Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину

22 августа 1991 года стал днем триумфа новой России. В пять часов утра Борис Ельцин вышел на балкон Белого дома и объявил, что путч ГКЧП провалился. Попытка партийных консерваторов и силовиков захватить власть и спасти Советский Союз только ускорила его распад. Через несколько часов на площади перед зданием собрались десятки тысяч людей — отпраздновать победу и почтить память трех погибших защитников демократии. После этого демонстранты с огромным триколором в руках прошли через весь город и вышли на Манежную площадь. Там начался еще один стихийный митинг. Люди скандировали: «Победа», «Ельцин», «Демократия». В воздухе было ощущение революции, требовалось развить успех.

В середине дня у здания КГБ на Лубянке собралась толпа. На постаменте памятника основателю советских спецслужб Феликсу Дзержинскому появились надписи «Палач», «Фашист», «Долой». Один из демонстрантов закрыл эмблему КГБ украинским флагом и обвязал ноги Дзержинского веревками, через некоторое время другой забрался на памятник и обмотал его железным тросом. Кто-то подогнал милицейский микроавтобус и попытался стянуть памятник вниз. Тот стоял крепко, веревки лопнули.

Изнутри здания КГБ за действиями демонстрантов наблюдали сотрудники еще недавно самой могущественной спецслужбы мира. Они чувствовали себя растерянными и преданными — своим непосредственным шефом Владимиром Крючковым (он по сути возглавил путч, но не предупредил и не подготовил к нему подчиненных) и вообще всем партийным руководством. КГБ десятилетиями готовился пойти на все, чтобы защитить партию и коммунистический строй, и вот теперь строй рушился на глазах, а защищать его никто не просил. «Мы слышим поступь истории, но не знаем, куда спрятаться, чтобы не быть раздавленными», — вспоминал об этом моменте заместитель Крючкова Леонид Шебаршин.

Люди на Лубянке не хотели уходить, пока памятник стоит. Демократические лидеры всеми силами пытались не допустить беспорядков и погромов. Они считали, что это скомпрометирует революцию. На площади зачитали распоряжение мэра Москвы Гавриила Попова о сносе памятника. Оставалось дождаться строительной техники и профессиональных монтажников.

Часть сотрудников КГБ приготовилась защищать свои кабинеты, часть пила на рабочих местах и играла в домино. Все получили распоряжение ни в коем случае не применять оружие. Особенно унизительным было то, что судьба чекистов оказалась в руках интеллигентов, диссидентов, демократов — всех тех, за кем они десятилетиями следили, кого презирали и отправляли в психбольницы. В случае беспорядков кагэбешников обязали ждать, пока их защитит милиция — еще одно небывалое унижение. Несколько сотрудников переоделись в панков, написали у себя на спинах «позор кагебистам» и вышли на площадь, чтобы не допустить штурма. Его, впрочем, никто всерьез и не планировал.

Ближе к полуночи Дзержинского зацепили тросами, аккуратно подняли с постамента и спустили вниз. Шебаршин заставил себя досмотреть сцену «гражданской казни памятника» до конца: «Испытываю ли горе? Нет. Все происходящее закономерно — расплата за близорукость, за всесилие, за корыстность вождей, за нашу баранью бездумную натуру». После того как ликование немного утихло, к людям обратился Мстислав Ростропович — всемирно известный виолончелист: «Я призываю вас, москвичи, не разбивать постамент. Здесь должен стоять памятник Сахарову или Солженицыну. Тем людям, которые всю жизнь посвятили борьбе с фашизмом, с тайной властью госбезопасности».

Не сумев защитить одного своего кумира, сотрудники КГБ спасли второго. Ночью они вышли из здания и аккуратно сняли мемориальную доску с именем своего самого популярного руководителя — Юрия Андропова. Кто-то из демонстрантов краской нарисовал на ней свастику.

Через восемь лет и четыре месяца барельеф вернулся на свое место. Торжественная церемония прошла 20 декабря 1999 года — в день работника органов безопасности или, как его обычно называли, День чекиста.

