Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину

«Ну, наконец я щелкнул Билла [Клинтона] по носу», — так 12 июня 1999 года Борис Ельцин отреагировал на доклад министра обороны Игоря Сергеева. Сергеев сообщил ему, что колонна российских десантников заняла косовский аэропорт «Слатина» раньше натовских миротворцев. Эта операция стала самым напряженным столкновением между Россией и НАТО с начала постсоветской истории.

Решение о марш-броске десантников раскололо дипломатическое и военное руководство России: одни не хотели ссориться с США, другие — мечтали отомстить за поражение в холодной войне. Ельцин выступал в качестве непредсказуемого арбитра между лагерями. К этому моменту к числу влиятельных игроков, занятых российской внешней политикой, добавился еще один — Русская православная церковь.

За несколько месяцев до этого, в конце марта 1999 года, страны НАТО начали бомбардировки Югославии, чтобы вынудить правительство Слободана Милошевича прекратить войну в Косово. В апреле в Белград прилетел патриарх Алексий II. После божественной литургии он обратился к собравшейся на площади толпе: «Несколько сильных и богатых стран, дерзостно считающих себя всемирным мерилом добра и зла, попирают волю народа, желающего жить иначе. <…> Военные действия НАТО имеют <…> цель — <…> навязать людям чуждый им порядок, основанный на диктате грубой силы. Но несправедливость и лицемерие никогда не одержат победы. Ведь согласно древнему изречению не в силе Бог, а в правде».

Накануне Дня Победы патриарх снова обратился к пастве. На этот раз он использовал еще более зловещие образы: «Бомбы и ракеты падают на мирные города Югославии. Прискорбно, что среди самолетов, несущих разрушение и смерть, мы вновь видим бомбардировщики с тевтонскими крестами на крыльях. Что это, как не потеря исторической памяти и нравственного чувства вины за неисчислимые страдания, причиненные немецким фашизмом народам мира?!»

Война формально закончилась в начале лета — подписанием соглашения, по которому югославская армия выводила свои силы из Косова, а НАТО прекращало бомбардировки и посылало в край миротворцев. Российские военные должны были войти в состав миротворческих сил на общих основаниях. Выделить им собственный сектор, как того требовала Россия, НАТО отказывалось. Чтобы показать решимость Москвы, российские десантники снялись со своих постов, проделали марш-бросок до косовской столицы Приштины и взяли под контроль аэропорт. Вся эта операция была рассчитана главным образом на символический эффект: показать, что у России есть свои собственные интересы, отличные от интересов западных партнеров.

Противостояние в Приштине закончилось ничем — своего сектора в Косове российские миротворцы так и не получили. В июле к десантникам отправилось подкрепление. Русская православная церковь добилась, чтобы оно включало в себя священников. Одним из них стал 28-летний Михаил Васильев: он должен был развернуть полевой храм Ильи Муромца в Приштине и духовно опекать десантников.

Васильева рукоположили в сан иерея всего за год до этого. Это произошло, когда патриарх Алексий II освятил храм преподобного Ильи Муромца и святой Варвары — один из первых соборов, построенных в постсоветское время на территории, принадлежащей Вооруженным силам России. Храм должен был окормлять российскую армейскую элиту — Главный штаб Ракетных войск стратегического назначения в подмосковной Власихе. Воздвигли его на месте памятника 70-летия Октябрьской революции.

Философ

Васильев вырос в поселке Искателей — военном городке за Полярным кругом в Ненецком автономном округе. В интервью он часто вспоминал бедное детство в армейских бараках, между которыми бегали росомахи, и «офицерское троеборье»: вода, дрова, помои. Родители хотели, чтобы он повторил судьбу отца и стал военным, но Васильев выбрал более сложный путь — он увлекался историей и решил сам, без блата, поступать в престижный Московский государственный университет. В результате он поступил на философский факультет.

Факультет в конце 1980-х вместе со всей страной переживал стремительную трансформацию. На глазах у Васильева кафедра научного атеизма превратилась в кафедру истории религии. Соответственно изменилось и отношение к преподаваемым предметам — если в советское время труды российских религиозных философов хранились в университетской библиотеке, чтобы студенты могли «знать врага в лицо», то теперь они превратились в источник философского знания. «Эти книги мы могли как студенты совершенно спокойно, без всякого спецхрана читать. И мы это делали, популярно дискутировали, спорили, делая это допоздна с участием портвейна», — рассказывал Васильев. Судя по всему, именно в это время он внимательно изучил работы русских религиозных философов первой половины ХХ века — Розанова, Франка, Ильина, которых охотно цитировал и двадцать лет спустя.

