поправляет норовящую съехать сумку и дальше топает к виднеющемуся в конце улицы храму.

Он похож и одновременно не похож на деревенский. То есть, тот, что в деревне, явно делали по подобию этого. Но, если представить их рядом, они выглядели бы братьями: старшим, уже совсем взрослым, полностью оформившимся и блистательным, и младшим, немного нескладным, юношески мягким и неловко копирующим кумира. Отчего-то Энису больше симпатичен второй.

Городской храм возвышается над площадью и почему-то давит. Хочется сбавить голос, замедлить шаг и, может, вжать голову в плечи. К удивлению, ни на кого вокруг это не действует: люди как сновали, так и снуют по своим делам, переговариваясь громко и без стеснения.

Энис щурится, издали разглядывая золочёные, горящие на солнце узоры. Такие, будто их тоже не рисовали, а вытягивали наружу, как у той девочки зимой.

Он встряхивает головой и шустро перебегает площадь, стараясь не попасть никому под ноги.

Где же мама? Где мама? Ещё не на месте? Нет, она должна была приехать куда раньше Эниса.

Он привстаёт на цыпочки, будто это может помочь выцепить мамину фигуру среди всех ошивающихся вокруг.

Вот! На первой ступеньке храма. Стоит и почти так же, как Энис, озирается по сторонам, щурясь. Хотя у мамы, вроде бы, хорошее зрение.

— Мам! — забывшись, Энис радостно кричит на тарисском; впрочем, с этим-то словом разница невелика. — Я здесь!

Подпрыгивает на месте, взмахивает рукой. Видит, как мама поворачивает на звук голову, и срывается навстречу, пружинисто отталкиваясь от тёплых камней.

Мама успевает спуститься и сделать несколько шагов, когда Энис почти врезается в неё с разбега, без стеснения утыкается лицом в живот, крепко обняв за пояс. Чувствует, как на макушку ложится узкая ладонь. Другая — на плечо.

— Ну хватит, хватит, — неловко, но ласково говорит мама наконец. Не сразу, спустя более чем минуту, и тоже на тарисском.

А сама гладит по голове.

Энис, улыбаясь, поднимает лицо. Яркое солнце делает мамины волосы не золотистыми, как у Рени, а скорей отливающими тёмной медью. Обычно бледная кожа слегка зарумянилась загаром, а ореховые глаза выглядят тёплыми-тёплыми.

— Ты так вырос, — тихо улыбается мама.

Да, Энис действительно подрос, но, пожалуй, не так сильно, как некоторые другие. Всё равно остаётся малявкой.

Он хотел бы быть высоким, как мама.

Она вдруг хмурится. Мягко заставляет повернуть голову и проводит кончиками пальцев по уху.

— Где твои серёжки?

Энис выворачивается, отходит на шаг.

— Потерял. Прости, пожалуйста.

— Как ты мог их потерять? И что с ухом? — Мама снова ловит лицо Эниса в ладони, заставляет посмотреть на неё.

— Я зацепился, когда переодевался. Серьга выпала и ускакала куда-то. Наверное, попала в щель в полу, но я так и не нашёл.

Мама щурится недоверчиво, цокает языком и качает головой.

— А вторая?

— Вторую я снял и отложил. Она должна быть в сумке. Я приколол её к рубашке, той, в которой приехал осенью.

Позже ещё придётся разыграть судорожные поиски и огорчение от потери, но так лучше. Так, вроде как… не столько расстройства разом. Энис просто потерял одну серёжку, но вторую можно ещё, ну, хотя бы продать. Это не так грустно. Когда Энис якобы посеет и вторую, будет выглядеть жутким растяпой, конечно. Но лучше пусть так, чем мама будет знать, что к нему плохо относятся в пансионе. У неё и так много забот, и она была так рада, когда его приняли, и она так верит, что его в пансионе, после пансиона ждёт что-то хорошее… Зачем её расстраивать, разве будет лучше, если мама станет переживать ещё и об этом? В пансионе Эниса кормят и одевают, и родителям не приходится тратиться на него.

Мама вновь качает головой.

— Знаешь, я думаю, тебе стоит ещё поискать, когда вернёшься. Сейчас мы едва ли сможем где-то подобрать оставшейся пару.

Не говоря уж о том, что у них едва ли есть на это деньги.

Энис послушно кивает, насколько позволяют мамины руки.

— Хорошо, мам. Я поищу.

Мама проводит большим пальцем по щеке, словно убирая ресничку, и наконец отпускает. Оглядывается, высоко подняв подбородок, будто дама, высматривающая свою коляску, а не мещанка.

— Нас повезут домой только после полудня. Мы могли бы пройтись пока где-нибудь, что думаешь? Вас возили в город? Показывали места?

Энис мотает головой.

— Только в деревню неподалёку. В храм. Он совсем не такой, как тот, в который ходили мы, знаешь? Маленький, и в нём всего две статуи. Зато мы видели, как девочке ставят знаки. Вот такие! — Он складывает вместе две маленькие ладошки. Смотрит с сомнением. — Или побольше.

Между ладошками появляется зазор шириной в два пальца.

Мама улыбается, по-особенному, нежно и в то же время с нотками снисхождения.

— Хочешь, зайдём в храм сейчас? Здесь статуй наверняка больше, чем две.

Не очень-то Энис хочет, но, поразмыслив, кивает. В храме должно быть прохладней.

Ухватив мамину руку — хоть он уже и не маленький, но сегодня можно, можно сегодня, — Энис прыгает по высоким ступеням. На их мраморе чётко проступают тёмные прожилки, тоже чем-то напоминающие знаки — настоящие, живые. Тёмно-тёмно-красные, а вовсе не чёрные, как рисуют простым людям.

Интересно, а у Творца и Пятерых правда они были золотыми или их только для красоты теперь такими делают?

