Глаза урагана. Том I. Другая музыка

Глава 3. Один среди многих

Сидя на скамье в тени дерева, Фирмин равнодушно скользит взглядом по проходящим мимо людям. Дети с родителями, иногда — одиночки, разброс от чуть ли не пятилеток до совсем уже юношей и девушек, только пока нескладных. Несут с собой инструменты, чаще — всякие дудочки. Есть те, кто одет побогаче, но в большинстве нетрудно опознать бедняков. Богатые не очень охотно отдают детей в этот пансион, учиться среди кучи «проходимцев», пусть даже графская протекция обещает большие перспективы.

Эту фразу, про протекцию и перспективы, часто говорит учитель.

Фирмин вздыхает.

Сегодня на него вряд ли обратят внимание — слишком много мороки с экзаменом и поступающими.

Кроме того, ему нельзя играть. Учитель боится, что скрипка Фирмина будет слышна в зале и перебьёт выступления. Вообще-то это вряд ли возможно. Но спорить Фирмин не рискует.

Он обводит взглядом окрестности.

Рассматривать пришедших на экзамен — довольно бессмысленное занятие. Их будет сегодня много, но большинство здесь не задержатся. Родители часто переоценивают своих детей, как Фирмин уже заметил. Глупо. Попусту тратят время комиссии. Сегодня, возможно, даже не успеют прослушать всех, экзамен растянется. Фирмину придётся прозябать в безделье ещё дольше.

Он поджимает губы.

Какая-то девчонка ни с того ни с сего пускается плакать, замерев прямо посреди дороги. Ведущий её за руку мужчина бросает недовольный взгляд вниз. Фирмин ждёт, что он прикрикнет на неё, одёрнет. Может, даже даст оплеуху. Некрасивые подвывания раздражают.

Но лицо мужчины разглаживается, он опускается на корточки перед девочкой и что-то негромко говорит. Гладит по голове. Сейчас, когда они на одном уровне, очень заметно сходство в профиль. Наверное, отец.

Фирмин угрюмо отворачивается. Поднимается с места и быстрыми шагами идёт по дорожке к особняку.

Разглядывать людей ужасно скучно. Почему он вообще решил, что это развлечёт его?

На глаза падает русая чёлка. Фирмин раздражённо сдувает её.

Он идёт быстро, чтоб скорей добраться куда-нибудь, где не будет печь солнце. А ещё никто не будет плакать и искать утешений.

Но вскоре приходится сбавить шаг, а затем вовсе остановиться. Не потому, что запыхался, конечно, а только из-за собравшейся у парадных дверей очереди.

Если попытаться пройти тут, Фирмина, наверное, примут за такого же посетителя, как все, и отправят в конец. Кто поверит, что он живёт здесь, если всем прекрасно известно, что пансионеры разъезжаются по домам летом?

Фирмин в лёгком замешательстве трёт переносицу.

Наверное, стоит сделать крюк и зайти с заднего входа. Главное, чтоб следом никто не увязался.

Фирмин снова поджимает губы. Неуверенно разворачивается.

Кто-то в очереди наигрывает на флейте, репетируя, и безбожно фальшивит. Фирмин, не удержавшись, болезненно морщится.

Случайно сталкивается взглядом с каким-то мальчишкой, стоящим чуть поодаль от других и разглядывающим его, кажется, с интересом. Фирмин тоже позволяет себе невежливое любопытство. Темноволосый, с чуть раскосыми чёрными глазами и уже сейчас острыми чертами лица, мальчик выглядит слишком непохожим на всех вокруг. Если поступит — тоже будет белой вороной… Какая неуместная мысль.

— Привет, — неуверенно говорит мальчишка, когда Фирмин уже собирается пойти прочь.

У него довольно приятный голос. Может, мог бы быть хорошим хористом, пока этот голос не сломается, конечно. Но до того ещё далеко — мальчишка, наверное, даже на пару лет младше Фирмина.