В атмосфере идеологической неопределенности конца перестройки российская религиозная мысль предлагала понятные ответы, как жить самому и как перестраивать жизнь общества. «В процессе этих дискуссий [с однокурсниками], <…> слушая Гребенщикова или Башлачева, <…> многие стали православными христианами», — вспоминал Васильев. Сам он крестился на втором курсе: «Полтора года в университете четко показали мне, что жив Господь».

После университета Васильев поступил в аспирантуру. Чтобы сводить концы с концами, торговал книгами у метро «Бауманская». Однако занятия академической философией уже мало его привлекали. Необходимость более деятельной жизни была особенно очевидной на фоне политических перемен в стране. Он вспоминал, как сдавал экзамены в аспирантуру, а по проспекту Вернадского, где стоял Первый гуманитарный корпус МГУ, шли танки на штурм Белого дома. Когда через два года пришло время защищать диссертацию, Васильев пропустил защиту. «Скучно совершать поступки, которые не имеют проекции в вечности», — объяснял он свою мотивацию позже. К этому моменту он уже полностью погрузился в церковную жизнь.

В воцерковлении Васильева большую роль сыграл отец Дмитрий Смирнов — один из самых энергичных и влиятельных московских священников начала 1990-х. Смирнов одновременно был настоятелем нескольких московских храмов, вел программу на радио «Радонеж» и входил в группу основателей Свято-Тихоновского православного университета. Интеллектуальная повестка Смирнова состояла из антикоммунизма и утопического желания перепрыгнуть из атеистического постсоветского общества в ультрарелигиозную дореволюционную «Святую Русь», основанную на консервативных ценностях — служению Богу, царю и отечеству.

Несколько лет Васильев помогал священникам как мирянин-алтарник в храме Смирнова в Москве, в Петровском парке. Среди прихожан он встретил свою будущую жену Марию, там же на практике приобрел и духовное образование. Приняв сан, Васильев получил от Смирнова наказ стать военным священником: «Ты из семьи военного? Будешь батюшкой в военном гарнизоне». Такие в тот момент были нужны РПЦ.

На протяжении всех 1990-х годов Русская православная церковь — тогда еще достаточно полифоническая и открытая структура — наращивала свое влияние в обществе. Отдельную ставку патриарх Алексий II и его ближайший соратник (и будущий преемник) митрополит Кирилл делали на российскую армию. В январе 1992 года Кирилл в Кремле обратился к Всеармейскому совещанию. Прежде всего он заверил участников, что у церкви нет политических амбиций. Кирилла, по его словам, больше волновало духовное состояние общества и «подрыв» идеалов. Еще одной его тревогой была политика «радикальной реализации суверенитета», которую избрали некоторые бывшие союзные республики, стремившиеся выйти из-под влияния Кремля. В пример он привел свое недавнее общение с офицером Балтийского флота: «Он — на Балтийском флоте, сын его — офицер на Черноморском флоте. Но что будет, если отец и сын [принесут] присягу различным государствам? А ну-ка, если эти государства, сохрани Бог, да когда-нибудь вздумают свои отношения силой оружия выяснять! Что же, отец на сына, а сын на отца руку подымать будут?!» Только Православная церковь, по словам Кирилла, могла не допустить моральной и политической катастрофы на постсоветском пространстве.

Среди российской военной элиты у Кирилла нашлись благодарные слушатели. Через два года РПЦ и министерство обороны подписали соглашение о сотрудничестве: церковь брала на себя задачи патриотического и нравственного воспитания военнослужащих, а взамен получала доступ к огромной пастве. Идея «православизации» армии нашла поддержку и снизу — в среде генералитета и офицерства.

В середине 1990-х произошло множество показательных событий: были освящены командные пункты, ядерные боеголовки, подводные лодки и стратегические бомбардировщики, разные виды войск получили своих святых покровителей, в военных вузах появились факультеты православной культуры, в воинских частях открылись православные храмы. Следующим шагом оставалось восстановить институт военного духовенства, как до революции 1917 года: священников, которые бы заменили советских политруков, но подчинялись бы при этом не армейскому начальству, а церковному. Михаил Васильев хорошо подходил на эту роль.

Десантный батюшка

«Ну все, думаю, пора готовиться к смерти на костре. И вдруг наша охрана — два офицера ВДВ, оба Дмитрия — включают на полную громкость походный магнитофон с песнями Юрия Шевчука, и мы начинаем орать в приоткрытый люк: „Русские не сдаются!“ Я же решил припугнуть албанцев, начав крутить башней БТРа», — так, по воспоминаниям Васильева, закончилась в Косове одна из его поездок к разрушенной православной церкви.