За резными дверьми уходят к высокому, по ощущениям — чуть не до неба, потолку перевитые росписью колонны. Далеко за ними, у стены прямо напротив входа, огроменный, словно сказочный великан, стоит Творец. Он тянет перед собой руку, совсем как жрец поднимал её над полураздетой девочкой. Оконный свет падает на статую как-то так, что знаки на ней кажутся вправду сияющими, и Энис на мгновение задерживает дыхание. Сверкающий узор окольцовывает пальцы и рукавом покрывает всё от кистей и до плеч. Скользит по торсу и — наверняка — уходит на спину. Обвивает горло и расчерчивает щёки, ровный подбородок, губы, прямой нос, даже, кажется, веки. Поднимается по лбу, похоже, к самой макушке. Обувает ступни, тянется по икрам и бёдрам. И, несмотря на человеческое тело, Творец отчего-то совсем не кажется человеком.

Ни у одного человека знаки не могут покрывать всё тело. Ни у одного человека нет знаков на голове. Интересно, что вообще они могут давать? Может, это что-то совсем уж божественное.

Уже в нескольких шагах от входа Энис вдруг спохватывается, что на них с мамой нет платков. Можно ли вообще заходить вот так просто? Раньше он не бывал в храме не в дни службы.

Сбоку, в закутке за колонной поднимается со своего места немолодая женщина, судя по наряду — младшая жрица. Стол, за которым она сидела, скрывается полутенью, так что Энис и не заметил бы, не пошевелись она.

Мама, до того едва слышно шепчущая молитву Творцу, решительно двигается ей навстречу.

— Можно у вас взять платки в аренду? — спрашивает на опережение.

— Платки не сдаются в аренду, только покупаются, — учтиво, но с прищуром говорит жрица. — Три тера за платок.

Окидывает обоих взглядом и добавляет:

— Но вам могу отдать по два.

Кажется, это она рисовала когда-то Энису на ладони — он узнаёт скорее по голосу, интонациям, чем лицу.

Мама еле заметно вздрагивает, плотно сжимает тонкие губы. Она… не любит, когда пеняют на бедность.

Хотя кто вообще любит?

Энис ловит на себе мамин взгляд — смятённый, будто её загнали в угол. Ну да. Им не стоит тратить лишние деньги, но согласиться на два тера за платок, торговаться или просто уйти, когда сама предложила зайти в храм, маме не позволяет гордость.

Надо как-то выкрутиться. Сказать маме, что на самом деле не хочет здесь задерживаться, или сделать вид, что увидел что-то. Может, о чём-то вспомнил, о чём-то, что немедленно требует внимания.

— Моник, пускай они так поносят платки немного, а потом вернут. Всё равно никого нет. Все на ярмарке, — звучит из-за спины очень тихий и знакомый голос.

Энис резко оборачивается.

Фиакр от этого отступает на несколько шагов, хоть и так стоял довольно далеко. Бросает на Эниса быстрый взгляд с прищуром. Потом — на Моник.

— Это мои… мой… друг из пансиона, — добавляет с усилием, уперев глаза в пол, и густо краснеет.

Друг!

Что-то их сегодня так и распирает играть с Энисом в друзей и раздавать неожиданные милости.

— Ну, ладно, — неуверенно тянет Моник.

Обернувшись, Энис успевает поймать тень недовольства на её лице, но Моник тут же надевает вежливую улыбку. Приседает и с полминуты копается где-то под столом. Наконец выныривает и протягивает пару свёрнутых углом платков.

— Да будет Творец благосклонен!

— Благодарю. — Мама чинно кивает.

Держится гордо, но в том, как она тянет руку, намётанный глаз легко ловит неловкость.

— Спасибо! — поспешно говорит Энис тоже. Оборачивается и добавляет с заминкой: — Спасибо, Фир.

— Ага…

Фир неуклюже, зажато, но при этом порывисто подходит, и Энис едва подавляет желание отступить. Нельзя сейчас нарушать правила игры. Но это становится сложней, когда Фир, к тому же, подаётся к самому уху и шепчет:

— Не говори никому. Никому не говори! — быстро, почти лихорадочно.

Отстраняется и бросает с показной небрежностью, всё ещё ни на кого не глядя:

— До осени.

После чего шустро скрывается за какой-то дверкой.

Вот всё-таки у Фелиса все эти подачки выходили ловчей, изящней как-то. И он бы не опустился до просьб не рассказывать.

Да нет, Фелис, скорей всего, просто знает, что Энис и так не стал бы.

Уже развернув платок, Энис замечает в углу небольшую дырку с тёмной каймой — прожгли чем-то. Судя по тому, как мама дёргает бровью, оглядев свой, там тоже что-то не так.

Ну и ладно.

— Твой друг, наверное, из тех, кого готовят стать отмеченными? — светски спрашивает мама, когда они отходят подальше. — Он будет жрецом или повелителем бурь? Как его зовут?

— Фиакр. Но он будет менестрелем, как я. Мы учимся вместе.

— Вот как… Что ж, честно говоря, он совсем не похож на отмеченного. — Она небрежно пожимает плечами. — Тогда почему он здесь?

Энис медлит всего секунду.

— Он сын жреца, — говорит наугад.

Про семью Фира Энис никогда не слышал, но это кажется вероятным. Либо, может, он родня кому-то ещё здесь.

— Вот как, — повторяет мама и замолкает.

С середины пустого зала как никогда хорошо видно все статуи покровителей.

Корентин стоит вполоборота, подняв руку к небу так, будто хочет схватить что-то — молнию, облако, ветер. Или будто полководец, который вот-вот пошлёт войско в бой — Энис видел такого на картине в библиотеке. Фирмин рассказывал про него что-то, но Энис тогда ещё не слишком хорошо понимал, а переспрашивать постеснялся. У того полководца, кстати, были так же грозно сдвинуты брови, и он тоже выглядел очень крепким.