— Привет, — неохотно отвечает он.

— Ты тоже… поступаешь, да? — поспешно спрашивает мальчик, видимо, чувствуя, что Фирмин вот-вот уйдёт.

Это звучит забавно. Слышится, как он торопится, но при этом заставляет себя говорить медленнее и чётче. Наверное, из-за акцента.

— Нет, — помедлив, честно признается Фирмин. — Я уже давно здесь.

Мальчишка чуть приподнимает брови, и без того посаженные довольно высоко.

— Мой… дядя тут работает, — зачем-то неловко поясняет Фирмин.

Называть учителя дядей неожиданно непривычно.

— А… — тянет мальчик.

По его лицу Фирмин не очень уверен, что тот понял. Иностранец, наверное. И вот та темноволосая женщина, разговаривающая с кем-то в очереди — должно быть, его мать.

— А ты не можешь мне… — мальчишка поводит в воздухе руками и сводит брови, мучительно вспоминая слово, — подсказать… как начинается «Соннерийская баллада»?

Фирмин скептически приподнимает бровь, как делает порой учитель.

Мальчик, видимо, решает, что его потуги в темпетский не удались, и выглядит на мгновение почти несчастным. Фирмин даже чувствует укол стыда.

— Наиграть… напеть… — всё больше смущаясь, перебирает иностранец. — «Соннерийскую балладу». Я… волнуюсь и… забыл начало.

Фирмин вздыхает. У него, в отличие от собеседника, нет ни музыкального голоса, ни инструмента с собой.

Но от этого лица хоть самому плачь.

— На чём ты играешь? — хмуро спрашивает Фирмин.

— На цитре, — обречённо отвечает мальчик.

Поведит в воздухе пальцами, словно перебирает струны.

Фирмин вновь приподнимает бровь. Он не слышал о таком инструменте. Может, просто чужое название?

— Покажи.

Мальчик покорно тянется к мешку за спиной. С большой осторожностью достаёт инструмент и неуверенно протягивает. Фирмин с минуту разглядывает плоский деревянный корпус неправильной формы, через который тянутся два-три десятка струн, словно поделённых на две группы.

Фирмин снова потирает переносицу.

— Знаешь, что… — задумчиво начинает он.

Мальчишка смотрит с надеждой.

Мысль приходит внезапно, случайным воспоминанием, и Фирмин облегчённо выдыхает.

— А ты только «Соннерийскую балладу» знаешь? — осторожно уточняет он.

Иностранец качает головой.

— Ещё «Балладу о коронованном шуте», «О Гибели героев»… «Песнь о Пяти несущих дар Его»… — он морщится, вспоминая. — Ещё… застольные…

— Застольные не надо, — тут же отмахивается Фирмин. — И «Соннерийскую» лучше не надо. Её граф не любит.

— Почему? Мне сказали, её тут любят все.

— Ну да, она популярная. — Фирмин вздыхает. — Только она про бабку графа, говорят. Ну, ты понимаешь…

Мальчик качает головой. Убирает цитру, видимо, поняв, что Фирмин с ней не сладит.

— Ты её со словами-то слышал?

— Нет.

— Ну, в общем, там есть, за что не любить, — уклончиво заверяет Фирмин.

— А другие?

На лице мальчишки явственно читается интерес.

— Другие можно, — пожимает плечами Фирмин. — Первые две, что ты назвал — это ж просто сказочки.

Ни о каких коронованных шутах, по крайней мере, он точно не читал и не слышал. Разве только в Сол могло быть что-то такое — у них там всё странное. А учитывая, что шут по песне вроде как выходил женщиной — то ли вправду, то ли от огрехов перевода — это вполне сошло б за восшествие на престол их нынешней династии, ха.

Фирмин невольно чуть усмехается. Вспоминает о всё ещё стоящем рядом мальчике и неловко переминается с ноги на ногу.

— У других-то начало помнишь? — спрашивает чуть снисходительно.

Тут же ругает себя: что, если нет? Петь ему?

