Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину

Книгу к изданию подготовили редакторы Дмитрий Перевозчиков и Александр Горбачев (все — StraightForward Foundation), выпускающий редактор Дмитрий Иванов, продюсеры Алексей Докучаев и Феликс Сандалов (все — StraightForward Foundation), фактчекер Даниил Федкевич (Provereno.Media), корректор Анна Самойловских.

От автора

Много лет я надеялся, что моя страна при жизни моего поколения станет гуманнее и счастливее. Верить в это было непросто. Полномасштабное вторжение России в Украину похоронило эту надежду окончательно. Когда ты теряешь дом, возможность видеть родных и ходить по улицам, на которых вырос, самое сложное — вернуть утраченную связность мира. Для меня обращение к недавней истории моей страны — попытка понять, как эта катастрофа стала возможной. А значит, связать свое прошлое и настоящее, сделав собственную жизнь чуть более осмысленной.

Историки любят представлять, что их работа может быть непредвзятой и беспристрастной. В моем случае это вряд ли так. Эта книга — работа горя. Возвращаясь в прошлое, я не мог не думать о том, что какие-то вещи мы могли заметить раньше, и от этого, возможно, все пошло бы по-другому. В меру своих сил я старался не поддаться соблазну увидеть в исторических событиях мрачный символизм или предопределенность. Я старался не дать горю и ненависти затуманить мой взгляд, чтобы без надобности не расчеловечивать моих героев.

Написанная история никогда не существует в вакууме. История заслуживает, чтобы ее рассказывали, только пока существуют те, кто ее читает и осмысляет. Когда я писал эту книгу, я думал о своих самых близких читателях: Маше и Игоре, Андрее, Лике, Мише, Маше, Линн, Андрее, Лильке, Грише, Аньке, Серобе, Саше, Илюше, Леве, Алеше, Кирилле, Кате, Карене, Пете, Юле, Сереже, Ане, Илье, Пете, Диме, Саше и маме. О Марусе, Васе и Гоге. О Верочке. Я думал, захотят ли они прочесть эту книгу, а если бросят ее, то на каком месте и почему. И что я буду любить их вне зависимости от этого выбора.

Я признателен фонду StraightForward, а также учредителям и команде моего проекта Russian Independent Media Archive за поддержку. Мне было очень важно, что в самом начале работы в меня поверили команда издания «Холод» и автор подкаста «Снова никогда» Андрей Бабицкий — из материалов про Тимофея Сергейцева и Сергея Суровикина выросла остальная книга. Я благодарен Дане и Маше, которые помогали мне подбирать материалы. Я благодарен редакторам этой книги Александру Горбачеву и Дмитрию Перевозчикову — без их настойчивости, трудолюбия и заботы этой книги никогда бы не случилось. Впрочем, я бы с радостью согласился на то, чтобы эта книга осталась ненаписанной, а война, о которой я пишу, никогда не начиналась.

ВСТУПЛЕНИЕ Дорога к храму

В ноябре 1941 года комсомолка Зоя Космодемьянская подожгла три дома в подмосковной деревне Петрищеве. В составе диверсионной группы она выполняла приказ Сталина — уничтожать населенные пункты, оказавшиеся под немецкой оккупацией. Космодемьянскую заметили, схватили, пытали и казнили. Через пару месяцев газета «Правда» опубликовала очерк военного корреспондента Петра Лидова о казни комсомолки. «Прощайте, товарищи! Боритесь, не бойтесь! С нами Сталин! Сталин придет!..» — такими, по версии Лидова, были ее последние слова. Космодемьянской посмертно присвоили звание Героя Советского Союза. На несколько последующих десятилетий она стала символом советского героизма и мученичества ради идеи и во имя победы над врагом. В середине 1950-х годов в Петрищеве открыли мемориальный музей.

К концу советской эпохи героический миф о партизанке стал тускнеть — газеты писали, что Космодемьянская пришла в Петрищево, когда в деревне не было немцев, и что никакого смысла в поджоге не было. После распада СССР музей постепенно приходил в запустение и разрушался.