Не хотел бы Энис стоять прямо под взглядом этой статуи. Неуютно, наверное.

Амарейнт словно замерла посреди какого-то танца — чуть изогнувшаяся, с приподнятой ногой, по которой от пальцев до самых бёдер вьются лозой узоры. Разрезанная по бокам юбка открывает их взгляду, а наброшенная на одно плечо ткань позволяет увидеть знаки на левой стороне груди.

Пятеро — единственные люди, кто имел задатки двух сил одновременно. И у каждого из них помимо знаков своих стран есть также вязь на груди — там, где у всех жрецов. Говорят, Творец сделал так, чтоб они, первые отмеченные, смогли поделиться даром с другими людьми, за которых просили. Пятеро вернулись в страны, из которых пришли, и стали искать тех, в ком тоже могла бы пробудиться частичка божественной силы. А потом те построили храмы. И принялись заклинать бури в Темпете и Оре, повелевать землёй и травой в Сол, исцелять людей в Тарис и Гверс. Говорят, Темпете и Ора — тогда ещё одна страна — до того страдали от затяжных ливней и страшных ураганов, в Сол едва-едва добывали еду на непригодной земле, а в Тарис и Гверс — тоже в то время единых — бушевал мор. В скалистой Северной Райсории, кажется, часто случались землетрясения, поэтому ей Творец дал силу одной лишь волей удерживать камни и другие предметы. Почему Южной Райсории дали власть над людскими умами — Энис не помнит. Может быть, дело в войнах? В любом случае, от них это точно не спасло.

Сейчас место райсорийских близнецов в храме пустует, остались лишь постаменты. Энис смутно помнит статуи по тарисским храмам. Как же они стояли? Кажется, Велория поднимал руки, словно удерживая что-то; они были обнажены и до самых плеч покрыты кружевом позолоты. Арребия стояла просто и с улыбкой смотрела вниз, на прихожан, а её знаки напоминали ошейник. А ещё Энис поначалу путал, кто из них девушка. Они ведь и вправду очень похожи, миниатюрные и тощие.

Мимо всех других покровителей мама проходит к Зоэ. Рядом с Амарейнт, выглядящей совсем зрелой, Зоэ кажется почти девочкой, тонкой, но, в отличие от Арребии, высокой. Маленькую грудь стягивает лента, из-под которой расползлись по всему торсу знаки. Руки Зоэ чуть приподняты, словно она хочет положить их на плечи кого-то, стоящего перед ней на коленях. И она кажется… печальной.

Почему-то становится тепло и грустно.

Энис смотрит на мамино худое лицо — сухая кожа обтягивает острые скулы, у глаз проступают морщинки и тёмные круги, — на запястья, такие же по-птичьи тонкие, как у Зоэ. Заглядывает в глаза Зоэ, полуприкрытые, слепые глаза статуи, и мысленно просит, чтоб мама никогда-никогда не болела, никогда… не умирала. И папа тоже.

Говорят, Пятеро не погибли, а так и остались беречь земли, ради которых когда-то не побоялись пойти к Творцу. Мама с папой больше не на земле Зоэ, но Энис надеется, что она всё равно за ними присмотрит. Ведь не зря же в храмах и Тарис, и Темпете ставят статуи сразу всех покровителей. Ну, почти всех.

Покопавшись в поясной сумке, мама достаёт мягкую на вид лепёшку, отламывает ломоть и кладёт в чашу для подношений. Зоэ когда-то была человеком — наверное, не побрезгует хлебом.

А что Энис может подарить ей? Он тоже просил, будет честно, если и он оставит что-то. Только у него ничего нет…

Встрепенувшись, Энис принимается рыться в сумке. Случайно задевает цитру, и по залу, троясь эхом, коротко рассыпается звон струн. Наконец Энис выуживает яблоко, маленькое и сморщенное, из тех, что хранились в подвале. Кладёт в полупустую чашу. Вообще-то он хотел отдать яблоко маме. Но так лучше, пускай Зоэ его получит и сбережёт маму от болезней.

Некстати вспоминается, что, когда Энис просил у Творца немного удачи, его толкнули в сугроб, отобрали серёжки и вообще весь день потом пошёл наперекосяк. Но это, наверное, потому что тушь была плохая. Фирмин же говорил. А ещё Энис тогда ничего взамен не давал. Как-то так получается, что всё гораздо лучше работает, если что-то даёшь взамен.

— Вам в пансионе дали яблок в дорогу?

— Нет, это… друг подарил.

Ну да, пускай на лето все они будут его хорошими друзьями. Такими же хорошими, как Фирмин.

— Тот мальчик, сын жреца?

— Другой друг. Его зовут Фелис, и он… младший сын одного знатного человека.

А может, и не младший. И вообще он бастард, но какая разница?

— Ты обживаешься связями, — с улыбкой говорит мама, гладя по голове, и Энис не может понять, шутит она или нет.

— Да. Он очень… рассудительный, а ещё хорошо играет на флейте. И ему постоянно везёт. Однажды мы на спор бросали тер, и ему трижды подряд выпала молния. А этот тер он же и нашёл, в пироге попался, представляешь? Фелис шутил, что чуть не сломал зуб.

Всё это Энис действительно видел и слышал. Издали.

— Фелис дал мне яблоко, а ещё проводил до площади и следил, чтоб меня не задавили — он очень добрый.

Добрее некуда.

— А ещё я дружу с Фирмином. Он племянник одного из учителей и с четырёх лет играет на скрипке. Как я на цитре, да, но он немножко старше, и играет гораздо лучше. Наверное, когда-нибудь станет придворным музыкантом! Ну, то есть, мы оба станем. И Фелис, наверное. А ещё Фирмин так много читает и всё время рассказывает мне всякие интересные истории… А ещё я дружу с Матео, он сын купца. И очень вспыльчивый, но всё равно хороший.