— Начало помню… — задумчиво отвечает иностранец.

Отводит взгляд и прикусывает губу. Последнее он часто делает, судя по виду.

— Спасибо! — спохватившись, выдаёт мальчишка.

Точнее, он какое-то незнакомое слово говорит, но по звучанию вроде похоже на «спасибо».

И улыбается открыто и совсем без насмешки.

Фирмин снова пожимает плечами — неловко — и всё-таки идёт прочь.

Из очереди опять слышны всхлипы.

Фирмин ускоряет шаг.

Отойдя подальше от скопления людей, сворачивает с главной дорожки. Кто-то из пришлых всё-таки окликает его, но Фирмин решает не обращать внимания и никому ничего больше не объяснять.

Вскоре голоса затихают.

Отсюда ещё видно людей — сад почти пуст и хорошо просматривается. Раньше, когда это место ещё было усадьбой, так было модно. А сейчас просто удобно: всё на ладони, проще следить за пансионерами. Хотя укромные уголки всё равно есть. Фирмин уже всё здесь облазил и точно знает.

Каждый год летом он остаётся единственным ребёнком в этом месте. Поэтому старый особняк открывает ему больше тайн, чем другим. В такое время Фирмину нравится представлять себя не каким-то там временным учеником, а исконным обитателем этого дома. Маленьким аристократом, которому всё это ещё не принадлежит, но скоро будет.

Всего лишь глупые, бессмысленные фантазии, конечно.

Пройдёт несколько лет, и ему, как и другим, предстоит покинуть это место. Но на смену придёт другое, гораздо лучше. То, о котором рассказывал учитель. С огромными бальными залами в благородных тонах темпетского флага — глубокого синего, белого и серебристо-серого. С блюдами от лучших поваров страны и с людьми, чья похвала может считаться высшей оценкой. Выше только Творец, но он редко снисходит даже до самых талантливых своих чад.

Фирмин останавливается, представляя себя в этих залах и среди этих людей. Воображая, как все они будут слушать его игру. И после неё не посмеют заикнуться о его происхождении.

А учитель будет им гордиться.

Фирмин подставляет лицо солнечным лучам, прикрывает глаза на несколько мгновений и глубоко вдыхает, почти ощущая вместо каких-то цветов запах дорогих духов и — почему-то — пыли на бархатных портьерах.

Потом встряхивает головой и спешит дальше по дорожке.

Окрылённости хватает только до угла дома, а затем Фирмин снова жалеет, что приходится огибать его.

Вообще-то можно было бы просто остаться где-нибудь в саду. Разглядывать жуков, вспоминая умные названия из книг. Нет, ещё лучше было бы пойти читать эти самые книги, но библиотека закрыта сейчас. И смотреть на букашек тоже нет настроения.

А ещё становится жарко. Лето на исходе, а всё печёт… Между прочим, граф мог бы приказать кому-нибудь сделать тучи и прохладный ветер, чтоб в очереди никто не грохнулся в обморок. Наверняка же при нём есть пара-тройка отмеченных. При всех вельможах они есть.

Если б у Фирмина были знаки, ему было бы гораздо проще пробиться в жизни. Впрочем, Творец дал ему нечто не хуже: настоящий талант к музыке.

Об этом говорил учитель, когда представлял Фирмина кому-то из своих знакомых.

Ещё бы: ведь он играет на скрипке лет с четырёх и сейчас лучший в своём потоке, а может, и не только в нём. Так все говорят!

По дороге к задним дверям Фирмин несколько раз сталкивается с работниками. Они скользят равнодушным взглядом или вовсе не обращают внимания. Только один раз кто-то окликает его, издали приняв за чужака. Но затем бросает что-то вроде: «А, это ты», — и теряет интерес.