После марш-броска на Приштину Россия смогла добиться размещения собственных миротворцев в Косове — независимо от сил НАТО, хоть и все еще без своего сектора. Российские военные оставались там до 2003 года. Васильев все время был в центре событий: патрулировал вместе с десантниками территорию, помогал сербскому населению продуктами, проводил службы в мобильном храме — полевой палатке с крестом наверху.

Для Васильева его миссия не сводилась просто к поддержке морального духа российских миротворцев. В его представлении косовский конфликт был эпизодом глобального цивилизационного противостояния мусульман (косовских албанцев) и христиан (сербов). Вместе с сербским священником, музыкантом Юрием Шевчуком и журналистами программы «Взгляд» он объезжал разрушенные албанцами церкви в попытке задокументировать преступления против православной веры. Под камеру Васильев писал булыжником на стене сожженного храма «Христос Воскресе!» и повторял на свой лад слова патриарха Алексия II: «Не в силе власть, а в правде — говорит русский народ. Даже если они уничтожат все, это все равно будет православная земля, и эти разрушенные святыни — вопиют перед Богом».

«Они», о которых говорил Васильев, — не только косовские албанцы, но и американцы: «Это страшные разрушения в результате применения новейшего оружия. Это система мирового порядка, который устанавливают США во всем мире. Поэтому тысячу раз был прав государь Александр III[5], говоря, что „у русского народа могут быть только два настоящих друга — армия и флот“». Из дальнейших рассуждений Васильева было понятно, что у российского государства есть и третий мощный союзник — православная церковь.

Миссия российских миротворцев в Югославии закончилась и не принесла никаких результатов, кроме символических, пришло время возвращаться домой. К этому моменту в России уже несколько лет шла новая война — в сентябре 1999 года Борис Ельцин подписал указ о проведении второй «контртеррористической операции» в Чечне. Васильев и брезентовый полковой храм отправились туда.

К концу 1990-х отношение к Чеченской войне в российском обществе изменилось — после взрывов домов в Москве, Буйнакске и Волгодонске многие россияне поддерживали самые жесткие действия своей армии. Наиболее консервативная часть общества стала воспринимать войну не просто как «борьбу с терроризмом» или попытку сохранить территориальную целостность страны, а как защиту православной веры.

Официальная позиция РПЦ была не такой радикальной, но войну она поддержала. В 2000 году после десятилетия обсуждений был принят важный доктринальный документ: «Основы социальной концепции Русской православной церкви», в котором объяснялось, как в России должно строиться взаимодействие церкви и государства. Особое место уделялось вопросу войны и убийства: РПЦ исходила из того, что война — неизбежное зло, но если она справедливая, а тем более если речь идет о войне за веру, то участие в ней не является грехом. «Наши христолюбивые воины с оружием в руках охраняют Святую Церковь, охраняют государя, в священной особе коего почитают образ власти Царя Небесного, охраняют отечество, с разрушением коего неминуемо падет отечественная власть и поколеблется вера евангельская. <…> И если они на поле брани положат души свои, Церковь причисляет их к лику святых мучеников», — вольно цитировала доктрина слова святого Кирилла.

Еще в 1999 году в ультраконсервативной газете «Завтра» вышли две статьи о погибшем на первой чеченской войне пограничнике Евгении Родионове. Его история в них рассказывалась со слов матери. В 1996 году она отправилась на поиски своего пропавшего сына в Чечню, где столкнулась с равнодушием российского военного начальства, жестокостью чеченцев и продажностью западных гуманитарных организаций. Многомесячные скитания привели Родионову к чеченскому бригадному генералу Руслану Хайхороеву. Он рассказал ей, что в плену Евгению предложили сохранить жизнь в обмен на то, что он снимет православный крест и примет ислам. Родионов отказался и был обезглавлен. «Быть может, его явление знаменует рождение среди нас воинов, идущих в бой со Христом в душе. Крепко стоящих в этом бою до смерти и после смерти. На земле и на Небе», — надеялся автор статей.

После этих публикаций Родионов превратился в народного святого — к его могиле в деревне Сатино-Русское началось паломничество. Для Васильева и его круга он стал долгожданным примером простого русского солдата, сумевшего в политическом хаосе и неразберихе войны увидеть божественное предназначение. «Сейчас эти мальчишки своей грудью заслоняют Россию. Заслоняют эти киоски, это воровство, эту безнравственность, эти развратные стенды, которые стоят по нашим городам, этих несчастных людей, которые тратят свою жизнь на грехи и забывают о добродетели. Вот все это закрывают мальчишки своей юношеской грудью. Все они своей кровью, своими непомерно тяжелыми трудами защищают и ограждают нас», — говорил Васильев про солдат-срочников в Чечне. Его патрон Дмитрий Смирнов был одним из тех, кто начал публичную кампанию за канонизацию Родионова. Вскоре изображение пограничника в образе святого появилось на стенах храма во Власихе.