Наверняка ведь. Просто если б Матео правда стал дружить с Энисом, то его непременно бы затравили — и так есть с чего. Поэтому Матео чаще просто его не замечает и отлично живёт в компании Фелиса и старших. И это справедливо — Энис бы, пожалуй, так же себя вёл, если б они поменялись местами. Ну а плохого Матео ему ничего не делал. В отличие от того же Фиакра, который очень уж хочет выслужиться перед Арно.

Но в том замечательном мире, про который Энис рассказывает маме, вообще не будет Арно. И Дами. И Корина. А тот добрый старший, как его там, — будет, пускай. С ним Энис на самом деле просто почти не пересекается. В общем-то, старшим вообще редко есть дело до малолеток.

Про всех них Энис говорит так вдохновенно, что даже сам себе ненадолго верит. Какие у него замечательные друзья!

Может, только зря он вот так разом всё это вываливает. Но маму его болтовня, кажется, успокаивает.

— Похоже, ты в хорошей компании.

Она тянет руку, будто хочет приобнять, прижать к себе. Но только неловко касается платка на плече. Наверное, вспомнила про ту жрицу, Моник.

— Я переживала, — говорит тихо.

Энис хочет обнять маму сам, но она уже оборачивается к выходу.

— Пойдём, побудем ещё где-нибудь.

Они возвращают платки Моник, и та, небрежно кивнув, снова прячет их куда-то под стол.

На улице за это время стало ещё жарче, а может, так только кажется на фоне прохлады храма. Даже немного жаль уходить — где теперь они переждут? Но и топтаться под взглядом Моник — и, может быть, Фира — не хочется, конечно.

Прежде чем спуститься по ступеням, мама вновь оглядывает площадь, наверное, решая, куда идти.

Жаль, Энис совсем не знает города и не может помочь ей. Он, пожалуй, даже не нашёл бы постоялый двор, где они ночевали осенью.

— Думаю, не стоит нам уходить далеко, — не очень уверенно говорит мама, глядя на расходящиеся вокруг улицы.

В них легко потеряться — это Энис уже хорошо знает.

— Давай пройдёмся по рынку. Может, увидим что-нибудь для тебя — ты ведь, наверное, уже изо всего вырос.

Энис осторожно пожимает плечами. Стоит ли, вообще-то, покупать ему что-то, чтоб только походить в этом летом? В пансионе всё равно носят лишь то, что выдали.

— А если нет — просто найдём Перрина, — вздыхает мама.

— Это кто?

— Он повезёт нас домой.

Энис кивает.

Суматошная толпа принимает их в себя и как-то сразу наваливается со всех сторон шумом. Энис судорожно стискивает мамину ладонь, чтоб люди случайно не снесли его прочь, маленького и незаметного.

— Когда я впервые пошла на рынок — в том городе, который ты, наверное, и не помнишь, — мне хотелось убежать, едва я прошла один ряд, — вдруг признаётся мама.

Энис поднимает голову, чтоб увидеть мягкую усмешку.

— Потому что шумно и много народу? — спрашивает. — Я не их боюсь, я потеряться боюсь.

На папиных выступлениях тоже всегда было людно. Правда, за последнее время Энис как будто немного отвык от всего этого.

Мама улыбается и ничего больше не говорит. И становится жаль, что Энис встрял — может, она бы ещё что-то рассказала. Чего, вот, он?

От пестрящих всякой всячиной лотков разбегаются глаза. По одну сторону завлекательно разбрелись по столу резные игрушки, крашенные синим узором по светлому дереву. Энис быстро отворачивается. Вряд ли дёшево стоят.

По другую весело бликуют на солнце нитки самодельных бус. Мама как-то назвала их безвкусицей и сказала, что лучше вовсе не носить украшений, чем надевать такие. Это она с папой тогда ссорилась, не из-за бус, из-за чего-то ещё, но они, подаренные накануне, пришлись к слову.

У палатки с одеждой они притормаживают. Мама, хмурясь, осторожно перебирает лежащие на прилавке тряпки. Торговка смотрит цепко и без приязни. Но всё-таки говорит вполовину от обычного напора:

— Помочь чего?

Мама дёргает плечом. Ей не нравится ярмарочная навязчивость.

— Я посмотрю.

— Смотри, — крякает торговка, пожимает плечами. — За смотр денег не беру.

Но продолжает с подозрением переводить взгляд с рук мамы на Энисовы.

Чтоб меньше беспокоить, он отходит на пару шагов. К тому же, смотреть с мамой одежду Энису совсем не интересно, а на соседнем столе, в большой стеклянной — надо же! — банке с дырявой крышкой, лупят глаза лягушки. Энис впервые видит, чтоб кто-то ими торговал. Хоть и слышал, что в Темпете, вроде как, из них готовят какое-то местное блюдо.

Подняв глаза, Энис встречается взглядом с торговцем. Крепкий мужчина, больше похожий на воина, смотрит спокойно, только как будто бы с интересом. Примерно как сам Энис на лягушек. Может, ему в диковинку видеть чужестранца? Хотя на ярмарках бывают разные люди, даже сейчас Энис уже приметил несколько тёмных голов.

Может быть, этот мужчина совсем недавно торговать начал. Совсем не похож на купца. Тем более, продающего что-то такое забавное.

Энис почему-то представляет, как торговец прыгает по берегу какого-нибудь озера, ловя лягушек. Сосредоточенно так.

Приходится быстро прикрыть рот ладонью, якобы почёсывая нос, чтоб спрятать неуместную улыбку. Энис утыкается взглядом обратно в банку. Лягушки чуть отличаются цветом, и от дыхания у них смешно надувается горло.

Кто-то подходит к прилавку слева, недолго топчется, цокает языком.

