Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину

25 декабря 1991 года, за шесть дней до Нового года, в 19 часов 35 минут с флагштока Сенатского дворца московского Кремля был спущен красный флаг, и через десять минут над ним поднялся российский триколор. Совсем недавно казавшийся вечным Советский Союз перестал существовать. Первый канал телевидения еще вещал на бо́льшую часть исчезнувшей страны, но обратиться к жителям новых государств с официальным новогодним поздравлением было некому — президент СССР Михаил Горбачев подал в отставку, президент России Борис Ельцин смотрелся бы в этой роли неуместно. Не найдя подходящего политика, руководители телеканала доверили эту задачу стендап-комику — сатирику, как их тогда называли, — Михаилу Задорнову.

Задорнов прославился в 1984 году, когда «Вокруг смеха», главная советская юмористическая передача, показала его фельетон «Девятый вагон». Сатирик рассказывал умирающему со смеху залу историю, которая приключилась с его знакомым: к пассажирскому поезду подсоединили два девятых вагона, и один из них ехал пустым, а в другой все время продавали новые билеты. Возмущенные пассажиры потребовали разобраться, и в результате полный вагон отцепили, а пустой поехал дальше. Панчи из фельетона разошлись на цитаты: «Все люди нормальные, они умеют считать до девяти, и поэтому точно знают, что девятый вагон это тот, который после восьмого, а не тот, который перед десятым». На концертах Задорнова зал смеялся над абсурдом советской жизни — бессмысленной бюрократией, партийными лозунгами, которым никто не верит, двоемыслием обычных людей.

С перестройкой его критика советских порядков стала еще острей. В рассказе «Хромосомный набор» Задорнов говорил о мурашках, которые на генетическом уровне достались ему от деда и мешают открыто говорить, что он думает. В другом скетче смеялся над самой перестройкой и ее авторами: «Я не понимаю, почему у нас перестройка проводится людьми, которые довели страну до перестройки». На концертах сатирику, по его признанию, приходили записки: «Вы не боитесь, что вас просто собьют грузовиком?»

Распад СССР Задорнов встретил с надеждой на то, что демократическая Россия избавится от советского абсурда. «Вот и ушел в историю 1991 год. Год, как теперь принято говорить, крутой, но очень светлый. Потому что мы все впервые в жизни встречаем Новый год совершенно свободными людьми», — поздравлял он телезрителей в новогоднюю ночь.

С бокалом шампанского в руке Задорнов обратился к тем, от кого зависело будущее новых стран. Он поблагодарил Горбачева за освобождение одной шестой части земного шара от рабства, а Ельцину пожелал выполнить все его обещания. Интеллигенции он пожелал объединить хороших людей поверх границ, военным — набраться терпения, бизнесменам — организовать нормальное производство, а не «менять нефть на колготки». Пенсионерам пообещал не бросать их в новом светлом будущем. «СССР больше нет, но есть наша Родина. Можно разделить Родину на несколько государств, но Родина у нас одна. Не зависящая от границ», — завершил тост сатирик. Задорнов говорил без бумажки и немного не уложился в отведенное время. Режиссеры трансляции включили бой кремлевских курантов, когда Новый год уже наступил.

В это же время на Красной площади люди праздновали начало новой жизни. Взявшись за руки, они скандировали «Россия, Россия, Россия», пили шампанское и били бутылки о брусчатку. Над храмом Василия Блаженного взрывался фейерверк — его оплатила германская компания, открывшая бизнес в России. «Тех, кому доводилось проводить праздники в Москве в былые годы, поразило все же прежде всего ощущение небывалой свободы, раскованности, отсутствия страха перед могуществом государственной машины», — писали «Известия».

Не смешиваясь с толпой, на площади стояла и маленькая демонстрация с красными флагами и лозунгом: «Ленин за нами, отступать некуда!»

Разочарованный романтик

Распад СССР для многих сторонников демократии означал отказ от выморочной советской идеологии и возвращение к здравому смыслу и нормальности. Казалось, что ход истории неизбежно вернет Россию на общечеловеческий путь, по которому идут другие народы с западными странами во главе. Самое важное — сделать правильный выбор и не мешать прогрессу.

