Графиня де Монферан

Глава 14

Больше всего времени на прощание Николь потратила, разговаривая с Евой. Новая служанка, которая с утра подоила корову и собрала яйца, убежала чистить хлев. Абель разгружал доставленные из деревни телеги с дровами. А Ева и Николь сидели на кухне и обсуждали хозяйственные проблемы.

— Я бы курочек ещё штук пять докупила. Госпожа как почуяла, что дела получше стали, — так и требовать начала… Этому вашему, — Ева скорчила надменную гримасу, пытаясь изобразить выражение лица господина Шарпиньера, — цельну курицу потребовала зажарить. Дескать, негоже важных гостей без птицы на столе встречать. А я бы ни в жисть молодую сама рубать-то не стала! Стрескать-то оно что, стрескать-то курочку молодую кто угодно может! А она бы чуть подросла — сколько бы ещё яиц с неё было! — служанка огорчённо покачала головой. — Я ить, молодая госпожа, боюсь, что как съедете вы — так она в разорение все и пустит.

Николь слушала жалобы служанки, нахмурившись и внутренне настраиваясь на беседу с мачехой. Мягкий и слезливый характер баронессы де Божель оборачивался совершенно другой стороной: капризами, завышенными требованиями, полным ощущением, что весь мир ей что-то должен.

— Ева, ты кур купи, да и всё остальное, о чём говорили, тоже приобрети. А сейчас пойдём, я буду с госпожой Миленой разговаривать, а ты и Абель как свидетели постоите.

— Да какой из меня свидетель! — Ева с недоумением глянула на девушку. — Я бы уж лучше...

— Лучше такие свидетели, как вы, чем вообще никаких.

Госпожа баронесса сидела у окна в своей комнате, вышивая маленький шёлковый воротничок. При виде вошедших она удивлённо подняла брови и отложила пяльцы в сторону.

— Николь, что-то случилось?

— Кое-что, госпожа баронесса. Я хочу при свидетелях сообщить вам, что и куры, и обе коровы — вовсе не ваше имущество. Эта живность куплена мной для Евы. Сегодня к полудню за мной приедет господин де Шарпиньер, и я попрошу его стать свидетелем нашего разговора и написать расписку.

Баронесса вскочила, роняя на пол клубок голубых ниток, и, схватившись за грудь, со слезами на глазах уставилась на стоящую в дверях троицу:

— Николь! Как ты можешь!

— Легко, госпожа баронесса. Я повторяю ещё раз: это не ваша живность, всё это принадлежит Еве, и только она вправе распоряжаться.

Баронесса рыдала, причитала и даже пробовала топнуть ногой, но Николь была неумолима. Если сперва она ценила госпожу Милену за мягкий и незлобивый характер, то сейчас мачеха внушала ей только чувство недоумения и даже лёгкой брезгливости: «Как можно, имея маленькую дочь, быть такой безалаберной дурой?!».

Конфликт с баронессой привёл к тому, что провожать Николь вышли только маленькая Клементина и вставшие за её спиной слуги. Тем не менее Николь настояла на том, чтобы господин секретарь вышел из кареты, и при нём составила написанную от руки дарственную на имя служанки. Сама Ева себя при этом явно чувствовала очень неловко, на господина де Шарпиньера даже смотреть боялась, но поданную ей бумагу взяла, аккуратно сложила и тут же спрятала где-то в складках своей юбки со словами:

— От так оно надежнее будет…

Госпожа баронесса во время этой омерзительной процедуры молча сидела за столом, делая вид, что её это совершенно не касается. Клементина, напротив, все время жалась к старшей сестре, обнимая девушку за талию. У Николь сердце сжималось при мысли о том, что она бросает малышку на бестолковую мать. Желая успокоить девочку, она шептала ей на ушко:

— Не бойся, малышка, я постараюсь скоро забрать тебя отсюда…

И все равно, глядя, как старшая сестра садится в карету, Клементина не удержалась от слез...

Расстроенная ссорой Николь даже не сразу обратила внимание на роскошное убранство кареты: ей было не до того. Мысленно она все ещё была с сестрёнкой и надеялась, что у Евы хватит твёрдости отстоять своё право на скотину.

«По крайней мере этой зимой малышка должна прожить в тепле и сытости. Абель обещал к середине зимы забить поросят, так что голодать они не будут, ну и опять же: молоко, яйца, крупы… да и с огорода что-нибудь соберут…».

Карета мерно покачивалась, месье Гаспар сидел молча. Постепенно мысли Николь становились более спокойными, и она, машинально разглаживая складку дорогой шелковой юбки, вспомнила, как горели глаза Милены, когда разбирали подарки от жениха.

— О боже, посмотри, какие кружева! А здесь… Николь, Николь! Эти чулки просто восхитительны!

Вся одежда, которая наполняла два длинных сундука, безусловно была очень дорогой. Только вот качество её казалось Николь весьма сомнительным. Особенное недоумение вызывали тонкие батистовые панталоны, отделанные роскошными шелковыми кружевами, атласными бантами и искусной вышивкой. Всем они были хороши, кроме одного: это были две не сшитые между собой штанины, скреплённые только поясом. Носить такое вряд ли будет удобно, да и смысл странной конструкции Николь понять не могла. Вопросительно глядя на мачеху, она сказала:

— Госпожа Милена, а почему вот тут… почему шва нет?