— Скажи-ка, друг, а жабы у тебя есть? — со странным весельем спрашивает наконец.

Энис посматривает украдкой — покупатель сам немного похож на лягушку, тощий, кривящий в усмешке широкий рот.

— Есть и жабы, — равнодушно откликается торговец.

— А большие есть?

— Насколько большие?

— Ну… кило так на шестьдесят.

Энис, забыв таиться, удивлённо поднимает глаза. Да этот мужчина явно забавляется! Это ведь байка. Энис давным-давно ещё спросил у Фирмина — на самом деле нет в Темпете никаких гигантских жаб.

Интересно, что скажет торговец? Разозлится?

Тот смотрит на шутника оценивающе.

— Может, и такие есть.

Что же он, решил поддержать игру?

— Мне бы, знаешь, такую с пятнышком. Вот тут. — Мужчина легко хлопает себя по груди слева. — Хоть одну. Только смирную, чтоб не упрыгала.

Торговец опять долго смотрит с прищуром, прежде чем ответить.

— А ты следи за ней лучше, тогда не упрыгает, — хмыкает наконец.

— Да я во все глаза! Только больно порой они брыкливые. У меня нет времени на брыкливую.

Торговец снова хмыкает и пожимает плечами.

— Если торопишься, то сейчас нет для тебя ничего. С пятнышком всем нужны, не напасёшься. У меня только… — он криво усмехается, — с полосочкой. На спине.

— Эти не нужны. — Покупатель мотает головой и снова цокает языком.

Вдруг оборачивается к Энису.

— А ты чего замер, малой? Тоже хочешь посмотреть на больших жаб?

Энис, конечно, хотел бы, но в улыбке мужчины что-то… недоброе такое, хищное. И вообще чувство, что вовсе они не про жаб говорят. Словно играют в какую-то игру, где нельзя называть всё своими именами. Энис, пожалуй, не хочет узнавать, что это за игра.

Он испуганно отступает.

— Пойдём. — Мама вдруг дёргает за руку. — Посмотрим ещё.

И быстрым — насколько это возможно в толпе — шагом идёт дальше. Энис с облегчением семенит следом.

Они останавливаются ещё у пары палаток, но всякий раз маме что-то не нравится — скорей всего, цена — и, лишь больше раздражаясь, она тянет Эниса дальше несолоно хлебавши.

Откуда-то густо тянет жареными пирожками. В животе урчит, почти неслышно в общем гомоне. Энис сглатывает слюну и невольно вспоминает оставленное в храме яблоко. Впрочем, от яблока проку мало, а вот у мамы зато есть, кажется, ещё половина лепёшки. И ещё очень здорово было бы чего-нибудь попить. Как, всё-таки, жарко! В толпе ещё душней, а с запахом сдобы мешается кислый потный дух. Голову печёт. Хорошо, наверное, тем, у кого волосы светлые.

Наконец мама тормозит, почему-то, у развала глиняных мисок. Среди утвари затесалась чудесным образом светлая кукла, довольно красивая, но с едва заметной трещинкой через лицо, а ещё с отлупившейся на левом глазу краской — наверное, случайно покоцали в дороге. Убрали бы её, что ли. Кто такую возьмёт, пусть даже по уценке? Разве только кто-то, у кого совсем плохо с деньгами — но к чему тогда кукла? И стоит почти у самого края, так совсем разбиться недолго.

Грустная кукла, в общем, какая-то совсем не ярмарочная.

Энис отворачивается. Лягушки, несмотря на странных людей с ними, ему понравились гораздо больше, и ещё те резные в синюю полоску кошки, эх, хорошие были кошки…

Мама окликает, и Энис, встрепенувшись, поднимает голову. Разговор с продавцом мисок и битой куклы он совсем не слушал, а это, похоже, и оказался тот самый Перрин. Он крепко сбит и кажется очень высоким — выше мамы на полголовы. И ещё бросаются в глаза светлые, ужасно выцветшие волосы. Мельком мазнув по Энису взглядом, Перрин небрежно кивает маме. Та тянет Эниса куда-то за прилавок, стараясь ничего не задеть ненароком.

Они устраиваются в спасительном теньке у ящиков. Галдёж ярмарки всё ещё обступает со всех сторон, но в то же время как будто проходит мимо, и Энис чувствует себя на маленьком островке посреди бурлящей реки. Здесь спокойно и можно без стеснения глазеть на проходящих мимо людей.

Мама больше не хочет никуда идти, и остаток времени они так и сидят, негромко переговариваясь и доедая взятый в дорогу скромный обед. Но это даже хорошо — когда нет нужды смотреть по сторонам, Энис не так отвлекается и может ловчее отбивать мячики неудобных вопросов. Как ему в пансионе? Не сложно ли учиться? Не обижают ли его? У Эниса было много времени, так что его ответы — больше подготовленное выступление, чем экспромт. Нужно только правильно сыграть его, осторожно вывести полуправду, уверенно выдержать тон лжи, когда возможно — отвечать правдиво. И главное — нигде не запутаться, чтоб концы сходились с концами и всё шло гладко, без запинки. Такая музыка, честно говоря, Энису ближе и даётся лучше, чем та, которую создают его неловкие пальцы. Но всё-таки хорошо, что у мамы нет музыкального слуха.

Вот и сейчас она беззаветно верит, и из её черт понемногу вымывает тревогу, вдруг появляющуюся на новых случайных вопросах.

Энис знает: она задаёт их, потому что боится. Но на самом деле хочет услышать именно то, что он говорит. Поэтому не пытается ловить на нечаянных промахах.

Хорошо. Пусть мама не волнуется о нём.

После полудня рынок понемногу пустеет. Перрин вместе с помощником — пареньком раза в два старше Эниса, наверное, сыном или племянником — принимаются собирать товар.

— Давайте я помогу, — неловко вскидывается мама.