Себе Васильев тоже выстраивал героический образ. Его рассказы журналистам о Чечне напоминают фрагменты фильмов позднего Михалкова, где Божий дух помогает русским воинам совершать подвиги. В одном Васильев прилетает на вертолете на опорный пункт во время боя и минералкой из бутылки крестит десять солдат, в другом его набитый снарядами для установок залпового огня вертолет чудом не терпит крушение, в третьем он крестит солдат в грязи, пока по ним стреляют чеченские снайперы, — и отказывается пригибаться, а снайперы не попадают.

В 2004 году патриархия официально поручила Васильеву окормлять воздушно-десантные войска. Тогда же он получил медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени. Вместе со своей паствой он прыгал с парашютом и легко находил общий язык и с солдатами, и с офицерами. В 2005 году Васильев первым из действующих священников окончил Академию Генштаба по специальности «командно-штабная оперативно-стратегическая подготовка». Значок Академии, значок десантника ВДВ и орденскую планку медали он начал носить на рясе.

В своих интервью Васильев говорил, что и участие в учениях, и прыжки с парашютом, и учеба в Генштабе — лишь способ быть ближе к своей пастве. Но в действительности он вряд ли избежал очарования военной романтики и армейского мачизма. Друживший с ним когда-то церковный журналист Сергей Чапнин вспоминал, как Васильев пригласил его отпраздновать свой день рождения во Власихе: «Да ты просто должен приехать! Начнем прямо на полигоне, командир дал добро на стрельбу из крупнокалиберного пулемета! Ты представляешь? <…> Это твой единственный в жизни шанс!» Чапнин не поехал, ему священник, взявший в руки оружие, казался оксюмороном.

Васильев не был единственным священником, получившим боевую подготовку. В 1998 году епископ Игнатий (Пологрудов) совершил переход на подлодке из Баренцева моря на Камчатку. Священник центрального парашютного клуба Савва Щербина к 2010 году 451 раз прыгнул с парашютом. Даже будущий патриарх Кирилл в 2005 году рассказал о своем армейском опыте: «Я старался поддержать [офицеров] духовно, но всякий раз, когда я к ним обращался, чувствовал, что чего-то не хватает. <…> Сказал командиру полка, что до тех пор, пока я сам не испытаю их нагрузок, не буду к ним обращаться, не имею морального права этого делать. Потом много часов провел на тренажерах, обучался технике. Получил разрешение главнокомандующего ВВС России на полет. Два раза управлял истребителем».

В январе 2007 года Васильев вместе с разведывательной ротой прыгал с парашютом на учениях, посвященных 65-й годовщине начала Вяземской воздушно-десантной операции. У парашюта перехлестнуло стропы. Священнику чудом удалось раскрутить парашют и приземлиться на полураскрытом куполе. «Сгруппировался, приземлился на ноги, — рассказывал Васильев в госпитале. — На мне были отличные ботинки. „Пиндосовские“, из Боснии привез. Но все равно при приземлении услышал хруст — сломался позвонок». Прыжок стал одиннадцатым и последним в его пасторской карьере. За проявленную отвагу Владимир Путин наградил Васильева орденом Мужества.

Военный священник

8 мая 2006 года Путин встретился в Кремле с ветеранами Великой Отечественной войны. Ветераны благодарили его за то, что День Победы наконец-то начали отмечать достойно, и призывали восстановить былое могущество и процветание России. Речь зашла и про священников в армии. Привычно имитируя демократизм, Путин сказал: «Что касается религиозных убеждений, государство никому из своих граждан, в том числе и гражданам, которые носят военную форму, не должно навязывать никаких убеждений, в том числе религиозных. В то же время государство должно обеспечить условия для отправления религиозных культов тем, кто хочет это делать».

Это означало, что митрополит Кирилл добился своей цели: под видом соблюдения конституционных прав на свободу вероисповедания в армии должна была появиться официальная должность полковых священников. То, что другие конфессии будут представлены только номинально, в РПЦ почти и не скрывали: «Вопреки расхожему мнению о многоконфессиональности России у нас намного больше половины населения православные, а это значит, что страна у нас по международным нормам должна считаться моноконфессиональной», — объяснял заместитель председателя синодального отдела по взаимодействию с Вооруженными силами генерал-майор Шаталов.

РПЦ все нулевые годы занималась развитием идеи военного духовенства. Главной задачей церкви было сделать так, чтобы священники не просто по своей воле окормляли военных, а стали официальными служащими — с должностями и зарплатой. Руководил этим процессом Дмитрий Смирнов, которого еще в 2001 году назначили главой отдела Московского патриархата по взаимодействию с Вооруженными силами и правоохранительными учреждениями. В январе 2005 года Смирнов провел сразу два важных мероприятия: рождественские чтения «Армия и Церковь: соработничество во имя жизни», где встретились высшее духовенство и генералы из Военной академии Генштаба, и сборы во Власихе для священников, работавших среди военных. На этих встречах Смирнов и приглашенные им спикеры заявили глобальную идеологическую рамку, в которой должно было развиваться армейское духовенство.