В мае 2020 года — в 75-ю годовщину Победы над Германией — помощник президента Владимира Путина, главный историк во власти Владимир Мединский открыл музейный комплекс «Зоя» в Петрищеве. Для Мединского это был долгожданный и личный проект. В интервью он называл Космодемьянскую святой и говорил, что в аду будут гореть все, «кто ставит под сомнение, копается и пытается опровергнуть подвиг наших предков». Космодемьянская снова вернулась в большую российскую политику — культурную и историческую.

Я сам историк и последние десятилетия следил за тем, как по всей стране при участии государства возникали новые места памяти, связанные с победой во Второй мировой войне, — музеи, выставки и мемориалы. Когда пандемийные ограничения сняли, я поехал посмотреть музей Космодемьянской.

Петрищево в 2021 году — крошечная деревня в часе езды от Москвы, в которой живет пара десятков человек. Белоснежное здание нового музея стоит посреди благоустроенного поля. Автором проекта выступило молодое московское архитектурное бюро A2M, а модное городское издание The Village назвало музей «идеальным фоном для фэшн-съемки». Когда я подошел ко входу, рядом с ним действительно фотографировались девушки.

В музее «Зоя» посетитель должен испытать сопричастность судьбе героини и пройти вместе с ней от воссозданного школьного класса, где она училась, до захваченной немцами заснеженной деревни Petrischewo, где ее казнили. Первое, что бросилось мне в глаза при входе в школьный класс, — портрет Сталина на стене. Фигура Сталина много лет поляризовала российское общество: для одних она воплощала бесчеловечную диктатуру, для других — величие сверхдержавы. Каждое новое изображение Сталина в публичном пространстве вызывало скандал. Сторонники вождя освоили безотказный риторический ход: появление портретов генсека они объясняли стремлением к точной исторической реконструкции — невозможно представить школьный класс конца 1930-х годов без Сталина. Ничего личного, это просто история.

По последнему слову музейного дизайна в залах работают иммерсивные технологии: школьный класс сотрясают звуки авианалета, в павильоне с зимней деревней холодно — работает кондиционер. После деревни посетитель попадает в имитацию блиндажа и смотрит фильм о битве за Москву. Дальше нужно пройти под полноразмерным макетом танка с надписью «За Зою, за сестру!» — в зал с видеорассказами россиян о своих воевавших предках. «Мой прадед из пушки стрелял по врагу, / Дошел до Германии с боем. / Я верю, что тоже так смогу, / Мы помним подвиг героев», — читает с экрана стихотворение маленький мальчик.

В конце этого маршрута я вышел в большой зал и уперся в стену с именами Героев Советского Союза, погибших в битве за Москву. «Не хотелось превращать это в патриотическое темно-зеленое гнездо, — объясняли в интервью молодые архитекторы. — Человек <…> должен попасть в чистое, светлое пространство — без символики, без цитат и флагов». На соседней стене перечислены общечеловеческие ценности: жизнь, подвиг, правда, любовь, свобода, родина, выбор — и война. Для самых важных из них есть свой экран, на котором спортсмены, школьники и рабочие объясняют, как они эти понятия воспринимают. Война — это самое ужасное, что может случиться, говорят они в один голос.

В просторном белом зале я чувствовал не просветление, а легкое недоумение: история советской мученицы, без раздумий отдавшей жизнь за родину, никак не стыковалась у меня в голове ни с осуждением войны, ни со светлой рефлексией о любви и свободе. Я чувствовал, что в музее сталкиваются два разных способа говорить о прошлом и будущем России и что в одном пространстве этим двум языкам тесно. На выходе мне попалось на глаза меню музейного кафе — в нем фитнес-батончики и латте, символ московского вестернизированного быта, соседствовали с комплексным обедом из военно-полевой кухни.

В музее я пробыл не очень долго, и у меня оставалось время на еще одну остановку по дороге домой. Я заехал посмотреть главный храм Вооруженных сил Российской Федерации в парке «Патриот» в Кубинке. Его тоже построили к 75-летию Победы и открыли во время пандемии.

Открытие храма сопровождалось скандалом. В апреле 2020 года главные медиа страны опубликовали фотографии его незавершенных мозаик. На одной из них были изображены участники Парада Победы на Красной площади, держащие в руках портрет Сталина. На другой — Владимир Путин, министр обороны Сергей Шойгу и другие руководители страны на митинге в честь «бескровного присоединения Крыма» в 2014 году. Их окружала ликующая толпа с транспарантом «Крым наш». Мозаиками возмутились еще работавшие тогда в России либеральные медиа и группы православных верующих.