Вряд ли это хорошая идея.

— Не надо, Эжени. — Перрин спокойно качает головой. — Мы сами. Ты лучше, знаешь, что? Смотай-ка ту тряпку.

Даже мелкая помощь у мамы выходит какой-то заполошной, но Перрин, кажется, смотрит на это со снисхождением.

Энис, пока они суетятся, просто топчется, стараясь не очень путаться под ногами, хотя это трудно даётся на таком крохотном пятачке. Он порывается выйти в проход, но по рядам уже то и дело тяжело прокатываются телеги. В одном из проходящих людей Энису вдруг мерещится торговец жабами, и отчего-то он спешит отступить в тень.

Из города выезжают в совсем невыносимый зной. Среди ящиков с аккуратно переложенным тряпьём товаром сидеть не слишком удобно, но, в любом случае, это лучше, чем если б пришлось топать пешком.

— Так что, ты, кажется, на чём-то играешь? — небрежно спрашивает помощник Перрина, когда они проезжают уже порядочно.

В его голосе безошибочно угадываются те особые нотки, когда кто-нибудь напоказ старается быть взрослей и уверенней.

Энис пожимает плечами. Так жарко, что не очень-то хочется разговаривать. А может, просто слишком много сложных бесед уже было сегодня.

— На цитре, — сразу подхватывает мама вместо него. — И в последнее время осваивает лиру.

Она говорит тем тоном, что больше пришёлся бы к месту на какой-нибудь встрече за ужином, а не в телеге на пыльной дороге.

— А… может он что-нибудь, ну, сыграть? — Об маму показная уверенность почему-то разбивается.

Играть вот совсем не охота. Энис не уверен, что сможет потом так же ладно уложить цитру в сумку, да и вообще… Он целый год играл то на одном, то на другом, а как приедет — придётся держать экзамен перед папой, так нельзя ли отстать от Эниса ненадолго?

— Конечно, может. Правда, Энис?

Он с тоской переводит взгляд с придорожных кустов на маму. Она, наверное, хочет показать всем, какой у неё замечательный и талантливый сын. Энис и рад бы правда таким быть, но…

Он сдерживает вздох и медленно развязывает тесёмки сумки.

За прошедший год он играл на цитре гораздо меньше, чем за любой другой, хоть и очень старался выкраивать на неё время. Но вряд ли Перрин или этот парень так хорошо смыслят в музыке, так что должно выйти по меньшей мере сносно.

Всё равно как рассказывать маме про свою прекрасную жизнь в пансионе.

Из всех знакомых песен Энис в который раз выбирает «Сердце бури» — чисто темпетскую, но почему-то полюбившуюся. Он не может вспомнить, о чём там поётся, только две строчки, по привычке коряво переведённые на тарисский в уме и потерявшие рифму: «Я в сердце бури. Внутри я спокойный и сильный».

Чем эта песня Энису так понравилась — он и сам не знает. Она вся пропитана свойственным темпетским мотивам быстрым напором, довольно сложная и не походит на другие, любимые ещё по Тарис. Но Энис замечал за собой, что часто переходит на неё, задумавшись или не зная, что играть.

Сейчас «Сердце бури» даётся ему без труда. Помощник Перрина — спросить, что ли, как его имя? — пристукивает ногой в такт.

После Энис наигрывает пару тарисских баллад, неловко импровизируя там, где не помнит нот, в надежде порадовать маму. Но вместо этого её взгляд становится рассеянным и далёким, и Энис снова чувствует себя виноватым. Весёлая темпетская песенка не спасает положения. Зато очень нравится пареньку, так что тот даже пускается мычать про себя слова. Выходит довольно фальшиво.

Энис развлекает его большую часть дороги, неимоверно долгой, по ощущениям, хотя на деле их городок находится не настолько далеко. Солнце ещё не клонится за верхушки деревьев, когда они приезжают.

Энис неловко спрыгивает с телеги, когда та тормозит перед их домом — одним из самых высоких в округе, целых три этажа, но, увы, принадлежащим им всего на одну комнату. Забавно, но она, совсем как Энис хотел когда-то, правда похожа на ту, что они покинули в Тарис. Только помельче.

Он быстро находит глазами нужное окошко. К сожалению, в нём виднеются лишь светло-серые, выгоревшие шторы.

Перрин отчего-то спускается наземь тоже и помогает слезть маме, хотя не то чтоб она не справилась бы сама. Да и тяжёлого у них ничего нет. Они негромко переговариваются — Энис нетерпеливо переминается с ноги на ногу и не слушает, — после чего Перрин принимается шарить в одном из ближайших ящиков. Достаёт на свет куклу, ту самую, битую, и почему-то протягивает Энису.

— Держи.

Он растерянно принимает, не совсем понимая — его просят подержать, чтоб не мешала?

— Не нужно! — поспешно и неловко восклицает мама. — Ну зачем?

Перрин коротко качает головой.

— Всё равно битая. Куда я её? Девки вот-вот выскочат замуж, а этому лбу, — он кивает на помощника, наверное, всё-таки сына, — тем более не нужна.

— Но…

— Пускай возьмёт. Хоть какой-то прок.

Энис смотрит на Перрина с недоумением и лёгкой обидой — он его, что ли, за девчонку держит? Зачем ему кукла? Ох, сколько шуток было бы, если б только кто-нибудь в пансионе узнал! Будто мало ему. Хорошо, там нет никого из их городка.

Перрин, не слушая возражений, отходит обратно, легко забирается на своё место. Энис глупо семенит следом в попытке вернуть подарок, но не успевает. Да Перрин, наверное, и не взял бы. Когда телега трогается, Энис так и остаётся с надколотой куклой в руках.

Что с ней делать?