Дмитрий Смирнов обращался к генералам из Генштаба: «Беда это наша или счастье <…>, но каждый нормальный, психически здоровый русский человек имеет имперское сознание. <…> Любой русский человек не может органично принять существование парламента».

«Со стороны западных стран во главе с Соединенными Штатами Америки происходит целенаправленное стимулирование деструктивных явлений религиозной жизни. <…> [Их] стремление к построению однополярного мира <…> невозможно без ослабления России путем ее разделения на три части: европейскую, сибирскую и дальневосточную республики», — отвечал полковник Васильев из Главного управления воспитательной работы.

«Нам придется найти цивилизованный способ объяснить всем, что у нас есть не только ядерная кнопка, но и палец, способный нажать эту кнопку», — убеждал военных священников телеведущий Михаил Леонтьев.

«Мы как апостолы две тысячи лет назад. Нас мало, а перед нами лежит языческий мир, ведь Христос потерпел фиаско в современной Европе», — подводил итоги Смирнов.

Вместе этот набор идей сложился в конструкцию, которую исследователь Александр Верховский назвал «цивилизационным национализмом»: Россия — православная империя, призванная выполнить свою уникальную миссию — не дать враждебному Западу разрушить веру Христову. Военным в этой конструкции отводилась особая роль: противостояние с Западом оказывалось неизбежным, но у России было свое «сверхоружие» — армия, живущая по заветам Христа, «христолюбивое воинство». Кроме того, армия обладала ядерным оружием, созданным «под покровом преподобного Серафима Саровского». Так православные интеллектуалы переосмыслили историю создания советской ядерной бомбы в закрытом городе Саров, или Арзамас–16, основанном на месте разоренного большевиками Саровского монастыря.

Еще одним элементом, который придавал конструкции прочность, была советская героика, связанная с победой во Второй мировой войне. С середины 1990-х патриарх говорил о том, что победа не случилась бы без духовного возрождения России. В речи накануне 9 мая 1999 года он заявил, что Великая Отечественная война — это духовная битва, в которой «диавол боролся с Богом», а победа стала возможной, потому что она была не в силе, а в правде. С течением времени эта мысль трансформировалась в то, что советские защитники родины оказались почти приравнены к православным святым — и те и другие совершали подвиг за веру. «Я считаю, что являюсь военным священником в том числе и потому, что играл в игру „Зарница“, с детства был воспитан на примерах подвигов героев Великой Отечественной войны. <…> Идеология в данном случае вторична, а подвиг — первичен», — объяснял Васильев. А в другом интервью вспоминал пионеров-партизан Марата Казея и Валю Котика.

Несмотря на мощный публичный резонанс и поддержку Путина, указа о создании института полковых священников РПЦ пришлось ждать еще три года. В 2009 году его подписал выступавший тогда в роли президента Дмитрий Медведев. И почти сразу реформа снова забуксовала — выяснилось, что несмотря на формальное согласие, министр обороны Анатолий Сердюков не был готов мириться с ростом влияния РПЦ у себя в ведомстве. Больше всего трудностей вызвал вопрос, кто должен назначать и утверждать военных священников: Сердюков хотел, чтобы этим занимались его люди, патриархия — чтобы ее.

Осенью 2010 года конфликт перешел в открытую фазу. Сердюков прилетел на вертолете в учебный центр «Сельцы» Рязанского высшего командного училища ВДВ, увидел построенный на территории центра храм Ильи Пророка и заподозрил нецелевое расходование бюджетных средств. Министр назвал командира училища полковника Красова «долбоебом» и распорядился храм убрать, центр лишить финансирования, а Красова снять с должности.

Десантников особенно покоробило, что не служивший Сердюков оскорбил боевого полковника и Героя России. Они решили протестовать. Одним из координаторов протеста, судя по всему, был Михаил Васильев: он отвечал за церковное взаимодействие с ВДВ и сам неоднократно бывал в церкви в Сельцах. В результате ее судьба решалась на самом высоком уровне. Патриарх Кирилл (он стал патриархом в 2009-м) лично встретился с Сердюковым и договорился, что храм останется на месте. Но конфликт министра и церкви на этом не закончился.

В 2012 году уже самому Кириллу пришлось писать президенту — на этот раз вернувшемуся в кресло Владимиру Путину: «В текущем году руководством Минобороны России дано разрешение назначить на соответствующую должность только одного священника. В настоящее время из 242 должностей военного духовенства Вооруженных Сил Российской Федерации укомплектовано лишь 22, то есть менее 10 процентов».