Фирмин проскальзывает через неприметную дверь в прохладные коридоры особняка. Внутри тот гораздо проще, чем выглядит снаружи. Когда-то пансион был летней резиденцией графа. Наверняка дом выглядел куда роскошней тогда. Но, когда граф решил выделить его под школу для бедняков, большую часть вещей быстренько вывезли, а из оставшегося многое поистрепалось не без помощи пансионеров. Фирмину не довелось застать лучших дней этого места. Хоть пансион и существует пока всего около десятка лет, родился Фирмин всё же позже. Да и оказался на попечении учителя не сразу.

Порой Фирмину немного жаль это здание. Если б он сам был домом — глупая мысль, конечно — ему бы не понравилось, что из богатой усадьбы его превратили почти что в приют для нескольких десятков шумных и дурно воспитанных детей.

Фирмин оглядывается по сторонам — нет ли кого? — и, следуя секундному порыву, осторожно гладит поцарапанный подоконник.

Интересно, граф, приезжая, проверяет сохранность дома? Не жалко ли ему?

Фирмин вздыхает и поспешно идёт прочь, больше не останавливая взгляд на обстановке.

Здорово было бы, если б у него в комнате была отложена про запас хоть одна книга. Но библиотекарь не разрешает выносить их, боится за сохранность, хоть Фирмин не оставляет надежды уговорить его. Впрочем, тут мало кто вообще берётся за книги. Пусть здесь помимо музыки учат грамоте и этикету, стараются привить хоть толику умения вести себя в свете, крестьянские дети всё равно редко всерьёз интересуются чтением. С большинством из них даже не о чем разговаривать.

Всё-таки совсем немного любопытно, кто пройдёт в этом году?

Может, Фирмин мог бы пробраться в зал с кем-то и тихонечко посмотреть выступления, раз сам не может играть сейчас? Хотя многие, скорей всего, будут точно не усладой для слуха.

Но что поделать?

Решившись, Фирмин сворачивает к залу. Вскоре становятся слышны отзвуки чьей-то игры.

Только такой заядлый любитель музыки, как граф ТеСоннери, мог столь тщательно обустраивать в своей летней резиденции отдельный зал для концертов. Говорят, когда-то сюда ежегодно приглашались музыканты.

А ещё — никто не говорит об этом, но — Фирмину кажется, что граф — очень непостоянный человек. Он так скоро пресытился своим детищем — и тут же перекроил его. Может быть, через пять, десять лет та же участь постигнет пансион. Может быть, поэтому все избегают обсуждать непостоянство графа.

Почти у самого зала Фирмина останавливает мужчина в форме графской охраны.

— Заблудился, парень? Один или с родителями?

Ну да, поступающие-то заходят из другого коридора.

— Я местный, — угрюмо отвечает Фирмин. — Ищу этта Армана.

Охранник приподнимает бровь.

— Это тот, что учит здесь? — лениво уточняет. — Ты, что ли, ученик? Почему здесь? Я думал, все ещё сидят по домам.

Фирмин раздражённо сжимает зубы. Что за болтливость! Какое ему дело?

— Я… — начинает он, собираясь соврать, что приехал раньше.

— Фирмин!

Он быстро оборачивается.

Учитель сегодня, как и во всякий приезд вышестоящих, походит на аристократа. Безупречный наряд, наверняка по нынешней моде. Чистый и выглаженный. И даже в лице почти не заметны нелепые, совершенно простецкие черты, что так ярко проявляются у Фирмина.

Этт Арман хорошо бы вписался в те залы, о которых говорил.

— Всё в порядке, это мой воспитанник, — успокаивающе, но с отчётливыми снисходительными нотками бросает он охраннику.

Поравнявшись с Фирмином, кладёт руку ему на плечо и заставляет отступить за спину.

— Что он тут делает? — неприязненно спрашивает охранник. — Сейчас ведь не время учёбы.

Его, кажется, покоробил тон учителя. Конечно, ведь на деле этт Арман вовсе не высокого происхождения.

Пусть так, но добьётся он точно большего, чем какой-то болтливый воин!