Когда Энис вновь поднимает голову, в их оконце уже темнеет силуэт папы. Мысли о кукле становятся совсем не важны. Энис подпрыгивает на месте и радостно машет свободной рукой. Папа, помедлив, тоже приветственно поднимает ладонь и скрывается за шторой.

На фоне лестниц пансиона домашняя, при всей неказистости, кажется чуть ли не идеальной — крепкая и добротная, с невысокими ступенями, так и ложащимися под ноги. Энис пролетает по ним в разы быстрей мамы, толкает дверь и вваливается в комнату.

Хочется скорей сбросить сумку, подбежать к папе, обнять. В сумке цитра, и ой как Энису прилетит, если он её вот так вот кинет. А в руках кукла. Куда деть куклу? Энис в замешательстве оглядывается.

— Что там у тебя? — спрашивает папа, кажется, чуть раздражённо.

Может, обижается, что Энис мешкает?

— Так, ничего, — отмахивается он и быстро ставит куклу на пол в углу, пристраивает сумку рядом.

Произносить вслух, что ему подарили, кажется неловким. Что, если папа будет смеяться?

Он стоит против света, и, лишь приблизившись, Энис замечает разбитую губу, ссадину на скуле. Растерянно смотрит на них и не решается спрашивать.

Интересно, поэтому папа не поехал с мамой? Или это она запретила ему, побоявшись, что будет как в прошлый раз?

Энис порывисто обнимает его, но замечает, как папа болезненно морщится, и тут же отпускает.

— Что-то случилось? — всё-таки не выдерживает, хотя, в общем, догадывается, что. — Что у тебя болит? Тебя смотрел доктор?

Как-то в четыре, кажется, года Энис навернулся, играя с ребятами на улице, и умудрился сломать руку. Он почти ничего об этом не помнит кроме того, что было ужасно больно — а потом вдруг перестало, и вот это «перестало» почему-то было удивительно прекрасным чувством. Тогда родители изрядно потратились на услуги отмеченного. Энис путано может припомнить какую-то сухощавую, в годах женщину. У неё были тёплые руки. И ещё пахло чаем с ромашкой. Кажется, тогда Энис впервые подумал, как здорово было бы, если б у него тоже были знаки. Но через год на общей проверке никаких задатков не нашли.

Очень жаль.

Если б они были, через два года Энис уже смог бы лечить все папины ссадины, мамин кашель зимой и ещё свои дурацкие синяки. А ещё не пришлось бы жить в пансионе. Правда, кажется, всех малолетних отмеченных забирают в храм, где придётся торчать аж до совершеннолетия, но родителям зато дают откуп. А ещё никто не стал бы обижать их, наверное, будь Энис отмеченным.

У него нет знаков. Поэтому он не может помочь папе. И у них нет больше денег на то, чтоб обратиться к отмеченному — здесь, в Темпете, это стоит куда дороже. Всех лекарей зазывают из Тарис, а кто поедет в другую страну, если оно того не стоит? Разве только те, кто не может оставаться в своей, вот как папа.

— Всё хорошо, — коротко и немного ворчливо, явно желая закрыть тему, отвечает он.

Небрежно треплет по голове, как глупого щенка.

Шаги мамы наконец достигают вершины лестницы, снова скрипит дверь, закрываясь.

— Как доехали? — спрашивает папа больше у мамы, чем у Эниса.

Она пожимает плечами, проходя мимо.

— Зной страшный, а ведь только начало лета.

Отчего-то неуютно, как посреди поля перед грозой, хотя Энис пока не видит никаких её явных предвестий.

Может быть, ему просто кажется. Сегодня весь день какой-то… немного странный, вот и кажется. Мама устала с дороги, а папе больно, и нет никакой грозы.

Перед папой приходится повторить выступление заново: про серёжки и всё остальное. Набор вопросов теперь немного другой. Энис старается следовать прежним версиям, хоть мама и ушла на кухню. Вдруг они станут обсуждать между собой потом? Воображаемой дружбе с воображаемым аристократом Фелисом папа, в отличие от мамы, не радуется. Ворчит, как обычно, что от подобных связей одни проблемы и уж лучше держаться подальше. Если б мама не вышла, они, возможно, опять бы поцапались.

После спешного отъезда из Тарис папа любит сетовать на аристократов и их непостоянное расположение. Гораздо лучше, говорит, играть для народа. Мама говорит, его игра для народа их вовсе не кормит, а ещё то и дело приносит тумаки. И игрой для народа не похвастаешь в приличном обществе. Дальше они обычно ещё много всего говорят, и папа стойко держится своего. Но Энис помнит ту затаённую гордость, с какой он рассказывал о выступлениях во дворцах Тарис. Иногда он говорил и о Райсории, но мало. Кажется, там у него складывалось хуже. В Райсории цитристов куда больше, чем в Тарис или Темпете.

Да, будь тут мама, усталая с дороги, раздражённая рыночной суетой и расстроенная песнями, которые играл Энис, она, наверное, вступила бы в спор. И это была бы та гроза, которую Энис предчувствовал. Но она обошла стороной.

Вот и отлично.

Папа расспрашивает не так долго и тщательно, и очень скоро они приходят наконец к тому, что Энис так оттягивал: игре на цитре. Он нарочно медлит, копаясь в сумке, в надежде выиграть время ещё и ужином, который мама вот-вот должна принести. Не хочется играть для папы сегодня. Лучше завтра, на свежую голову. Пока все рады, что он приехал, и всё так хорошо, а потом, потом папа наверняка останется им недоволен…

— Ну что ты там копаешься?

— Я сейчас, сейчас!

Папа подходит ближе, то ли чтоб поторопить, то ли просто слоняясь по комнате. Наклоняется к кукле, потерявшей убежище из брошенной сумки, поднимает и вертит в руках. Энис невольно напрягается, ожидая колкостей, и оттого возится ещё медленней, хоть цитра после игры в телеге и лежит почти на самом верху. Энис нарочно сделал мудрёный узел из шнурков. Подсмотрел его в какой-то книжке Фирмина про мореплавателей и выучил, просто из любопытства и ещё немного надеясь, что так никто не сможет залезть в его вещи. Впрочем, с Арно и его прихлебателей сталось бы просто вспороть сумку чем-нибудь.