В мае 1992 года Михаила Горбачева пригласили в Вестминстерский колледж американского Фултона — туда же, где за 46 лет до этого Уинстон Черчилль впервые сказал об опустившемся посреди Европы «железном занавесе». Прежде чем подняться на сцену, Горбачев прошел через скульптуру «Прорыв», изображавшую разлом в плитах Берлинской стены. Создала скульптуру внучка Черчилля Эдвина Сэндис. История прошла полный круг — холодная война должна была завершиться там же, где началась.

Говоря о крахе коммунизма в СССР, Горбачев отказался признавать себя проигравшим. «Это была общая победа здравого смысла, разума, победа демократии, общечеловеческих ценностей», — утверждал со сцены бывший генсек. Он пытался звучать, как мудрый мировой лидер, отходящий от дел и доверяющий своим партнерам закончить историческую работу. Им еще предстояло создать справедливый миропорядок и сообща решить проблемы войн, экологического кризиса, неравенства.

Через месяц в конгрессе США овацией встречали Бориса Ельцина. Тот по сути повторил слова Горбачева: «Россия окончательно сделала выбор в пользу цивилизации, здравого смысла, общечеловеческого опыта. <…> Нет в мире народа, которому был бы вреден воздух свободы, и это правило не имеет исключений». Как и Горбачев, он был уверен, что теперь ничто не помешает России стать «нормальной» великой державой. Ельцин закончил свою речь словами: «Господи, благослови Америку». Потом добавил — «И Россию».

Задорнов поддерживал Ельцина как политика и дружил с ним как с человеком. Они познакомились на концерте в 1989 году. Задорнов высмеивал Горбачева и перестройку, Ельцин хохотал. Вместе они стали играть в теннис, выпивать и ходить в баню. Однажды даже устроили в бассейне заплыв наперегонки в халатах.

Когда Ельцин стал президентом, Задорнов попросил его помочь с жильем и получил в пользование квартиру на Осенней улице, в доме, где жили сам президент и его ближайшее окружение. В их отношениях была только одна проблема — Задорнов с каждым годом все меньше поддерживал политический курс Ельцина и не стеснялся говорить об этом со сцены.

Обещанный Ельциным здравый смысл все никак не торжествовал. Герои сатиры Задорнова теперь делились на две части. С одной стороны, добившиеся успеха в новом обществе бизнесмены, священники, политики, бандиты и их жены — самодовольные, циничные и бескультурные, озабоченные только деньгами и статусом. Их успех был результатом не труда, а изворотливости, беспринципности или удачи. С другой стороны, обычные люди, идущие на всевозможные ухищрения, чтобы выжить. «Ни одна француженка не догадается раскатывать тесто пивной бутылкой, носки штопать на электрической лампочке, а комаров перед сном засасывать пылесосом», — одновременно возмущался и гордился Задорнов. Бытовой абсурд из его монологов никуда не делся, только теперь это были унизительные несуразности жизни при диком капитализме.

В 1996 году в газете «Аргументы и факты» вышло интервью Задорнова с самим собой. Спрашивать себя сатирик решил исключительно про политику — войну в Чечне, коррупцию, борьбу с преступностью, окружение Ельцина и Бориса Березовского. Он говорил, что правительство и чиновники предали и продали народ: «Многие наши руководители пойдут в ад. Но их земное счастье, что они безграмотны и не знают этого». Задорнов называл себя романтиком, который разочаровался и стал циником.

В 2000 году он написал свой самый серьезный на тот момент текст — эссе «Мамы и войны». Его героини — мать самого сатирика, которая ужасается новостям из Чечни по телевизору, и мать тульского десантника Димы, погибшего, когда командиры специально привели его колонну в засаду, устроенную боевиками. Задорнов размышлял о том, как такое предательство стало возможным, и приходил к неутешительным выводам: последнее десятилетие в стране идет скрытая гражданская война. «У меня нет злости к коммунистам. Коммунисты меня никогда не обманывали, потому что я никогда им не верил и на них не надеялся. А демократам я верил. Как и многие другие. Но они меня обманули», — объяснял он горечь своего разочарования. В финале эссе мама сатирика снова смотрит телевизор и надеется на нового президента — Владимира Путина.

Открыватель Америки

Во время перестройки Задорнов видел в Америке если не образец для подражания, то норму, на которую России стоит ориентироваться. В 1989 году он проехал по США с большим турне и вернулся, потрясенный уровнем американского материального благополучия. Для своих читателей и зрителей он превратился в экскурсовода, который рассказывал им о неведомой, но благополучной стране: «Когда в Америке заходишь в продуктовый магазин, невольно перекидывается грустный мостик на Родину. <…> И жалко становится наших женщин. Почему их женственные лица должны превращаться в „индустриализационные“, а ноги — в тромбофлебитные, если во всем мире и слов-то таких нет, как „кошелка“ и „авоська“?»