Строители храма защищались: «Сегодня часть людей потребуют убрать Сталина. Завтра — Жукова. Потом — Конева. Потом скажут, что победили не мы, а „коалиция во главе с США“», — говорил глава художественного совета протоиерей Леонид Калинин. По его словам, художники, работавшие над мозаиками, отказались что-либо менять: «Наших [живущих в Крыму] близких намотали бы на гусеницы украинских танков, а те, кто принял решение [о присоединении Крыма], — для нас святые». В спор пришлось вмешаться Путину. Он сказал, что время для таких изображений еще не пришло. Мозаики отредактировали: Сталина убрали, Путина и Шойгу заменили на массовку.

Когда я вышел из машины на парковке парка «Патриот», то почувствовал, что спор о мозаиках не имел принципиального значения. Я оказался посреди хорошо обустроенного и стилистически единого пространства. Сбоку, в поле, располагалась реконструированная деревня с сожженными избами и подбитой фашистской техникой, впереди — широкая гранитная аллея, ведущая к огромному храму защитного цвета с золотым куполом в форме шлема русского витязя. По аллее, по-армейски чеканя шаг, в полном одиночестве шел мальчик в пилотке с красной звездой. Никакого столкновения языков, которое я чувствовал в музея «Зоя», тут не было. Православные символы сплелись с советской военной атрибутикой в единое целое и подавляли.

По личному указанию Сергея Шойгу каждый сантиметр в храме должен был что-то значить. Звонницу сделали высотой в 75 метров (по числу лет со Дня Победы), диаметр барабана главного купола — 19 метров 45 сантиметров (в честь года окончания войны), диаметр самого купола — 22 метра 43 сантиметра (капитуляция Германии была подписана в 22 часа 43 минуты). В ступени храма вплавили немецкое трофейное оружие, главную икону — «Спаса Нерукотворного» — писали на досках от лафета пушки XVIII века, сзади их скрепили прикладами винтовок. На витражах — советские ордена, вдоль стен — боевые знамена, на стенах — надписи, стилизованные под древнерусскую вязь.

«В глубинных идеях архитектурного замысла заложены ответы на вопросы, которые составляют некую мистическую тайну фашизма. Немцы всегда искали какую-то магию в древних символах, которые давно пришли в Европу из нашего прародительского индийского континента и стали основой будущих древнерусских, кельтских, римских и ранних этрусских орнаментов. У Гитлера был огромный интерес к этой символике, но он практически все переделал на свой лад и, я бы сказал, диаметрально исказил. <…> А мы в этом храме наоборот — ставим все на свои места: даем жизнь этой древней символике и показываем, как это должно быть, как это правильно», — объяснял концепцию Калинин. Главной задачей храма, по его словам, было восстановить «духовный генокод», связать Древнюю Русь, императорскую Россию, советское прошлое и постсоветское настоящее — представить историю страны единым монолитом. Преодолев раскол прошлого, можно убедить прихожан в неотвратимости славного будущего.

На протяжении последних тридцати лет постсоветские богословы и идеологи стремились объединить историю российской православной империи и сталинское богоборческое прошлое и показать современную Россию их полноправной наследницей. В Кубинке эта задача была окончательно решена. На мозаиках храма два уровня: внизу стоят солдаты и полководцы (древнерусские, российские, советские и снова российские), а сверху над ними парят ангелы и святые покровители. Над Жуковым и парадом Победы — Богородица, над участниками чеченских войн, «принуждения Грузии к миру» и «воссоединения Крыма» — два ангела и голгофский крест. Над ними евангельская надпись: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя».

Всего этого я не увидел. Я не стал заходить в главный храм, а сел в машину и уехал. Кажется, я почувствовал что-то важное и страшное, что не хотелось называть. Фрески и мозаики я подробнее рассмотрел несколько дней спустя на компьютере.

Весь следующий год я не думал о храме. Я вспомнил о нем только в марте 2022-го, после того как российские войска начали полномасштабное вторжение в Украину, а я вместе с семьей улетел из страны, понимая, что не смогу в нее вернуться, пока эта война не кончится. То важное и страшное, что я испытал в парке «Патриот», оказалось предчувствием надвигающейся войны.