В РПЦ вздохнули спокойно, только когда через два месяца Путин назначил на место Сердюкова Сергея Шойгу. «День начинался пасмурно. Но вдруг выглянуло солнышко: армия России наконец-то свободна от Сердюкова! Вот он — день истинного национального единства!» — написал богослов и в тот момент один из самых заметных церковных спикеров Андрей Кураев.

Видя, что основное дело сделано, Дмитрий Смирнов в 2013 году перестал заниматься армией и возглавил патриаршую комиссию по делам семьи, защиты материнства и детства. Следующей целью в церковной экспансии стало возрождение «нравственности» и борьба за криминализацию абортов.

Просто поп

К концу 2000-х Васильев утвердился в роли чуть ли не самого активного и энергичного военного священника. Он побывал во всех возможных горячих точках, объездил военные части по всей России и действительно пользовался уважением в армии. Он с нуля отреставрировал храм Благовещения Пресвятой Богородицы в Сокольниках и превратил его в современный собор ВДВ, которому помогали командующий ВДВ Владимир Шаманов и Сергей Шойгу (новый министр обороны, по словам Васильева, выделил на строительство 20 миллионов рублей). Чтобы десантникам было интересно приходить в церковь со своими семьями, Васильев построил при ней детскую площадку с бесплатным вайфаем. Любой желающий мог выйти в сеть, введя пароль IamChristian.

За десятилетие службы Васильев выработал свою собственную манеру общения и подходы к военным, которыми охотно делился с коллегами на сборах и конференциях. Он хорошо понимал, как важно не напугать новобранцев непонятными словами или слишком серьезными разговорами о Боге. «Многие ребята не знают самых простых вещей. Например, что такое благодать Божия. Как это объяснить? Поверьте, гораздо проще это сделать, когда батюшка ему либо шоколад дает, либо в горы, в Чечню, привозит спутниковый телефон и солдат может позвонить своей девчонке», — объяснял Васильев.

Андрей Кураев вспоминал, как Васильев делился с ним своим главным правилом общения с солдатами: «Если я вижу, что мои слушатели в течение десяти минут ни разу не рассмеялись, [то понимаю], что я их потерял». Ему вполне удавалось добиваться этого эффекта — одно из его выступлений солдаты выложили в сеть с названием «Веселый священник напутствует десантников». От неоднократного повторения многие его фразы превратились в мемы. «Попал в ВДВ — гордись, не попал — радуйся»; «У каждого десантника есть девушка, но не у каждой девушки есть десантник»; «Подождите вы хлопать, я не поп-звезда, просто поп», — говорил он под одобрительный смех аудитории.

Одной из своих задач Васильев называл гуманизацию отношений между людьми на войне: «Чтобы душа человека во всяких военных конфликтах не оскотинилась, моя задача — помочь человеку остаться человеком, когда у него в руках оружие, а рядом много в разной степени беззащитных людей и всяких бесовских искушений».

Во время большого интервью на главном православном телеканале «Спас» Васильев рассказал, как у солдата, с которым он говорил, обращение к вере произошло буквально за несколько минут. Этот солдат рос без родителей, а его воспитанием занималась старшая сестра — она и водила его в храм. Но сестра внезапно умерла от болезни, и солдат обиделся на Бога. Когда он увидел Васильева в своей части, то обматерил его. «Я его просто обнял, и я не знаю, почему это я сделал, потому что он небольшого росточка был, и так уж он матерился заковыристо. И говорю: „Успокойся“. Я его поцеловал в лобик, хотя он был ну совсем, как это сказать, он очень грязный был. И он просто растаял. <…> Я был в камуфляже, его рукой накрыл, прочитал молитву и поцеловал <…>, и я увидел, что отпустило его как-то». Всего, судя по рассказам Васильева, за время своей работы он крестил и причащал тысячи военнослужащих. Многие из них потом вспоминали его с благодарностью.

Гуманизация по Васильеву почти ничем не напоминала либеральный гуманизм с его интересом к правам человека, зато она вписывалась в широкую консервативную повестку, становившуюся все более популярной в российских силовых ведомствах. Самый важный вопрос, с которым сталкиваются военные: «Ради чего стоит жертвовать своей жизнью?» РПЦ считала, что у нее есть очень хороший ответ. Военные священники раз за разом повторяли фразу из Евангелия от Иоанна: «Нет больше той любви, как если кто положит душу за друзей своих».