Одновременно с этим он чувствовал невероятную разницу между двумя культурами. «До конца поездки я так и не смог привыкнуть к этой бесконечной американской доброжелательности. Ну с чего они все тебе улыбаются? Чего им от тебя надо? <…> У нас, советских людей, развиты не те мышцы лица. Я пробовал. К вечеру улыбку заклинивает, лицо перекособочивает. Получается улыбка смертельно раненного человека».

На протяжении 1990-х Задорнов все больше фокусировался на этой разнице и описывал ее как непреодолимую пропасть между народами, заложенную чуть ли не на генетическом уровне. Чем сильнее россияне пытались перенять западные нормы и ценности, тем более уродливые формы принимала жизнь в новой России. Разочарование в политиках-демократах переросло у Задорнова в отторжение всей так и не наступившей западной нормальности.

Чем хуже шли экономические реформы, тем больше отличия России от Запада превращались у Задорнова в повод для гордости: «Для нас западные формулы развития общества непригодны. Мы должны идти своим путем. Кто придумал лозунг: „Дайте народу землю, и он будет на ней работать“?! А вы у народа спросили, хочет ли он на ней работать? С чего и кто решил, что наш народ вообще хочет работать?» Провал в построении демократического и благополучного общества в такой интерпретации оказывался не неудачей, а знаком уникальности и избранности: западные ценности не приживались в России потому, что оказались обманом, а русский народ единственный в Европе смог этому обману не поддаться.

Подтверждение своей правоты Задорнов получил в 1999 году, когда силы НАТО вмешались в войну в Косове и начали бомбить Белград. В действиях Америки он увидел циничную жажду наживы и пренебрежение всеми договоренностями.

В июне, уже после окончания войны, 200 российских десантников неожиданно заняли аэропорт косовской столицы Приштины и не пустили туда натовских миротворцев. Через несколько дней у десантников кончилось продовольствие, еду пришлось брать у окружавших их британских войск. Задорнов одновременно и смеялся над несуразностью российских военных, и гордился иррациональной смелостью операции: «Совершенно неожиданно, можно сказать, вдруг откуда ни возьмись у российского народа проснулось усыпленное ранее кредитами чувство национального достоинства». Через бедность и унижения 1990-х годов проступили очертания новой российской политики, которая велась не с позиции слабости и выгоды, а с позиции силы и ущемленной гордости. Это был протест против сложившегося глобального миропорядка.

С тех пор критика американских геополитических амбиций, европейского лицемерия и, главное, всего западного образа жизни стали неотъемлемой частью выступлений сатирика. Все это он описывал своей коронной фразой: «Ну тупые!»

В 2002 году в прямом эфире программы «Зеркало» Задорнов перечеркнул у себя в заграничном паспорте американскую визу. Так он выразил возмущение тем, что на олимпиаде в Солт-Лейк-Сити российскую лыжницу лишили медалей за допинг, а фигуристов заставили разделить золото с канадцами из-за подозрений в нечестности судей. За 13 лет в текстах и выступлениях Задорнова Америка превратилась из во многом притягательного Другого в экзистенциального врага.

Защитник русских

Помимо воровства новых властей и тупизны американцев была еще одна тема, которая неизменно волновала Задорнова, — положение русских в странах Балтии и Украине. Сатирик сам родился в латвийской Юрмале в семье советского писателя Николая Задорнова. Известность пришла к Задорнову-старшему в начале холодной войны — в 1952 году он получил Сталинскую премию второй степени за романы «Амур-батюшка», «Далекий край» и «К океану». «Литературная газета» сообщала о награждении писателя на одной полосе с текстом о том, что коварные американцы выводят в Вашингтоне смертельный вирус для бактериологической войны.

Свои романы Николай Задорнов посвятил истории русского освоения Сибири. Это хорошо ложилось в русло советской международной политики того времени. «Задорнов показал, что эти земли исконно наши. Что они осваивались трудовым человеком, а не были завоеваны. Молодец! Нам в наших будущих отношениях с Китаем его книги очень пригодятся», — так, по семейному преданию, отреагировал на роман «Амур-батюшка» Сталин.