Наконец — очень удачно на взгляд Эниса — входит мама с тарелками. От каши в них подозрительно пахнет горелым, но Энис пока утешает себя, что этот запах приелся на общей кухне — только и всего.

— А что же, у Перрина не было целой куклы? Или пожалел? Практично: вроде как подарок, а вроде как и от хозяйства не убудет.

— Прекрати. — Мама, не оборачиваясь, ставит тарелки на стол. — Он вообще не обязан был что-то дарить. Отдал, потому что не нужно — ну и пусть.

Нет, всё-таки не показалось. Всё-таки, хоть Энис и не видел маму с папой без малого год, чутьё у него всё ещё работает отлично. Попал домой посередь затяжной, многодневной ссоры — вот ведь повезло.

— Удивительно это от тебя слышать. Хорошо помню, как ты раньше чуралась вещей с чужого плеча.

— Не сравнивай! И раньше мой муж был в состоянии купить новые!

— Куда же делся этот славный малый?

Энис невольно пятится. Если встрянет — кто-то из них накричит на него, а другой использует это как повод сильней обвинить. Если б не близость ужина, Энис попытался бы незаметно уйти, но сейчас это так себе выход.

И зачем он только тянул? Взялся б сразу за цитру — и папа забыл бы про куклу! Почему Энис вечно делает всё не так?

— …Интересно, ты правда думаешь, что все эти его подарки — просто так?

— Окстись, он только недавно похоронил жену! В чём ты его подозреваешь?

— Похоронил — теперь свободен.

— Так ты будешь думать, если вдруг я умру? Сразу примешься искать новую? Ищи среди бродяжек, чтоб была рада любому углу и куску хлеба!

— Я не такой дурак, чтоб лезть в эту петлю второй раз.

— Лучше б ты думал так, когда вновь решаешь с кем-нибудь сцепиться!

Спина упирается в стену — пятиться больше некуда. Но почему-то это немного успокаивает. Чувствуя лопатками медленно согревающиеся доски, Энис чуть больше ощущает, что он есть. Хоть мама с папой вечно спорят так, будто его нет рядом. Будто он исчезает вдруг.

Это противоречие: желание уйти подальше, чтоб не попасть под горячую руку, и одновременно желание быть хоть немного замеченным, — сбивает с толку и почему-то окончательно выматывает. Теперь Энис самого себя чувствует тем самым мешком, из которого высыпался песок.

Только когда во рту появляется противный привкус, Энис понимает, что снова кусает губы.

Он не хочет смотреть на искажённые злостью лица — у мамы оно наверняка с оттенком оскорблённой гордости, у папы — насмешки, — поэтому бездумно пялится на куклу в папиных руках. На какой-то крохотный момент кажется, что сейчас он бросит её об пол. Энис не вслушивается, что папа говорит при этом, только невольно задерживает дыхание в предчувствии звона и делает шаг вбок, чтоб не долетели осколки. Но вместо это папа небрежно и порывисто, будто с силой, ставит её на полку, немного косую и, сказать прямо, держащуюся на честном слове. Видимо, кукла мешала ему гневно махать руками.

Энис выдыхает.

Хотя, может, к лучшему было бы, если б эта злополучная кукла разбилась.

Зря он так подумал.

Старая деревяшка почти виновато хрустит, когда папа задевает её, и теряет последние силы. Маленькая вазочка с засохшим букетом цветов, старый подсвечник, мешочек сушёных трав и что-то ещё — всё мешается на полу в осколках. Папа отпрыгивает рассерженной шипящей кошкой, мама вскрикивает. На несколько мгновений воцаряется тишина.

— Я говорила, я говорила тебе приладить как следует эту дурацкую полку! Неужели так сложно? Неужели хотя бы это нельзя сделать нормально? — В крике мамин голос становится выше.

Энис тихонько садится на пол в углу, обняв сумку. У ног лежит кусочек кукольной головы. В капельке фиолетовой краски почему-то мерещится усталость и разочарование.

Всё ещё сильно пахнет горелой кашей, и Энис едва слышно вздыхает. Мама собирает осколки, не переставая браниться, и отгоняет пытающегося ей помочь папу. Сунуться тоже? Когда в прошлый раз Энис решил убрать разбитую тарелку, мама принялась причитать, чтоб папа немедленно вынес его из комнаты, пока Энис не порезал ноги. Хотя что ему будет? Он прекрасно видит осколки. А мама вечно режет пальцы.

Энис сжимает кулаки и запрокидывает голову, смотрит на потолок с разводами.

Раз у него нет знаков — с этим ничего не поделать. Придётся работать с тем, что есть — доставшимся кусочком папиных способностей к музыке. Фирмин порой говорит о том, какие пер-спек-ти-вы может открыть пансион, говорит, что некоторые из них, возможно, попадут во дворец или займут другие тёплые места под крылом знати. Если Энис постарается, сможет ли он обеспечить маме с папой хорошую жизнь? Где папе не придётся прилаживать полки, а маме — торговаться за плохонькую рубашку.

Во всяком случае, он должен попробовать.

Когда Энис засыпает — много позже, уже после каши и попыток разрушить напряжённое молчание в комнате — ему снится, что он бежит по лесу. Позади, нагоняя, хищно скалится широким ртом худой мужчина с ярмарки. Под ногами топко хлюпает, а каждый шаг выходит пружинистым и длинным. И, заглянув случайно в зеленоватую лужу среди поросших травой кочек, Энис вместо своего отражения видит в человечий рост жабу с пятнышком на груди.