Храм Вооруженных сил не возник на пустом месте. Для этого недостаточно было одного желания Владимира Путина, Сергея Шойгу или патриарха Кирилла. Чтобы за два года возвести церковь такого масштаба, потребовалась слаженная работа строителей, архитекторов, скульпторов, художников, мозаичистов. Все они должны были быть уже знакомы со своими материалами и историческими и религиозными сюжетами. Этот храм вызревал в российской политической культуре в течение многих лет.

Главный архитектор храма Дмитрий Смирнов в 2010-х создавал интерактивные исторические выставки «Романовы», «Рюриковичи», «Россия — моя история», через которые транслировалась новая официальная историческая политика. Он же построил церковь Новомучеников и исповедников Церкви Русской на Лубянке (ее открывал лично Путин). Автор мозаик Василий Нестеренко расписывал храм Христа Спасителя и прославился большими историческими картинами «Мы русские, с нами Бог!», «Отстоим Севастополь» и «Письмо недругам России» — на ней российские военные в Сирии, повторяя сюжет знаменитой картины Репина о запорожских казаках, пишут письмо западным недоброжелателям. Автор барельефов Салават Щербаков до этого создал памятники князю Владимиру на Боровицкой площади в Москве и спецназовцам, захватившим Крым в 2014 году, в Симферополе.

Еще в 2003 году писатель и публицист Александр Проханов предсказал концепцию храма в своем романе «Крейсерова соната». Его главный герой — капитан-лейтенант Сергей Плужников, служащий на подлодке «Москва», которую топят коварные американцы. В последний момент Плужникова спасает ангел и переносит в Москву — сатанинский город, где властители, жрецы и вельможи собрались на «черную мессу» и приносят в жертву белокурую девочку, чтобы венчать на царство президента-вурдалака. Месса проходит в Храме Христа Спасителя — у Проханова он выступает символом искаженной веры. После этого город бомбят американцы, но Плужников останавливает бомбардировку молитвой. Как откровение ему является «Учение о Русской Победе». Капитан-лейтенант целует орден на груди ветерана Великой Отечественной войны и начинает проповедовать детям: «Если бы не Русская Победа, земная ось перегнулась, и Земля пошла бы крутиться в другую сторону, и мало бы кто на этой Земле уцелел. <…> Красные герои, числом в двадцать пять миллионов, отдавшие жизнь за Россию, суть святые, хоть в церквах не крещены. <…> Не сейчас, так позже Церковь причислит их к лику святых, и в городе Волоколамске будет построен храм Великомучеников, за Победу души свои положивших. В этом храме будет двадцать восемь лампад, по числу гвардейцев-панфиловцев, будут иконы с лампадами, возжженными перед ликами Талалихина и Гастелло, Зои Космодемьянской и Александра Матросова, будут фрески всех, кто мученически погиб в Краснодоне, а также генерала Карбышева и Якова Джугашвили». В конце романа в небе над городом появляется подлодка «Москва», чтобы помочь Плужникову уничтожить всех президентов стран «Большой восьмерки» и расправиться с нечистью в российской власти. В 2015 году роман переиздали — на его обложке был храм военной раскраски, нарисованный внуками писателя.

Проханов немного ошибся с местоположением нового храма — от Волоколамска до парка «Патриот» полтора часа на машине, — но угадал главное: в современной России память о победе во Второй мировой приобрела религиозное значение и используется для оправдания новой войны. Открывая комплекс «Зоя», Владимир Мединский как будто говорил голосом Плужникова.

Попытка примирить советскую и постсоветскую историю много лет оставалась личной задачей и для меня. Я по-настоящему профессионально заинтересовался историей в 2006 году, когда прочитал в архиве дневник советского драматурга Александра Афиногенова, который тот вел в 1937-м в ожидании так и не случившегося ареста. Этот дневник поразил меня изобретательностью, с которой Афиногенов представлял свой собственный арест чем-то нормальным — оправданным исторической необходимостью. С тех пор я много думал о том, как разорвать эту связь — сохранить память об опыте людей, переживших государственный террор, войны и катастрофы советского ХХ века, но не нормализовывать насилие.

Дискуссия о советском прошлом и оправданности террора имела в России последних десятилетий гораздо более широкое значение. В отсутствие сложившихся политических партий со своей идеологией и повесткой многие споры о будущем велись через разговоры о советском прошлом. Частью этих споров была мечта о храме.