В Латвии Задорнов-старший оказался чуть раньше по заданию Союза писателей — чтобы заняться советизацией культурной жизни в аннексированной республике. Он возглавил секцию русских писателей в Союзе писателей Латвийской ССР и издавал альманах «Парус», где публиковал латвийских авторов на русском языке. Задорновы были частью местной элиты, Михаил учился в параллельном классе с дочерью первого секретаря латвийской компартии Яниса Калнберзиньша Велтой и позже на ней женился.

Когда в конце 1980-х годов в Латвии началась борьба за независимость от Советского Союза, Задорнов-старший воспринял ее очень болезненно. Так он описывал ситуацию своему другу, писателю Всеволоду Сысоеву: «Попустительство расистам и фашистам и „игра на публику“ наших руководителей приводит к безнаказанности, к разжиганию ненависти к русским, живущим здесь, и к русским вообще. Унижают и оскорбляют детей, русские не молчат, в них пробуждается достоинство, а выкормленные нами и спасенные от зажаривания в печах евреи клянутся, что будут ссорить русских между собой и не дадут им никаких возможностей».

После того как Латвия стала независимой, у квартиры Задорновых, по его словам, объявились старые владельцы и потребовали ее обратно: в стране тогда работала программа по реституции — возврату конфискованного в советское время имущества. По словам сатирика, этот стресс свел отца в могилу.

В 1992 году, когда отец умер, Михаил Задорнов создал фонд «Содружество» для помощи русским в странах Балтии и взялся поддерживать пенсионеров, сирот и матерей-одиночек. Первое время фонд пользовался покровительством Ельцина и, как тогда часто было принято, получил от государства таможенные льготы. Задорнов потом вспоминал, что мог заработать 20 миллионов долларов, если бы согласился провести через фонд миллион тонн нефти. Но отказался, потому что обещал Ельцину не воровать. По мере того как отношения сатирика и президента становились хуже, сокращались и возможности «Содружества». В середине 1990-х Задорнов перестал заниматься фондом.

В сатирической вселенной Задорнова бывшие советские балтийские республики играли важную роль — стран, которые полностью отказались от своей идентичности, стали марионетками Запада и забыли все хорошее, что сделала для них Россия. Другим важным ориентиром была Украина — ей отводилась роль такой же жертвы транзита к рыночной экономике, только еще более нелепой, чем Россия. Еще незадолго до распада СССР в рассказе «Ерунда» Задорнов смеялся над желанием республик обрести собственную государственность: Украине он предлагал выпустить свой собственный глобус, а Литве «на один день выйти из состава Советского Союза, успеть объявить войну Швеции и тут же сдаться в плен». Как и в случае с Америкой, эти страны нужны были сатирику в качестве зеркала, отражающего российскую реальность: «Как бы плохо ни было тебе в собственной стране, всегда рядом найдется страна, в которой еще хуже. Пускай не все хуже, пускай только в какой-нибудь мелочи, а все равно приятно, хоть и мелочь».

В идейном вакууме середины 1990-х, когда советская система координат уже не работала, а западные практики рыночной демократии давали уродливый результат, Задорнов построил свою объяснительную модель на образах врагов и двойников. Первые раздражали своей радикальной инаковостью и показывали, какими нельзя быть ни в коем случае. Вторые — своей похожестью: глядя на них, можно было понять, какая катастрофа случится, если поддаться на происки врага. Ни Задорнов, ни его зрители не знали, каким именно должно быть достойное будущее для России, но были уверены: ее настоящее — смехотворно, а предложенные альтернативы — еще хуже.

Историк

Способом, помогающим нащупать очертания будущего России, для Задорнова стало обращение к ее прошлому. Как и многие политики и интеллектуалы ХХ века, он пытался показать, что растерянность и разруха в обществе — временные явления, которые можно преодолеть, если опереться на наследие славных предков. Подобно своему отцу, он обращался к прошлому, чтобы рассказать историю о смелых непокоренных русских, которые никогда никого не унижали и не теряли чувства собственного достоинства. Но чтобы найти таких русских, Задорнов-младший погрузился гораздо глубже, чем времена освоения Сибири, — на несколько тысяч лет назад. На этой временной дистанции он мог не сковывать свою фантазию научной достоверностью.