Порозовевшая баронесса де Божель, смущённо потупив глаза, тихо пояснила:

— О, Николь… Какой неловкий вопрос… Я надеюсь, тебе хватит такта не обсуждать такие вопросы с мужем.

— Хватит… Хватит, если вы мне сейчас всё объясните.

Смущаясь и не глядя в глаза падчерице, баронесса тихо прошептала:

— Чтобы ты могла испражняться без особых усилий…

Николь с сомнением покосилась на панталоны и решила, что уж лучше вовсе обойтись без них, или выбрать время и лоскут ткани и вшить нормальную ластовицу. Не так это будет и сложно.

Вчера утром, в день свадьбы, разбудили её очень рано. На кухне уже ждала большая лохань тёплой воды и, к удивлению Николь, мачеха лично помогла ей вымыться, периодически покрикивая на Еву. Затем Николь закутали в старый халат и отправили на улицу, чтобы на солнце высушить распущенные волосы.

— Главное, милая, постарайся не попасться никому на глаза! Очень уж неприлично ты выглядишь! — госпожа баронесса осталась в доме, чтобы собрать наряд для венчания.

Почти два часа Николь высидела во дворе спиной к солнцу, беседуя с любопытствующей Клементиной. Маленькая сестрёнка осторожно, по локону, разбирала её волосы, проходя по ним расчёской и приговаривая:

— Какие они красивые, Николь! Если бы ты видела, как ни на них играет солнышко! А ещё они немного вьются и такие шелковистые! Когда я вырасту, у меня тоже будут такие?

— Даже лучше, — с улыбкой подтвердила Николь.

Когда волосы более-менее просохли, госпожа баронесса изгнала дочь из комнаты, не позволив ей пронаблюдать процесс одевания:

— Ступай, милая, ступай… Ты слишком мала еще, Клементина.

Одежда уже была разложена на постели в нужном порядке, и теперь баронесса командовала Евой:

— Сорочку, Ева. Да не эту! Не эту! Вот ту, коротенькую…

Первым делом на Николь надели некое подобие бюстье и туго зашнуровали на спине. Эта кружевная конструкция подняла грудь и сделала её объёмнее. Следом шли те самые панталоны, и мачеха лично завязала шелковый шнур сзади на талии.

Николь обратила внимание на то, что вся одежда сделана не просто максимально неудобной, а устроена так, чтобы без чужой помощи раздеться было почти невозможно.

Чулки затягивались чуть выше колена широкими подвязками, туго стянувшими ногу. Затем Ева встала на колени и неуклюже завязала банты атласных туфелек, перекрестив узкие чёрные ленты и обхватив щиколотку. Служанку явно не обучали этому тонкому искусству, и госпожа баронесса гневалась и была недовольна и формой, и размером бантов:

— Экая ты неловкая! Дай-ка… уж лучше я сама…

Очевидно для госпожи Милены все это было важно, потому что, отогнав служанку, она сама встала на колени и завязала банты так, как считала нужным.

Затем последовала свободная тонкая сорочка до середины бёдер, с узкими рукавами до локтя. Тоже потрясающе тонкий батист, расшитый вручную и украшенный по вырезу и манжете мелким розовым жемчугом.

Следом одна за другой на бедра легли две нижние юбки, туго накрахмаленные, жёсткие и даже шуршащие. И только после этого настал черёд платья. Это была тяжёлая конструкция из очень толстого золотисто-рыжего бархата, отделанного кружевами цвета топлёного молока и золотой вышивкой.

Юбка и верх надевались отдельно, а потом шнуровались на талии, прикрепляясь друг к другу. Шнурок имел золотые, чуть заострённые наконечники, украшенные солнечно-жёлтыми камушками. Узел приходился над пупком, и эти наконечники украшали перед платья, свисая на складки юбки. Лиф шнуровался сзади, туго затягивался, и точно такие же наконечники свисали на юбку в районе копчика. Декольте лифа было устроено так, что виднелся край нижней сорочки: той самой, украшенной жемчугом.

Николь с ужасом подумала, что по летней жаре она заживо сварится под этими слоями одежды, но возражать явно было совершенно неуместно, и она только вздохнула и переступила с ноги на ногу, почувствовав на себе вес одеяния. Шелковые чулки морщились и под коленкой, и на щиколотке. Оставалось утешаться тем, что их никто не увидит. Все это было тяжело, неудобно, душно...

— Боже! Девочка моя, как ты хороша! — на глазах мачехи заблестели слезы.

Затем была скучная процедура венчания, последняя ночь в замке, утренние сборы в дорогу и конфликт с госпожой Миленой…

И вот сейчас, глядя на спокойное и равнодушное лицо господина Гаспара де Шарпиньера, у Николь вдруг появилось чёткое ощущение: все ещё только начинается!