В 1987 году в большой прокат в СССР вышел фильм-притча Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Главный сюжет — видения кондитера Кетеван Баратели, которая мечтает о том, что умершего диктатора Варлама Аравидзе, погубившего ее родных, выкинут из могилы. В одной из сцен Кетеван видит, как к Аравидзе приходит ее отец, художник Сандро. Он просит диктатора не разрушать древний храм, превращенный в советское время в научную лабораторию: «Неужели вы не понимаете, что разрушить его — это значит перерубить живительные корни, которые питают и духовно обогащают народ?» Аравидзе для вида соглашается, но вскоре отдает приказ арестовать художника. В заключительной сцене фильма Кетеван готовит храмы-бисквиты и видит в окно странницу, которая ищет, как пройти к церкви, и вопрошает: «К чему дорога, если она не приводит к храму?» Этот риторический вопрос стал центральным для перестроечной общественной дискуссии. Лучшие советские публицисты отвечали на него в толстых журналах, спорили, но соглашались в главном: советское общество сбилось с пути, и ему нужно нравственно возрождаться. Дорога, не ведущая к новому храму, не имела смысла.

Возрожденный храм быстро превратился из метафоры в конкретную постройку. В 1988 году в кругах московских консерваторов начали собирать деньги на восстановление храма Христа Спасителя в Москве. Он должен был стать символом общества, морально обновленного и примирившегося со своим прошлым. В 1989 году в передаче «Взгляд» ученый-эколог и один из главных публичных сторонников проекта Фатей Шипунов говорил телезрителям о законах русской общественной жизни: «Всякая жизнь начиналась с восстановления или с устройства нового храма».

В июне 1991 года Борис Ельцин был избран первым президентом РСФСР. Принося присягу при вступлении в должность, он говорил о «невиданной цене», которую стране пришлось заплатить за то, что государственный интерес веками ставился выше интересов человека, и о необходимости радикального обновления. «Великая Россия поднимается с колен. Мы обязательно превратим ее в процветающее, демократическое, миролюбивое, правовое и суверенное государство. <…> Пройдя через столько испытаний, ясно представляя свои цели, мы можем быть твердо уверены — Россия возродится!» — завершил свою речь Ельцин.

За прошедшие с того момента десятилетия Россия проделала совсем другой путь и построила совсем другой храм.

Чем больше я думал про историю конкретного храма Вооруженных сил, тем больше замечал, что действие вдохновивших его идей выходит далеко за пределы конкретного парка «Патриот» в Кубинке. Французский философ Луи Альтюссер объяснял, как работает политическая идеология, с помощью строительной метафоры: идеи не живут в обществе отдельной жизнью, они как цемент скрепляют разные этажи, проникают во все социальные институты — школу, армию, церковь, парламент и медиа — и помогают каждому конкретному человеку встроиться в существующий порядок. Для меня из этого рассуждения Альтюссера следовало три вывода: во-первых, невозможно понять историю возникновения храма Вооруженных сил, не изучив, как менялись ключевые институты постсоветской России; во-вторых, сам храм — не единственное видимое выражение идей, пронизывающих российское общество; в-третьих, один из эффективных способов изучать идеи — посмотреть, как конкретные люди становились частью системы. Так храм Вооруженных сил в парке «Патриот» превратился для меня в символ российского общества, цементом которого стала идеология войны.

Чтобы война в Украине началась и продолжалась, нужны были люди самых разных специальностей: генералы, отдающие приказы, и солдаты, их выполняющие, пропагандисты, разжигающие ненависть к врагу, и экономисты, ставящие экономику на военные рельсы, священники, благословляющие солдат на вторжение, и чиновники, устанавливающие новый порядок на захваченных территориях. Как историк культуры я считаю, что все эти люди не смогли бы делать то, что они делают, если бы не верили, что их поступки разумны, правильны или даже неизбежны. Ни одна власть, ведущая войну, не может опираться исключительно на принуждение, она всегда привлекает на свою сторону идеи, создающие такую картину мира, в которой война оправданна. Сами идеи тоже не возникают из ниоткуда — они вызревают и трансформируются в обществе в течение долгого времени.