В начале 2000-х Задорнов подружился с писателем Сергеем Алексеевым — автором популярной серии романов «Сокровища Валькирии». По сюжету серии, отставной полковник Александр Русинов ищет сокровища арийской цивилизации на Урале, а представители таинственного «Интернационала», стремящиеся к мировому господству, ему мешают. Русиновым движет не жажда наживы — он хочет восстановить наследие древней северной цивилизации, объединить Великую, Белую и Малую Русь и вернуть гармонию в мир, который погрузился в хаос из-за противостояния Запада и Востока. «Попытка открыть „Сокровища“ началась вместе с разрухой в России. Она получилась лишь потому, что [я] понял — надо дать какую-то надежду выбитому из колеи человеку. Чтобы в смутное время было чем гордиться, за какую соломину держаться», — рассказывал писатель.

Алексеев развивал концепцию русских националистов эпохи застоя. Те с конца 1960-х годов увлеклись идеей: всю мировую цивилизацию создали древнии арии, пришедшие из северной страны Гипербореи. Идея эта была частично заимствована у нацистов, разница заключалась лишь в том, что настоящими наследниками арийцев тут объявляли русских. Пламенный антисемитизм привел националистов к умозаключению, что христианство навязали миру евреи, а потому оно должно быть отброшено. Чтобы воскресить традицию великих предков, нужно было обратиться к дохристианскому прошлому славян.

Ключом к арийскому прошлому стала «Велесова книга» — опубликованная в середине 1950-х годов летопись языческой истории древних русов. Она в подробностях описывала славянских богов и их уникальное деление мира на Явь, Правь и Навь — реальный мир, мир законов и мир потусторонний. «Велесова книга», как и многие другие тексты радикальных националистов — например, антисемитские «Протоколы сионских мудрецов» и антиамериканский «План Даллеса», — была не очень качественно сделанной фальшивкой, но это не помешало ее популярности. Скорее наоборот, укрепило славу запрещенной книги, гонимой официальной наукой.

Алексеев превратил фантазии про славяно-арийцев в увлекательную приключенческую литературу. Но его главным вкладом в идеологию славянского арийства стала языковая теория. Алексеев считал, что у современного русского языка есть уникальное свойство — он хранит в себе следы сакрального знания великих предков, а значит, любой русскоязычный человек, даже не имея никакого лингвистического образования, может понимать скрытый смысл слов всех языков мира.

Алексеев предлагал очень простой способ дешифровки. Вот как он описывал откровение, постигшее одного из героев его романа: «Он нашел ключ — в основе огромной толщи слов, которые означали обрядовую суть человеческой жизни от рождения до смерти, было заключено всего три понятия: солнце — РА, земля — АР и божество — РОД. Язык сразу засветился и как бы озарил сознание! <…> Благодаря этому ключу, <…> стали открываться все слова; их можно было петь, можно было купаться в них, как в воде, дышать, как воздухом: — Ра-дуга, п-ра-вда, д-ар, ве-ра, к-ра-й, ко-ра, род-ина, на-род, род-ник…».

В такой любительской лингвистике самой по себе не было ничего нового. Российские интеллектуалы, начиная как минимум с Василия Тредиаковского в XVIII веке, обосновывали древность русского языка, доказывая, например, что слово «скифы» происходит от «скитаться», а «амазонки» — от «омужоны». Но для того чтобы такой способ аргументации снова стал популярным, потребовался глубокий кризис всего гуманитарного знания, который случился с распадом СССР.

«Сегодняшняя мировая наука ведет себя как раковая опухоль человечества. Ученые еще не знают, почему летает пчела, а уже убеждают нас, что пришел швед Рюрик и сорганизовал нас в государство. Я знания получаю от людей природы», — говорил Задорнов. Он с готовностью взялся развивать идеи Алексеева. Слово «родина», за которое он поднимал тост в новый 1992 год, обрело для него новый смысл.

В середине 2000-х Задорнов съездил в экспедиции на Урал, на Онежское озеро и в Украину. Он всюду находил следы славяно-арийцев и сразу же использовал свои открытия для анализа политической ситуации: «Если бы Украина сегодня не так страстно хотела лечь под Запад, а национальную идею построила бы на вечных своих ценностях, то есть на земле, земледелии… Ведь слово „крестьянин“ — это святое слово: „крест“–„ян“–„инь“, это очень хорошая профессия. А „рабочий“ — от слова „ра“ — свет и „бо“ — бог. А украинцы, как и все страны мира сейчас, мечтают лечь под торгашей».