— Сирота, — отмахивается учитель, словно одно это слово должно всё объяснить.

Оборачивается к Фирмину, мигом потеряв к недовольному охраннику интерес.

— Но, вправду, что ты тут делаешь? Будто не знаешь, что я занят.

Фирмин чуть вжимает голову в плечи под взглядом этта Армана.

— Я просто… Можно мне… можно я тоже посмотрю выступления? Библиотека закрыта, и…

Зачем объясняет всё это? Только отвлекает от дел, зря вообще пришёл.

Учитель поджимает губы.

— Я думал, ты достаточно взрослый, чтоб развлечь себя сам, Фирмин, — говорит строго. — Иди, ты мешаешь.

— Я не буду мешать, — опустив голову, бормочет Фирмин. — Я очень тихо посижу… где-нибудь в уголке…

Кто-то окликает учителя из-за двери. Тот, встрепенувшись, делает шаг в сторону. Быстро оборачивается.

— Иди, иди. Не до тебя.

И поспешно уходит.

Фирмин рассматривает паркет под ногами. Очень красивый: ровный и даже чистый.

— Мерзкий тип, — вполголоса фыркает охранник. — Строит из себя не пойми что…

Фирмин оскорблённо вспыхивает.

Так и подмывает ответить что-то.

Сдержавшись, он резко разворачивается и идёт прочь.

Уже скрывшись с глаз охранника, замедляет шаг и переводит дух. Щеки всё ещё горят.

Наверное, лучше просто вернуться в свою комнату и… что? Пялиться в стену?

К тому же, он впопыхах прошёл мимо лестницы, зачем-то свернул к хозяйственным комнатам. Может, заглянуть на кухню? Поварихи порой подкармливают сверх общей нормы — то ли любят за что-то, то ли жалеют. Фирмин предпочитает думать, что первое.

С одной из кухарок, довольно молодой и бойкой Рени, он сталкивается прямо в дверях. От неожиданности мешкает пару мгновений, и этого хватает, чтоб Рени взяла его в оборот.

— Фирмин, как удачно! Помоги-ка мне.

Она тут же пихает в руки поднос с какими-то закусками, да так, что не остаётся выбора, кроме как взять — или отскребать всё от пола. Фирмин едва удерживает равновесие. Рени таким же широким жестом подхватывает другой поднос, с напитками, и шустро устремляется по коридору, велев следовать за ней. Фирмин сам не знает, почему слушается. Но честно старается поспеть за Рени.

— А куда мы идём? — наконец спрашивает, пыхтя.

— Потчевать гостей, куда ж ещё? — Рени беззаботно пожимает плечами.

У неё очень красивый голос, низковатый для девушки, но глубокий.

— Этт Арман меня не пустил в зал, сказал, буду мешать.

— Но ты же не мешаешь, а помогаешь мне, — легко отметает Рени. — Разве тебе сложно? Всё равно ведь без дела шатаешься.

— Не сложно, — поспешно кивает Фирмин.

Тем более что, в общем-то, Рени права.

Охранник хмыкает, когда они проходят мимо, но в этот раз не останавливает. Ну и Творец с ним.

Как и всякий раз, заходя в зал для концертов, Фирмин невольно делает глубокий вдох. Втягивает особый аромат, намертво въевшийся в это место и не сходящий ни с одной уборкой. Фирмин при всём желании не смог бы разобрать его на отдельные ноты. Но каждый раз, неизменно, оказываясь здесь и вдыхая этот воздух, он на несколько секунд обманывается, чувствует себя оказавшимся на одном из тех представлений, что проходили больше десятка лет назад. Ожидает увидеть дорогие наряды, множество незнакомых лиц, почему-то загадочных… Нет, на самом деле, Фирмин ни разу пока не был на подобных концертах и может лишь додумывать. Но всё же, всё же с первым вдохом он представляет их — и себя. Словно зал обволакивает его, затягивает, оставляя ощущение причастности к чему-то грандиозному.