Для этой книги я изучал последние пять десятилетий российской истории. Я хотел найти ответы на вопросы, которые не давали мне покоя с 24 февраля 2022 года. Как стали возможными российские ракетные удары по жилым домам в Украине? Почему священники благословили войну против другого православного народа? Как российская пропаганда дошла до расчеловечивания украинцев и стала призывать к их уничтожению? Почему чиновники, которые до этого говорили о человеческом капитале и национальном благосостоянии, молча переключились на поддержку военной машины, которая уничтожает и то, и другое? Откуда взялась идея, что Россия обречена на вечную борьбу с сатанинским злом, и почему это зло — Запад и либеральные ценности? Все эти вопросы можно свести к одному главному: как эта война стала возможной?

Чтобы ответить на него, я проследил биографии девяти человек, каждый из которых внес свой вклад в то, чтобы эта война стала такой, какой мы ее сейчас видим. Я не утверждаю, что именно эти девятеро несут самую большую ответственность. Каждый из них был нужен мне как представитель одного из институтов российского общества, где в течение многих лет вызревала идеология войны. Михаил Задорнов — сатирик, научивший российских телезрителей сначала смеяться на американцами, а потом и ненавидеть их. Сергей Суровикин — генерал армии, которая никогда не отказывалась выполнять приказы, к каким бы потерям среди мирного населения они ни приводили. Николай Патрушев — многолетний глава ФСБ и лидер партии «ястребов», который в ситуации неопределенности всегда выбирал самое жесткое и жестокое решение. Эльвира Набиуллина — глава Центробанка РФ и представительница класса технократов, для которых нет ничего важнее государства. Михаил Васильев — священник Русской православной церкви, которая постепенно стала частью государства и его репрессивного аппарата. Александр Дугин — когда-то маргинальный философ, который много лет назад поверил, что за идеи нужно убивать и умирать, и дождался момента, когда его философия стала мейнстримом. Тимофей Сергейцев — один из тех политтехнологов, что много лет придумывали способы дискредитировать демократию в России и подчинить себе общество. Маргарита Симоньян — медиаменеджер[1], которая начинала простым репортером на государственном телевидении, а теперь курирует огромную машину государственных пропагандистских СМИ. Андрей Морозов — блогер и политический активист, в середине 2000-х закидывавший либеральных журналистов помидорами, а потом отправившийся добровольцем в Донбасс. Эти герои своими биографиями скрепили пять десятилетий российской истории — полные надежды восьмидесятые, бурные девяностые, стабильные нулевые, напряженные десятые и взорвавшиеся двадцатые.

Каждый из персонажей книги проделал свой путь к войне с Украиной. Каждый из них на протяжении всей своей карьеры был в тени главного героя российской политической жизни последних 25 лет — Владимира Путина. В среде политической оппозиции 2010-х годов был популярен лозунг «Россия без Путина». В нем воплотилась надежда на то, что стоит диктатору исчезнуть, вся страна переменится. Возможно, это и так, но мне важно было посмотреть на российскую историю под другим углом — увидеть те изменения, которые невозможно свести только к фигуре президента, пусть и невероятно влиятельного.

Как историк я верю, что поступки людей связаны не только с их интересами или эмоциями, но и с идеями. Идеи и идеологии берут на себя функцию карты, без которой человек не может ориентироваться в незнакомой социальной реальности. Особенно важную роль идеи и идеологии играют в странах, переживающих стремительную политическую трансформацию, — таких как постсоветская Россия.

Самый простой способ понять идеи человека — внимательно проследить за тем, что он делает и говорит на протяжении своей жизни. Я не стремился лично встретиться с каждым из своих героев — за свою жизнь они дали десятки интервью и совершили множество публичных поступков. Чтобы описать их картины мира и собрать вместе идеи, которые сделали войну возможной, мне было достаточно оставшегося от них текстового и цифрового следа.

Когда я начинал писать эту книгу, многие эксперты считали, что в современной России нет четко сформулированной идеологии, а главную роль играют экономические интересы, личные эмоции и амбиции. Я заканчиваю ее через год после убийства в исправительной колонии Алексея Навального и через три года после начала войны. Сегодня, кажется, уже никто не спорит, что одними интересами или обидами катастрофу такого масштаба объяснить нельзя. Чтобы война продолжалась, нужны идеи. Чтобы противостоять им, нам как минимум нужно понимать, как они устроены.