Васильев убеждал своих прихожан: главное, что объединяет настоящего воина и христианина — это готовность выполнить долг и принести себя в жертву. Главным злом, с которым он боролся, было нежелание жертвовать жизнью ради абстрактных идеалов. С ним он в конечном итоге связывал все беды современной российской армии — дедовщину, коррупцию и самоубийства. «Проблема сейчас основная с ростом преступлений и происшествий <…> — это, к сожалению, офицеры из поколения „Пепси“, Next, индиго, которые долго слушали какие-нибудь группы „Ногу свело“ и так дальше, и как результат — не очень заточены под жертвенность. Они очень хорошо знают свои права и очень плохо — обязанности. Они не готовы к самопожертвованию».

Для Васильева армия, церковь и семья все вместе становились опорами, без которых невозможно существование родины, почти всегда у него совпадавшей с государством. «В Чечне, в палатке, у одного из наших лейтенантов ВДВ я увидел плакат, напечатанный на машинке: „Жене и Родине не изменять“. Это вещи одного порядка, вот и все», — говорил он. В картине мира Васильева настоящий солдат не мог быть ни контрактником, ни неверным мужем, ни атеистом.

Еще одной важной идеей, на борьбу с которой Васильев потратил много сил, стала толстовская мысль о непротивлении злу насилием. На протяжении десятилетий представителям РПЦ приходилось много раз объяснять, что заповедь «не убий» не распространяется на военных. Главный редактор влиятельного православного журнала «Фома» Владимир Легойда еще в 1999 году писал: «Если для Льва Толстого или Махатмы Ганди неучастие в войне является императивным требованием, то с христианской точки зрения участие или неучастие в войне не имеет сотериологического (спасительного) смысла. Война не является неким абсолютным злом, неучастие в котором способно обеспечить человеку спасение, а участие — непременно обречь на погибель, или наоборот». Васильев сформулировал эту мысль более определенно: «В древнеарамейском языке слово „убить“ выражалось двумя глаголами, имеющими весьма разное смысловое значение. Эти глаголы — „ракса“ и „харак“. В заповеди, если не ошибаюсь, использован глагол „ракса“. И в данном случае „не убий“ — это запрет кровной мести и, соответственно, убийства ради наживы, тогда как „харак“ — это запрет убийства вообще. Вот об этом запрете на „убийство вообще“ не сказано».

И Легойда, и Васильев по сути повторяли основные положения российского религиозного философа и идеолога русского фашизма Ивана Ильина. Его статья «Основное нравственное противоречие войны» неоднократно переиздавалась в сборниках для военного духовенства и до сих пор висит на сайте Синодального отдела по взаимоотношениям с Вооруженными силами. В этой статье Ильин последовательно разбирает, почему убийство на войне порождает непреодолимое противоречие. Он признает и то, что в мире нет ни одной причины, которая могла бы сделать убийство нравственно обоснованным, и даже то, что отказ от насилия мог бы быть достойным выходом. Но дальше делает резкий разворот и говорит, что если человек не будет сопротивляться тому, кто принуждает его к низости, а народ не будет бороться с теми, кто захочет насадить чуждые ему формы жизни, то они совершат духовное самоубийство. В результате Ильин приходит к парадоксальному выводу, что настоящий героизм возможен только как сознательное участие в нравственной трагедии: «Участие в войне заставляет душу <…> осуществить свой, может быть, единственный и лучший, духовный взлет в форме участия в организованном убиении людей».

Герой России

Кажется, что РПЦ не могла и мечтать о более деятельном и убежденном миссионере для того, чтобы распространить свое влияние в армии, чем Васильев. Тем удивительнее, что в интервью 2010-х он все больше говорил о том, что у него не получалось стать своим — но не для военных, а для церкви: «Мы, военные священники, продолжаем быть маргиналами. В Церкви на нас смотрят как на каких-то чудиков, которые помимо своей приходской нагрузки еще и в части воинские ездят, и в горячие точки». «Он с точки зрения Моспатриархии всегда оставался чужим, несистемным», — подтверждает Сергей Чапнин.

В 2019 году патриарх Кирилл освободил Васильева от должности настоятеля «Храма ВДВ» в Сокольниках и назначил на это место его коллегу по работе с Вооруженными силами Сергея Привалова. Говорят, что руководство ВДВ попыталось убедить патриарха изменить свое решение, но это ни к чему не привело. Для Привалова этот взлет стал не последним — через полтора месяца он был назначен настоятелем Главного храма Вооруженных сил в парке «Патриот».