У недавно назначенного премьер-министром Владимира Путина и его друга и коллеги по Ленинградскому управлению КГБ Николая Патрушева, тогда же возглавившего ФСБ, было очень непростое время. В сентябре в Москве, Буйнакске и Волгодонске неизвестные преступники взорвали жилые дома, российские власти связали взрывы с чеченскими террористами и в ответ начали бомбить Чечню, в ноябре войска пошли на штурм Грозного. И все же Путин и Патрушев нашли в своем расписании время, чтобы приехать на церемонию. Для обоих это было личное дело. «Образ Андропова воспринимался и ныне воспринимается не только среди ветеранов, но и среди молодых сотрудников ФСБ, <…> как образец подлинного государственного деятеля, представителя стратегической элиты страны, стремившегося к постижению и претворению в жизнь общенациональных интересов. <…> Плохо это или хорошо, не мне судить. Я, начавший свою службу в середине семидесятых, еще во времена Андропова, по определению не могу быть в этом вопросе беспристрастным. Да и не хочу им быть», — написал через несколько лет Патрушев. Он говорил не только от своего лица, но и от имени большой корпорации чекистов, которая с каждым месяцем возвращала себе прежнее влияние.

Курсант

«Еще до того как окончил школу, у меня возникло желание работать в разведке, хотя это и казалось недостижимым, как полет на Марс. <…> Книги и фильмы типа „Щит и меч“ сделали свое дело. Больше всего меня поражало, как малыми силами, буквально силами одного человека, можно достичь того, чего не могли сделать целые армии. Один разведчик решал судьбы тысяч людей», — рассказывал в 2000 году Владимир Путин. Патрушев и Путин пришли в КГБ в середине 1970-х, во времена расцвета чекистского мифа. Позади остался кризис, накрывший спецслужбу после хрущевского разоблачения «культа личности», возвращения заключенных из ГУЛАГА и публикации «Одного дня Ивана Денисовича» Солженицына. Под руководством Юрия Андропова КГБ заново выстраивал свой героический образ.

Важным инструментом воздействия на общество были телесериалы: в 1968 году вышел четырехсерийный «Щит и меч», в 1973-м — двенадцатисерийный «Семнадцать мгновений весны». Оба были сняты при участии консультантов из КГБ, и оба предлагали советской аудитории яркую версию доблестного прошлого спецслужбы: даже если чекисты и допустили ошибки во время Большого террора, они с лихвой искупили вину героической службой стране во время войны. В обоих звучали песни, сплавлявшие патриотизм с интимными воспоминаниями и задушевными интонациями. «С чего начинается Родина?» — спрашивала заглавная песня «Щита и меча» и отвечала: со всего самого дорогого — с картинки в букваре, с песни матери, с березки в поле. Родина начиналась везде и нигде не заканчивалась. Эту песню Владимир Путин споет в 2010 году, когда будет встречать в Москве Анну Чапман и других российских разведчиков, депортированных из США.

К середине 1970-х Андропов перепридумал внутреннюю структуру и миссию КГБ: спецслужба должна охранять государственный строй СССР, соблюдать законные процедуры (а не действовать так, как чекисты во время Большого террора) и всеми возможными средствами бороться с вероломным внешним врагом — США. Последняя задача была ключевой. Коварство американцев Андропов осознал еще в 1956-м, когда в должности посла застал антисоветское восстание в Венгрии. «У меня до сих пор в ушах стоят истошные крики людей, которых вешали и резали прямо напротив нашего посольства. Я знал, что расправляются с коммунистами, и ничем не мог им помочь», — вспоминал он позднее. Андропов считал, что в восстании больше всех виноваты венгерская антисоветская интеллигенция и американская пропаганда: после появления у Москвы ядерного оружия США убедились, что военным путем с Советским блоком не справиться, и начали масштабную информационную и психологическую войну.

Выступая в 1973 году на Пленуме ЦК КПСС, Андропов пугал партийное руководство американским заговором: «Не так давно в беседе с нашим источником [сотрудник американской разведки, один из руководителей Комитета „Радио Свобода“] заявил: „Мы не в состоянии захватить Кремль, но мы можем воспитать людей, которые могут это сделать, и подготовить условия, при которых это станет возможным“». Все эти идеи закладывались в головы новых сотрудников КГБ.

Николай Патрушев получил приглашение работать в КГБ в 1974 году, вскоре после окончания Ленинградского кораблестроительного института. Скорее всего, его приметил прикрепленный к институту внештатный сотрудник спецслужбы — такие тогда были во всех высших учебных заведениях. Вместе с другими новобранцами Патрушева отправили на годичное обучение на Высшие курсы КГБ в Минске. Учили в первую очередь научному коммунизму, юриспруденции и оперативно-розыскному делу. «Были марш-броски по Белоруссии с полной боевой выкладкой, пугали мирных сельских бабушек вопросом: „Немцы в деревне есть?“ Ловили учебных шпионов на закладках тайников, вели наружное наблюдение, <…> особо усердно осваивали азы вербовочной работы и историю реальных контрразведывательных операций», — вспоминал другой слушатель курсов Сергей Субботин. На плацу, где курсанты занимались строевой подготовкой, висел плакат: «Единственная привилегия чекиста — первым идти в бой за Родину!»

