Графиня де Монферан

Глава 53

Первый раз выехали из графского дворца в сопровождении всего четырёх солдат охраны, которые, разумеется, графиню не узнали, да и в целом — к свои обязанностям отнеслись не слишком серьёзно. Ну, в самом-то деле, кто осмелится напасть на известную всему городу любовницу графа?! Таких самоубийц в этой местности, пожалуй, и не найдёшь!

Николь же чувствовал себя почти так, как вырвавшийся на волю из интерната ребёнок: улыбка не сходила с лица, и она от нетерпения даже слегка подпрыгивала на сидении, зная, что её никто не окликнет и не объяснит, что графине неприлично так себя вести. Сейчас прилично было всё!

Можно было любоваться в окно и даже с помощью хитрого рычажка опустить стекло, чтобы было лучше видно. Можно было разглядывать горожан и рассматривать их одежду и лица. Оказалось возможным помочь госпоже Ингрид выйти из кареты и проследовать за ней в аптечную лавку, где продавали всякие странные и загадочные вещи: толчёный порошок мумий* и подозрительные пилюли от кашля, крем от морщин и рисовую пудру, свинцовые белила в симпатичных фарфоровых баночках и микстуру от ревматизма, которую при них аптекарь бедно одетой женщине наливал прямо в кружку.

Ничего похожего на привычные Николь аптеки здесь не оказалось. Маленькие подслеповатые окна, тяжёлый дубовый прилавок, больше напоминающий барную стойку и покрытый всевозможными пятнами; сам аптекарь — старый, седой и довольно неряшливый дядька, зябко кутающийся в облезшую меховую жилетку. А за его спиной, очевидно для привлечения внимания покупателей и для придания пущей таинственности к собственному ремеслу: в двух стеклянных банках, в мутноватой жиже плавали зародыш ягнёнка или козлёнка и летучая мышь.

Для Николь эта поездка казалась просто глотком свежего воздуха, а вот Ингрид, скорее, восприняла это как возможность пополнить свои запасы. Она приобрела баночку свинцовых белил и некоторое время размышляла, нужен ли ей порошок из костей мумии*. Николь даже пришлось слегка дёрнуть её за юбку и пообещать кое что рассказать потом, когда окажутся в карете. Тем более, что за крошечный бумажный пакетик, где лежало две или три столовых ложки невнятного серого месива аптекарь просил золотой!

В карете графине пришлось долго убеждать приятельницу, что покупать такие вещи ни в коем случае не нужно и совершенно точно они ничего не лечат. И не факт, что Ингрид ей поверила: никаких разумных доводов Николь, разумеется, привести не смогла.

Впрочем, настроение этот маленький спор им не испортил: они заехали ещё в пару лавок и Ингрид прикупила себе широкие атласные ленты лилового цвета для отделки какого-то там корсажа, и метра четыре узкого простого кружева для белья.

Чем больше карета переезжала от одной лавки к другой, тем безопаснее себя чувствовала Николь. И даже Ингрид перестала опасаться, что их тайна как-нибудь случайно раскроется. А потому поддалась на уговоры графини и приказала кучеру:

— Отвези меня на рынок, Пьер.

Растворившись в не слишком густой толпе горожан, Николь наслаждалась достаточно солнечным, хотя и прохладным днём, соседством обычных простых людей, пусть и слишком громко торгующимися, но так не похожих на вечно насторожённых придворных. Даже яблоко, купленное с лотка, которое Николь не рискнула съесть на ходу, чтобы не повредить грим, радовало ей душу.

Вот только торговые ряды кончились удивительно быстро и дальше потянулись пустые, никем не заняты прилавки.

— Сегодня же суббота? Вроде бы — торговый день. Почему же так мало народу приехало?

— А ты не заметила, какое неудачное было лето и какие холодны грозы? — Ингрид искренне удивилась вопросу. — Многим крестьянам совершенно нечем торговать. А ещё, если ты не знаешь, был какой-то мор и говорят, что передохла чуть ли не половина скотины в графстве. Так что зима в этом году будет ужасная, — вздохнула и перекрестилась она.

Подруги шли вдоль пустых прилавков ко второму выходу с рынка: там, сквозь распахнутые ворота, была видна толпа, занятая непонятно чем. Николь тянула туда подругу, а Ингрид недовольно морщила носи и спрашивала:

— Ну что ты там хочешь увидеть?! Поехали лучше на Мясную улицу. Там есть очень хорошая пекарня и можно купить горячие булочки с маком и мёдом. Вкуснее даже в замке не пекут!