Энтузиазм Васильева по поводу института военного духовенства тоже стал иссякать. Если в середине 2000-х его жалобы на маленькие зарплаты и неопределенный статус военных священников были направлены на то, чтобы привлечь внимание к проблеме и изменить положение вещей, то в конце 2010-х в них уже чувствовалась безысходность. «В Главном управлении Минобороны по работе с верующими все должности заняли вчерашние замполиты — распогоненные, получающие оклад по 100 тысяч рублей, мало что понимающие в специфике пастырской работы в армии и похваляющиеся, что они „рулят попами“», — негодовал Васильев. То, что реформа буксует, уже не получалось объяснить злой волей Сердюкова или недостаточным влиянием патриарха на политическое и военное руководство страны.

Неожиданно для РПЦ оказалось, что армия под руководством Шойгу все так же не собиралась целиком отдавать церкви функции морального воспитания военнослужащих. В 2018 году министр обороны добился от Владимира Путина разрешения возродить другой институт нравственного контроля — замполитов. Теперь если в армии и было место для священников, то только позади них, наравне с военными психологами.

Когда в 2022 году Владимир Путин начал полномасштабное вторжение в Украину, Васильев отправился в наступающие войска. Он по-прежнему не имел никакой институциональной поддержки и действовал на голом энтузиазме. «Когда началась спецоперация, первым делом [Главное политическое управление армии] отправило телеграмму — священников на войну не пускать.<…> Священники в нынешнем статусе <…> — гражданский персонал, а гражданский персонал <…> в военное время подлежит увольнению», — говорил Васильев в интервью. Он сетовал, что в российской армии никто до сих пор не понял, что ключ к военному успеху — вера Христова.

Васильев ездил на линию фронта и благодаря знакомству с командирами координировал работу группы священников по причащению российских военных. Хорошо его знавший епископ Сергей Загребельный (Савватий) рассказывал: «Я причащал в защищенной местности в прилегающем лесу — и то беспилотник выслеживал и начинался обстрел, а он [Васильев] шел по открытой местности в Рубежном. Потом рассказывали, что осколки прилетали рядом с ним, а он не кланялся, не пригибался. Он это делал не потому, что не дорожил своей жизнью, а потому что очень важно воинам, которым мы проповедуем жизнь вечную и бессмертие души, свидетельствовать о готовности перейти в эту вечную жизнь».

В октябре 2022 года высказывания Васильева вызвали скандал. В эфире телеканала «Спас» он советовал зрителям, как по-христиански поступать в сложных жизненных ситуациях. Ведущая Алена Кулешова рассказала о своей проблеме — знакомая семьи на последние деньги отправила своего сына на Канарские острова, чтобы спрятать от мобилизации. «Вы понимаете сердце матерей в этот момент?» — спросила Кулешова. «Я понимаю прекрасно, что каждой даме природой Господь в большинстве случаев попустил родить множество деток, — ответил Васильев. — И если дама, исполняя эту заповедь Божью „плодитесь и размножайтесь“, отказалась от искусственных средств прерывания беременности <…>, то <…> ребеночек у нее будет не один, а больше, в большинстве случаев. А значит, ей не так больно и страшно будет с ним расставаться». Немногие оставшиеся независимые русскоязычные медиа восприняли этот комментарий Васильева как призыв к матерям «рожать больше пушечного мяса». Для самого Васильева в этом не было противоречия: необходимость рожать много детей и готовность отдать жизнь на войне за отечество органично соединялись в его представлении о христианстве.

6 ноября 2022 года Васильев попал под обстрел в оккупированной Россией Херсонской области и погиб. В качестве символа он оказался интересен и полезен российским пропагандистам. «По-настоящему героический „десантный батюшка“ прошел множество горячих точек в разных странах, но был сражен американским снарядом HIMARS в исконно русских землях Новороссии», — написал владелец телеканала «Царьград» Константин Малофеев.

Владимир Путин посмертно присвоил Васильеву звание Героя России. Прощание с ним проходило в храме Христа Спасителя в Москве. У гроба, накрытого флагом России, помимо Звезды Героя и других наград были установлены флаги ВДВ, Ракетных войск стратегического назначения и венок «от Президента Российской Федерации». Протоиерея отпевал патриарх Кирилл: «Отец Михаил <…> как бы разделил свое сердце на две части, и одну полностью посвятил Церкви и был верен ей даже до смерти, а вторую часть отдал Вооруженным силам и был верен своей любви к Вооруженным силам так же до смерти».

Через полтора месяца после смерти Васильева The New York Times выпустила расследование о зверствах российских военных в Буче. Журналисты поминутно реконструировали ход событий в марте 2022 года и установили, что ответственность за преступления несут солдаты и офицеры 234-го полка псковской 76-й дивизии ВДВ. Они без суда убивали военнопленных и стреляли на поражение по гражданскому населению, не представлявшему для них никакой угрозы. Никто из них не сделал ничего, чтобы прекратить убийства, даже когда их бессмысленность стала очевидной. Гуманизации отношений на войне, которую Васильев проповедовал десантникам, не случилось.