На курсах закладывались основы чекистского братства — молодые сотрудники привыкали жить и работать в почти исключительно мужском коллективе с жесткой иерархией и осознанием своей избранности. Перед началом обучения они становились членами партии (если еще ими не были) и в дальнейшем должны были вести себя как идеальные коммунисты. С первых дней чекистов готовили к сложному испытанию — на протяжении всей карьеры они должны были оставаться морально чистыми, совершая всевозможные аморальные поступки: ради советского государства приходилось врать, воровать, убивать, соблазнять и шантажировать других людей. Проще всего этот моральный императив сформулировал Леонид Брежнев на XXV съезде КПСС: «Нравственно в нашем обществе все, что служит интересам строительства коммунизма. Точно так же мы можем сказать: демократично для нас то, что служит интересам народа, интересам коммунистического строительства. То, что противоречит этим интересам, мы отвергаем, и никто не убедит нас в том, что это неправильный подход».

Амбициозный сотрудник

После учебы в Минске Патрушев вернулся в Ленинград и начал работать младшим уполномоченным в Октябрьском райотделе УКГБ. Чтобы поднять боевой дух сотрудников, начальник отдела Лев Коротышев заказал ростовой портрет Феликса Дзержинского и повесил его в коридоре. Сотрудники поставили под портретом пулемет «Максим», изъятый у торговцев нелегальным оружием.

Отдел контролировал центральный район Ленинграда, в котором работало несколько заводов, музеев и институтов. Каждому сотруднику давали вести дела оперативного учета, Патрушеву доверили курировать Ленинградский институт физической культуры. Коротышев вспоминал, что рекомендовал сотрудникам не доводить дело до ареста, а активнее использовать профилактические беседы. Это тоже было одной из идей Андропова: глава КГБ верил, что люди могут выступать против советской власти только по недомыслию или науськиванию из-за рубежа, а значит, дело спецслужбы — проникнуть во все сферы общества и по-отечески уберечь советских граждан от ошибки.

Патрушев быстро учился у Коротышева, добился его расположения, завязал хорошие отношения с коллегами и стал лидером футбольной команды отдела. Когда в 1983 году Коротышев уходил из отдела, благодарные сотрудники подарили ему прощальный адрес со словами: «Мы обещаем Вам, что наука Ваша не пропадет даром, что мы с честью и достоинством пронесем почетное звание Чекиста через нашу жизнь». К адресу прилагался фотомонтаж «Октябрьская дружина» — на нем Коротышев был изображен в образе древнерусского воеводы, а рядом с ним в два ряда стояли витязи — сотрудники отдела. Патрушев с щитом и мечом стоял самым первым. Примерно тогда же его назначили начальником отделения УКГБ города Кировска в Ленинградской области.

Кировск — небольшой город на Неве с небольшим отделом КГБ, но для Патрушева это было серьезное продвижение. Бывший генерал-майор Олег Калугин — диссидент из КГБ, пролоббировавший это повышение, — описывал его как энергичного, целеустремленного и амбициозного сотрудника. Иногда даже слишком амбициозного. Калугин рассказывал, что ему однажды пришлось осадить Патрушева, когда тот придумал провокацию, чтобы отправить в тюрьму кировского «клеветника» — обычного человека, который не стеснялся возмущаться очередями и неспособностью власти улучшить экономическую ситуацию в стране.

Патрушев продолжал расти по службе. В 1987 году его вернули в Ленинград и назначили начальником Петроградского районного отдела УКГБ. Он подобрал команду молодых оперативников и энергично принялся за дело. Для укрепления командного духа сотрудники разделились на две команды и еженедельно играли в футбол. Важным ежегодным ритуалом было празднования дня чекиста 20 декабря. Один из бывших подчиненных Патрушева Павел Кошелев вспоминал, как тот, несмотря на перестроечный сухой закон, раздобыл к празднику алкоголь и придумал организовать конкурс для сотрудников и их жен — стрельбу по мишеням из игрушечных пистолетов пулями с присосками. Неформально сотрудники называли свой отдел «ПетроЧК».