Рынок был почти одинаковым в длину и в ширину и, оглянувшись, Николь поняла, что занято даже меньше половины прилавков. Но там, впереди, была шумящая и гомонящая толпа, и ей очень хотелось узнать, что там происходит. Они уже почти дошли до распахнутых ворот, возле которых дремал кутающийся в старый суконный плащ пожилой сторож рынка и, наконец, Николь, нетерпеливо топнув ногой на еле плетущуюся Ингрид, спросила:

— Да что ты упираешься?! Я просто посмотрю, чем заняты люди, вот и всё.

— В такой толпе полно карманников, а ты сама уговорила оставить охрану у кареты, — Николь брезгливо подобрала платье и переступила через небольшую кучку свежего конского навоза. — Ты понимаешь, что если с тобой что-то случится… — она вздохнула и укоризненно покачала головой.

До плотно стоящей толпы человек в триста, не меньше, оставалось ещё метров тридцать: из ворот они вышли на небольшую площадь, мощёную крупным булыжником. Ингрид остановилась, явно недовольная настойчивостью графини, но в то же время не рискуя оставить её одну.

— Ты же видишь, что на виселицах никого нет… Значит, сегодня будет только порка.

Николь, бежавшая метров на пять впереди приятельницы, резко остановилась, так же резко развернулась к ней и растерянно глядя на Ингрид спросила:

— Какие виселицы?

— Ты что, никогда на казни не присутствовала? — удивлённо вскинула брови подруга. — Ну вон же, на помосте две…

Николь снова так же резко развернулась, глядя на теснящуюся и глазеющую на что-то толпу, и только сейчас увидела, что высоко над их головами из крепких брёвен сложено что-то вроде буквы «П». Догнавшая её Ингрид обычным спокойным голосом поясняла:

— Это место — что-то вроде Гремской площади в Парижеле. Здесь казнят убийц, насильников и прочий сброд. Но раз на виселицах нет верёвок, значит сегодня наказывают малолетних преступников, — глядя на недоумённое лицо Николь, она пояснила подробнее. — Мелкие нищие сбиваются в стаи и воруют всё подряд. Когда их ловят — судья прописывает каждому из них десять ударов кнута. Ну, это если поймали в первый раз. А если во второй — тут уж всё зависит от судьи и от того, насколько этот вор крепок. Тех, кто поздоровее, могут и на каторгу сослать. Раньше за вторую попытку отрубали руку, но лет двадцать назад, в память о покойной королеве, его величество отменил этот закон и рук теперь детям не рубят, только взрослым. Да, что с тобой, Николь?!

Николь чувствовала, как в её тихое скучное и болотно-однообразное существование вливается что-то жуткое, то, что она не могла и не хотела понять…

— Николь! Да тебе плохо что ли?! Ты белая вся… Пойдём, пойдём скорее, я посажу тебя и… — перепуганная Ингрид подхватила почти обмякшую графиню под руку и потащила назад, в сторону рынка. Туда, где остались карета и охрана. Николь шла медленно и была какой-то вялой, как будто не очень понимала, где находится и что происходит вокруг.

Они уже почти дошли до ворот, когда оттуда, с места наказания, взвился в небо истошный, какой-то почти звериный крик…

Толпа шумно загудела, как большой и жуткий зверь, а Николь, резко остановившись, почему-то очень тихо, сиплым голосом, спросила:

— Это… Это что?! Это правда … ребёнок?

Растерянная Ингрид кивнула, соглашаясь, и тут же крикнула на сторожа резко и зло:

— Эй! Старик! Не видишь, моей горничной худо! Иди сюда. Помоги мне!

— Мне надо туда... Туда... Прекратить это... — Николь, внезапно, начала резко вырываться из рук поддерживающей её Ингрид.

Старик неторопливо встал, но не успел сделать и шага, как дикий вой повторился…

С лица Николь окончательно пропала краска, глаза закатились, и она как-то медленно и неторопливо улеглась у ног любовницы собственного мужа прямо на стылый камень. Выпавшее из рук графини яркое яблоко мячиком запрыгало по земле...

*Порошок из мумии — примерно в XII веке, когда запасы импортного природного битума /то, что мы называем мумиё/ истощились, слово mummia, употребляемое в медицинских трактатах, было ошибочно истолковано как «мумия», и его смысл стали обозначать так: «чёрная смолистая выжимка, соскобленная с забальзамированных египетских мумий». В XVI веке Египет запретил вывоз мумий и недобросовестные европейские аптекари начали продавать поддельные мумии, приготовленные путём бальзамирования и высушивания свежих трупов. В средние века этой дрянью лечили все подряд: от поноса до простуды. Датский монарх Кристиан IV, чтобы излечиться от эпилепсии, добавлял порошок в еду. Причём использовал для этого исключительно черепа древних египтян. А ещё поддельное мумиё использовали как афродизиак.