Мираж быстро проходит. Он, наверное, порождён лишь умело подобранной обстановкой, которую не сумели испортить пока даже обитатели пансиона. Все эти дорогие кресла, отделка…

И всё-таки Фирмин бы много дал, чтобы однажды, открыв дверь, увидеть именно то, что представляет.

Он невольно сбивается с шага.

— Не робей, — шепчет ему Рени, неверно поняв заминку.

Сама она идёт к сидящим в креслах людям уверенно и торопливо.

На секунду проскальзывает укол совести, что Фирмин всё же ослушался учителя. Тот, наверное, будет недоволен.

Но сейчас глупо отступать, да.

Фирмин берёт себя в руки и старается не отставать.

Людей в креслах не так много, и большую часть из них можно встретить в пансионе в любой другой день. Лишь двое вызывают интерес.

Граф ТеСоннери — немолодой, одетый в дорогой даже на вид наряд и поблёскивающий перстнями на пальцах.

И ещё один человек при нём, рослый, но худой и будто нездоровый на вид. Фирмин видел его уже пару раз, но так и не узнал имени. Учитель всегда очень неохотно говорит о нём, и всё, что ясно из скупых объяснений: слово этого человека имеет большой вес при отборе. Должно быть, это какой-то очень талантливый музыкант, настоящий мастер своего дела. Учитель, как Фирмин заметил, не очень-то любит обсуждать тех, кто превзошёл его, если только они не умерли задолго до его рождения.

Одет мужчина неброско и даже скромно в сравнении с графом.

Не зная об этом человеке практически ничего, Фирмин всё же на всякий случай относится к нему с уважением.

Запоздало, уже совсем вблизи Фирмин замечает третьего «чужака», ужасно блёклого и имеющего обыкновение растворяться в комнате, несмотря на тарисскую внешность. Это лекарь графа, отмеченный. Фирмин так и не запомнил его имя.

Рени без особых стеснений проходит к ним, составляет с подноса напитки, не забывая любезно улыбаться. У неё очень здорово получается: не нагло, но и без заискивания. Граф отпускает в её сторону несколько негромких слов, которых Фирмин не может разобрать за довольно неумелой игрой на флейте. Рени отвечает что-то, кажется, шутливо. Отбирает поднос у застывшего поодаль Фирмина и пристраивает закуски на столе.

С непонятным себе недовольством Фирмин отмечает, как замухрышка-лекарь провожает её заинтересованным взглядом.

Человек-без-имени же вовсе не смотрит на Рени, сосредоточившись на выступлении… нет, если понаблюдать, он выглядит так, будто устал и не слишком-то хочет находиться здесь.

Вдруг, словно почувствовав взгляд, он оборачивается. Смотрит цепко, аж хочется передёрнуть плечами.

— Этт Арман, ваш воспитанник?

Негромкий голос тоже звучит устало.

Ну да, экзамен ведь начался довольно давно. А сколько ещё впереди!

Даже жаль его.

— Что? — переспрашивает учитель с нотками удивления. — Ах… да, да.

Фирмин ловит на себе недовольный взгляд и снова вжимает голову в плечи.

— Тарисские корни, кажется? Или Гверс? — Мужчина всё ещё рассматривает его.

Почему-то становится неуютно.

— Весьма отдалённые. Тарис, — отвечает этт Арман быстро, раздражённо и даже чуть нервозно.

Должно быть, ему не нравится, что этот человек отвлекает его. Или же его злит напоминание об отце Фирмина…

Учитель оборачивается и открывает рот, чтобы что-то сказать. Но тут выступление заканчивается, и ему приходится вернуться к более насущным заботам.

Человек-без-имени теряет к Фирмину интерес даже чуть раньше, так же внезапно, как и проявил.

Рени уже ушла, забрав оба подноса.

Фирмин отходит на несколько шагов и неуверенно оглядывается. Должен ли он уйти тоже?