В 2008 году Задорнов пришел на телешоу «Гордон Кихот», чтобы изложить основные положения своей теории: всю историю России исказили немецкие историки и древние летописцы, Рюрик был русским, а до его прихода на севере Евразии существовала мощная цивилизация славян. У этих людей была своя письменность, высокая духовность и особенно развитый мозг. Часть из них стала русскими и сохранила истинные знания, а другая — ушла на Запад и превратилась в торгашей и вояк.

В студии были противники и защитники Задорнова. «Вы даете [населению] непроваренную кашу, наполненную невежеством. Почему вы позволяете себе нести невежество в массы?! <…> В наши несчастные массы, которым и так достаточно трудно ориентироваться в этом мире», — возмущался филолог Виктор Живов. «То, что делает Михаил Задорнов, на мой взгляд, пробуждает в человеке творца, а вы называете это вонючей похлебкой!» — защищал сатирика актер Никита Джигурда.

Оба были по-своему правы. Идеи Задорнова действительно не имели никакого отношения к современном историческому знанию. И в то же время они выполняли важную функцию — давали его аудитории надежду на славное будущее и ответ на вопрос, как жить дальше.

Большим заблуждением демократических политиков 1990-х и 2000-х годов была вера в то, что после распада СССР и смерти коммунистической мечты никакой новой идеологии больше не будет. В то, что на месте мира, искаженного советской утопией и практикой, сам по себе, под действием исторического прогресса возникнет новый — нормальный — мир.

К сожалению, в первые десятилетия новой России многое, о чем говорили политики-демократы, обернулось почти полной противоположностью. Ничего из того, за что Задорнов поднимал шампанское в новогоднюю ночь, не сбылось: интеллигенция не спасла бывшие советские народы от конфликтов, терпение военных лопнуло, и они стали воевать друг с другом, бизнесмены занялись борьбой за ресурсы, пенсионеров бросили. Кто-то должен был ответить на вопрос, как так получилось.

В моменты радикальных социальных потрясений людям с особенной остротой нужны системы идей, которые помогали бы им ориентироваться в незнакомом мире. Чем болезненней трансформация общества, тем абстрактнее и универсальнее должна быть новая идеология. Чем мрачнее и безнадежнее настоящее, тем ярче и амбициознее должно быть предлагаемое будущее. Иногда для этого даже не требуется никакой программы преобразований, достаточно убедительно напомнить людям об их героическом прошлом.

Задорнову удалось собрать из разрозненных идей понятный для его аудитории пазл: многочисленные бытовые унижения, с которыми сталкивались люди, приобретали высший смысл, если посмотреть на них как на страдание ради высших ценностей. Беды России 1990-х превращались из проклятья в знак ее особой судьбы: только в высшей степени духовное общество может так сильно мучиться при столкновении с материалистическими ценностями Запада.

В отличие от советского времени, идеология в новой России создавалась без прямого контроля государственного аппарата. В роли ее автора мог оказаться любой, кто был в состоянии предложить убедительную интерпретацию происходящего. Новые идеологи с радостью воспользовались рыночной свободой, чтобы получить доступ к широкой аудитории с помощью телевизора, радио, газет, книг и интернета. Ни на минуту не теряющие контакта со своими слушателями и читателями, они часто оказывались эффективнее, чем чиновники и политтехнологи, придумывающие партийные программы.

Чем больше Задорнов погружался в изобретенную им историю, тем серьезнее становились его выступления. В 2010-е он с помощью краудфандинга выпустил фильмы «Рюрик. Потерянная быль» и «Вещий Олег. Обретенная быль», осудил украинскую революцию 2014 года, приветствовал аннексию Крыма и публично поддержал КПРФ. На его концертах освободительный смех аудитории над нелепостью собственного положения превратился в снисходительные насмешки над глупостью американцев, а критика советских порядков — в гордость за Россию.

В октябре 2016 года стало известно, что у Задорнова рак мозга. В этот момент он работал над комедией «Однажды в Америке, или Чисто русская сказка»: писал сценарий и готовился сыграть президента США, который планирует цветную революцию в вымышленной южной стране Аннунакии. По сюжету американский спецназ почти достигает своей цели, но в последний момент русская девушка Аленушка вместе с колдуном читает стихи Пушкина: пустыню заваливает снегом, и переворот срывается. Фильм вышел уже после смерти сатирика и получился абсолютно несмешным.