По мере разворачивания перестройки отделу пришлось адаптироваться к новым реалиям: больше времени уделять неформалам, молодежным движениям, а главное — кооператорам и зарождавшемуся тогда частному предпринимательству. Именно в это время чекисты, привыкшие контролировать любые возникающие в стране организации, завязали полезные связи, которые позволят им уйти в бизнес в 1990-е. Они старались выполнить привычную задачу — взять под контроль вышедшее из оцепенения общество, чтобы уберечь его от «ошибки». Чем дальше шла перестройка, тем сложнее им это давалось.

Руководство союзного КГБ на Лубянке вовсю било тревогу и рассылало на места приказы усилить бдительность и готовиться к защите государственного строя. «Реакционные империалистические круги, опасаясь упрочения позиций социализма, пытаются активно использовать процесс демократизации <…> в целях подрыва и ослабления советского социалистического общества», — писал в 1989 году глава КГБ Владимир Крючков.

Чтобы не выпускать ситуацию из-под контроля — и при этом формально не противоречить горбачевским инициативам, нацеленным на демократизацию, — многих сотрудников КГБ отправили баллотироваться на выборах народных депутатов в городские и республиканские советы. Патрушев, никогда не любивший публичности, избрался в совет депутатов Петроградского района Ленинграда. Никаких следов его депутатской деятельность не осталось. Возможно, он, как и его шеф Олег Калугин, попавший в областной совет за несколько лет до этого, просто приходил раз в месяц в свой кабинет и в одиночестве читал там газету. Более серьезных электоральных успехов у чекистов не было — в условиях гласности они раз за разом проигрывали более харизматичным и демократически ориентированным кандидатам.

В десятках мемуаров о тех событиях чекисты называют перестройку предательством, а слово демократия пишут в кавычках. В начале 1991 года КГБ в анкете для своих сотрудников спросил: «В чем вы видите основные причины кризисных явлений и трудностей, переживаемых нашей страной на современном этапе?» 90 процентов ответили, что трудности связаны с просчетами политического руководства.

Разочарование чекистов можно понять — на протяжении нескольких лет они пытались донести до партийных властей, что преобразования в стране зашли слишком далеко. «Через несколько дней будет ровно полвека, как началась война против Советского Союза. <…> И вы, наверное, сейчас читаете в газетах, как разведчики информировали тогда руководство страны о том, что делает противник, какая идет подготовка и что нашей стране грозит война. Как вы знаете, тогда к этому не прислушались. Очень боюсь, что пройдет какое-то время, и историки, изучая [сегодняшние] сообщения <…> Комитета госбезопасности, <…> будут поражаться тому, что мы многим вещам, очень серьезным, не придавали должного значения», — предупреждал Владимир Крючков депутатов Верховного совета СССР в июне 1991 года.

Руководство КГБ регулярно отправляло Горбачеву аналитические записки о положении дел в стране. Их посылали в секретных спецпакетах с сургучными печатями. По воспоминаниям одного из чекистов, когда осенью 1991 года в кабинете помощника Горбачева проводили обыск, в сейфе обнаружили более 400 невскрытых пакетов.

В итоге спецслужба стала заложником своей зависимости от партийного руководства — когда начался путч, она получала противоречивые указания от главы союзного КГБ Крючкова и от поддержавшего Ельцина главы российского КГБ Иваненко. Разозленные чекисты предпочли занять выжидательную позицию и ничего не делать.

Провал путча стал для всей корпорации чекистов самой большой катастрофой ХХ века. При этом многие из них понимали, что ситуацию в стране нужно менять, и были готовы на переход к рынку. «Лично я считал что лучше переболеть быстрее, чем растягивать процессы реформирования страны надолго. И выступал за то, что чем больше в стране богатых, тем богаче страна, ибо мы устали жить в государстве бедных», — вспоминал глава ленинградского УКГБ Анатолий Курков. Чего они совсем не могли принять, так это распада СССР и падения собственной значимости.

Патрушев никогда не рассказывал, как именно провел дни путча, но, скорее всего, он просто был на рабочем месте. Зато воспоминания оставил его начальник Анатолий Курков. Все три дня путча он сидел в своем кабинете в здании на Литейном проспекте и следил за тем, чтобы в городе не возникло беспорядков. После поражения путчистов он написал заявление об отставке, потому что испытывал «чувство моральной ответственности за произошедшее».

