Графиня де Монферан

Глава 41

Парижель

Резиденция правящего дома отель Ля-Валуант

Покои королевской фаворитки графини Марии де Рителье

Будуар графини блистал элегантной мебелью с позолоченными ножками, лёгкими креслицами и диванчиками, обитыми белым и голубым атласом. У окон, драпированных розовым бархатом, привольно расположился небольшой, на двоих, обеденный стол, покрытый драгоценной скатертью из веницейских кружев, за которым частенько трапезничал король. Настенные трёхрожковые бра только недавно вспыхнули огоньками свечей из белого воска и мягко освещали комнату, по которой нервно ходила из угла в угол высокая красивая блондинка.

Одна из дверей, ведущих во внутренние помещения апартаментов графини, приотворилась, и дама средних лет, украшенная парой бородавок на щеке и носу тихонько позвала:

— Госпожа… он уже прибыл…

Графиня на мгновение подошла к зеркалу в роскошной резной раме и принялась быстро и умело поправлять выпавший из причёски локон, даже не вызывая горничную.

Юность Марии де Аржален, бедной баронетты из провинции, была посвящена тому, чтобы скрыть собственное обнищание от окружающих.

Её мать, в молодости отличавшаяся редкостной красотой, любовью к пирам и балам, а также некоторой легкомысленностью, овдовев, обнаружила, что семейное состояние давным-давно пущено по ветру и кроме долгов барон не оставил жене и дочери ничего. Несколько дней красавица-вдова рыдала, не слишком понимая, как ей жить дальше и как поднимать дочь, которой исполнилось всего восемь лет. А потом, во время очередной заупокойной службы по мужу, поймала на себе похотливый взгляд старого барона Брюно и как-то успокоилась.

Разумеется, пусть барон Брюно и стал частым гостем в доме прекрасной вдовы, жениться он на красавице вовсе не торопился.

Маленькая Мария сперва с отвращением наблюдала, как вместо её красавца-папы в доме всё чаще появляется старый противный барон, чувствующий себя здесь хозяином. Он отдавал слугам приказы, после очередного его появления матушка долго плакала, но согласилась на продажу какой-то деревни, убавилось количество породистых коней на конюшне, больше не обновляли потёртую бархатную обивку внутри кареты. Зато в доме топили камины и стол щедро накрывался услужливыми лакеями.

Первое время Мария пробовала бунтовать и ругаться с матерью, но баронесса де Аржален быстро поставила зарвавшуюся малявку на место:

— Ваш папенька, моя милая Мари, оставил нас не просто нищими. Если бы не визиты моего дорогого друга, барона Брюно, у вас не только не было бы этого прекрасного шёлкового платьица, — баронесса ощутимо дёрнула кружевной воротничок на платье так, что он на мгновение впился в шею девочки, — вам просто нечего было бы есть, дочь моя!

На глаза Мари навернулись слёзы злости и страха, а баронесса, смягчившись жалким видом ребёнка, присела в кресло, шурша атласными юбками, и, утирая слезинки на нежных детских щёчках, мягко выговаривала:

— Вся сила этого мира, вся власть и все деньги принадлежат мужчинам, Мари. Но все эти несметные богатства мужчины готовы кинуть к ногам красивой женщины! А ты будешь очень красива, моя дорогая. Но ты должна помнить, что красота не вечна, и не делать таких ошибок, как наделала твоя бедная несчастная матушка, — баронетта тяжело вздохнула, прижала к груди белокурую головку дочери и тихонько прошептала: — Ты будешь очень красива, моя девочка!

Хрупкая красота самой баронессы де Аржален после тридцати лет начала вянуть с какой-то фантастической скоростью. На нежной белой коже появились красноватые неровные пятна, по полупрозрачным голубоватым векам поползли весьма ощутимы морщины, уголки прекрасных губ как бы размылись по лицу, и рот стал напоминать лягушачий. Да ещё и сильно поредевшие от краски брови и ресницы оголили лицо, которое теперь слабо спасала косметика.

К сожалению, здоровье старого барона оказалось не таким уж и крепким, и к тридцати пяти годам баронесса де Аржален вполне искренне плакала на его похоронах, держа за руку тринадцатилетнюю Марию, одетую в роскошное траурное платье.

Пока баронесса отходила от свалившегося на неё горя, Мари с удивлением вспоминала, что вовсе не так сильно матушка убивалась по её родному отцу. А баронесса рыдала в своей спальне, сама не слишком понимая, что её так расстраивает: смерть ли противного, но богатого любовника, или же собственная уходящая красота. Особенно обидно баронессе было то, что мерзкий старик, хоть и обещал упомянуть её в завещании, солгал и оставил всё своё немалое добро законным детям.