Учитель не прогнал его пока, и посидеть тут было бы уж точно интереснее… Правда, разговор с неизвестным музыкантом оставил неприятный осадок.

Фирмин мнётся, пока взрослые обсуждают что-то, и уже решается не играть с их терпением и уйти. Но следующим в зал заходит тот темноволосый мальчишка из очереди. Фирмин с любопытством смотрит, как он садится и устраивает на коленях эту свою цитру. Вообще-то было бы очень интересно послушать, как она звучит. Если этот мальчик провалится, может, и не представится иного случая.

Пожалуй, можно и посидеть здесь немного, в отдалении от других. Тихонько и незаметно.

По суетливости движений Фирмин догадывается о волнении мальчишки. Тем не менее, играть тот начинает довольно уверенно.

Из всех упомянутых мелодий иностранец выбирает почему-то «Песнь о Пяти несущих дар Его». Фирмин сделал бы ставку на что-то другое. Музыка к храмовым песнопениям о пяти людях, пришедших на поклон к Творцу, мало подходит небольшому залу для светских выступлений. Она придаёт закрытому слушанию оттенок религиозности. Отчего-то вспоминается та история о сборище аристократов-фанатиков, рьяно старавшихся приблизиться к образу Творца. Они пытались открыть в людях скрытый потенциал, охватить больше способностей… А результатом стало кладбище безымянных жертв и публичные казни.

Фирмин морщится и поводит плечами, отгоняя неуместные ассоциации. Уж лучше сосредоточиться на технике игры, а не на странных ощущениях.

По звучанию кажется, что мальчишка играет на двух инструментах сразу. Может быть, на арфе и гитаре. Фирмин тянет шею, чтоб получше разглядеть. Но сел он, пожалуй, уж слишком далеко для этого. Не больно-то хорошее зрение не позволяет рассмотреть как следует, да и спины мешают.

Иностранцу удаётся без проблем одолеть почти половину мелодии, однако затем пальцы подводят его. Наверняка он понимает это — и тут же сбивается ещё дважды, скорей всего, от волнения. Дальше мальчишке удаётся выровняться.

Его игра весьма приятна — уж точно лучше предыдущего юного музыканта.

Вдруг возникает пауза, короткая, но совсем, совсем не уместная. Должно быть, он всё-таки снова что-то забыл. Мальчик поспешно возобновляет игру, больше импровизируя, но выходит не в лад. К тому же, он начинает ощутимо торопиться. Всё-таки вспоминает верные ноты, но почти сразу ошибается вновь.

Мельком глянув на его лицо, Фирмин видит лихорадочный румянец поверх бледности.

Волнение совсем не играет иностранцу на руку. Остаток мелодии он практически вымучивает.

Нет, всё-таки, едва ли его возьмут. Слишком много желающих получить свой шанс вырваться в свет, слишком мало мест, слишком строгий отбор. Граф не разменивается попусту, его интересуют вправду талантливые.

Фирмин разочарованно поджимает губы. К чему только этот мальчишка вообще взялся играть «Песнь»? Из того, что он перечислил, здесь мелодия самая сложная. Как ни погляди — дурацкий выбор.

Впрочем, какое дело?

Наверное, можно уже и уйти, не то учитель всё же разозлится.

— …хороший потенциал… райсориец — большая редкость… — чудом долетают до Фирмина обрывки фраз, когда он уже поднимается с места.

Райсориец? Точно, у мальчишки чёрные глаза. Но при чём здесь это?

Фирмин удивлённо оборачивается к таинственному мужчине, имени которого учитель не хочет называть. Но тот уже снова молчит. Да и вообще, кажется, разговор идёт о другом.

Ах, наверное, он имел в виду диковинный инструмент. Действительно, если он райсорийский, это может быть редкостью.

Значит ли это, что мальчишку всё-таки возьмут?

Подслушивать обсуждение дальше Фирмин не решается и уходит.

Даже больше недовольства учителя он почему-то подспудно боится, что человек-без-имени снова обратит на него внимание.