Впрочем, печалиться слишком долго баронесса не могла себе позволить: дочь она всё же любила, и нужно было как-то устраиваться дальше. Если раньше все счета оплачивал барон, то уже через полгода после его смерти вдовствующая баронесса просто боялась выходить на улицу, потому что обязательно сталкивалась с кем-нибудь из этих мерзких кредиторов.

Кроме того, светские визиты стали настоящей головной болью для вдовы. Чтобы выезжать с визитами необходимо было регулярно обновлять одежду, а главное — принимать гостей в своём доме. Гостям требовалось выставлять угощение, хотя бы просто вино и лёгкий перекус, а по вечерам ещё и сладости для дам, и баронесса билась как могла, экономя каждую монету и все глубже погружаясь в долговую яму.

В доме каждую неделю звенел смех в ярко освещённой гостиной, и общество считало баронессу отличной хозяйкой: нигде больше не подавали такие восхитительные пирожные со взбитыми сливками! Ради этих сливок ни мать, ни дочь не могли себе позволить даже кружку молока в течении семи дней. Дорогой фарфоровый сервиз был заложен, и каждую неделю нужно было брать посуду на прокат у одного и того же ростовщика, чтобы никто не догадался, что без гостей баронесса ест из глиняной миски. Де Аржален экономила на всем, чтобы не показывать свое бедственное положение окружающим. И точно так же экономить вместе с ней научилась её очаровательная дочь.

Атласные бальные туфельки, такие красивые, лёгкие и такие непрочные, можно было надевать ещё не один раз даже с дыркой на подошве, если вложить внутрь новую картонную стельку. Белые замшевые перчатки прекрасно отмывались в простой мыльной воде, главное потом было нацепить их на специальные распялки. Потрёпанное меховое манто баронесса своими руками превратила в очаровательную опушку на капюшоне дочери, и девочка смогла выезжать в зимний парк с богатыми подружками. И все в таком роде.

В просторном двухэтажном особняке топили только раз в неделю и только в зале — для гостей. И мать, и дочь спали на старом драном белье, потому что штопать его было некому. Питаться последний год приходилось или овсянкой на воде, или брюквой, которую Мария ненавидела ещё больше, чем пустую овсянку. Зато за это время девочка научилась прекрасно делать причёски и себе, и матери, научилась виртуозно перешивать старые платья и сама изготовляла искусственные цветы, которыми можно было прикрыть пятно или прореху на дорогой ткани.

— Ты даже красивее меня, моя дорогая девочка! Но помни: все вокруг могут догадываться, насколько мы бедны, но знать точно никто не должен! — баронесса де Аржален любовалась пятнадцатилетней Марией перед очередным светским визитом, замечая, как не по годам развита девочка и какой изумительный оттенок имеет нежная кожа груди, просвечивающая сквозь голубой букетик атласных цветов, декорирующих декольте.

Вполне возможно, рано или поздно Мария подцепила бы себе не слишком послушного родителям кавалера и благополучно выскочила бы замуж за кого-нибудь из окрестных дворян, но, к сожалению, следующая зима выдалась такой суровой, что простывшая в холодном доме вдова не пережила её.

Сразу после смерти матери на перепуганную девочку свалилось слишком много: кредиторы, фальшивое сочувствия более благополучных подруг, а главное — опекунша. Родственников по отцу в живых не нашлось, а те, что нашлись, были слишком небогаты, зато троюродная бездетная сестра её матери, возникшая на пороге обнищавшего дома, оценила стать девочки и пообещала не оставлять сиротку своим попечением.

Баронесса Лекок была дамой грузной, хваткой и умеющей виртуозно играть на публику. В течение буквально пары месяцев дом был продан, выплачена часть долгов — весьма небольшая часть, надо признать, — и баронесса увезла «бедную сиротку» в столицу, клятвенно пообещав всем соседям, что оставшиеся деньги употребит на приданое для малютки и приложит все силы, чтобы найти ей достойного мужа.

На все оставшиеся долги были выданы новые расписки, и баронесса пообещала гасить их постепенно — но зато вовремя — из своих личных средств.

— Я не могу себе позволить оставить сиротку совсем без гроша, — объясняла баронесса кредиторам, утирая слёзы. — Но я обязательно сама погашу все её долги, как только придут деньги от моих сервов и арендаторов. И, разумеется, проценты! Всё будет оплачено, мэтры, но случится это не раньше осени. А в Парижеле девочку нужно будет достойно одеть и удачно выдать замуж, я просто обязана буду предъявить её приданое. Вы же не желаете зла сиротке? Я жалею бедняжку по-родственному, но милосердие всегда угодно Господу нашему, — баронесса набожно перекрестилась, глядя на стоящих перед ней кредиторов, — так что будьте и вы, мэтры, милосердны к сироте!

Больше в родном городе Марии, расположенном на севере Франкии, никто не слышал о баронессе Лекок в течение долгих лет. Как, впрочем, и о самой сиротке...