Заместитель руководителя

Сразу после провала путча у КГБ СССР появился новый глава — назначенный Горбачевым внешний для чекистов человек, бывший министр внутренних дел Вадим Бакатин. Он, по сути, пришел уничтожать КГБ. В своей программе Бакатин предлагал раздробить организацию на несколько конкурирующих служб, предоставить самостоятельность республиканским ведомствам и главное — отказаться от идеологии чекизма. «„Чекизм“ — это постоянный поиск „врага“ по придуманной удобной формуле: „Кто не с нами, тот против нас“. „Чекизм“ — это постоянный ничем не ограниченный сыск и насилие над каждым, кто не укладывается в жесткую схему идеологии партии большевиков. Это полное слияние идеологии спецслужбы не с законом, а с идеологией правящей партии», — объяснял он.

В первую неделю пребывания на новом посту Бакатин впустил на Лубянку диссидента Владимира Буковского и дал ему телеинтервью, сидя в бывшем кабинете Андропова. Дальше — больше: вскоре само название КГБ перестало существовать. Бакатин переименовал ведомство в Межреспубликанскую службу безопасности и подарил своей команде черные футболки, на которых красной краской были зачеркнуты прежние аббревиатуры: ЧК, ГПУ, НКВД, МГБ, КГБ. За две недели до Дня чекиста Бакатин передал американским дипломатам схему расположения подслушивающих устройств в недостроенном новом здании американского посольства в Москве. 20 декабря он не поздравил сотрудников с праздником. Чекисты на Лубянке пришли в бешенство.

В ленинградском — теперь петербургском — управлении госбезопасности тоже появилось новое руководство. На смену Анатолию Куркову назначили Сергея Степашина — депутата и офицера МВД, поддержавшего Ельцина во время путча. Представлять Степашина приехал мэр города Анатолий Собчак — он назвал чекистов «цепными псами старого режима» и потребовал, чтобы они теперь так же рьяно работали на новую власть. На первой коллегии Степашин тоже произнес перед своими подчиненными речь. Смысл ее радикально отличался от программы Бакатина: «Я пришел не уничтожать вас, нам нужна сильная служба. Давайте смотреть, что творится в стране — развал полный, сейчас все всё потащат в разные стороны, начнется воровство. Попробуем это остановить».

Многие сотрудники Ленинградского КГБ в начале 1990-х уволились и ушли работать в бизнес — банкам и фирмам, торговавшим с Западом, требовались руководители в службы безопасности, кадров и внешнеторговых связей. Патрушев остался. Степашин, чтобы разобраться в обстановке, начал работать по выходным и в первую же субботу, обходя кабинеты, встретил Патрушева, тот тоже был занят делом. Они быстро сработались. Степашин назначил Патрушева начальником департамента экономической безопасности. В отличие от Бакатина, Степашин не забыл о Дне чекиста. 20 декабря он собрал подчиненных: «Чего мнетесь? Давайте отмечать, как положено».

Степашин возглавил петербургские органы безопасности в период коллапса советской, а потом и российской экономики. «У нас зарплата нивелировалась каждый день на 100–200 процентов, мы вынуждены были в совхозах закупать продовольствие», — вспоминал он. На новом месте ему пришлось заниматься новой для себя проблемой — в городе не хватало еды, и КГБ пытался контролировать возможные спекуляции и предотвращать хищения. В начале 1992 года депутат Ленсовета Марина Салье подготовила доклад о нарушениях в мэрии города и попросила Степашина их расследовать. Согласно докладу, подчиненный Собчака Владимир Путин и его заместитель Алексей Аникин «проявили полную некомпетентность, граничащую с недобросовестностью, при составлении договоров», по которым распределялись квоты на торговлю нефтью и другим сырьем. Если коротко, тогда в городе действовала схема: государство давало компаниям возможность обменять ценные ресурсы на продукты питания на Западе. Путин организовал процесс так, что лицензии получали знакомые ему фирмы, в контрактах стояли заниженные цены, а за неисполнение договоров нарушителей никак не наказывали. Степашин попросил проверить эту информацию Николая Патрушева — тот изучил все материалы и сказал, что никакой коррупции нет, обычная неразбериха. Встать на сторону депутата-демократа для него означало бы нарушить корпоративную солидарность.

Тем временем бакатинская реформа завершилась, не начавшись. После подписания Беловежских соглашений, формально ликвидировавших СССР, союзный КГБ перестал существовать и Бакатин остался без ведомства. Ельцин был заинтересован не в том, чтобы победить «чекизм», а в том, чтобы сделать спецслужбу подконтрольной — новая российская власть отчаянно нуждалась в инструментах управления страной. В следующие несколько лет КГБ пережил трансформацию, в которой была задействована почти треть букв русского алфавита — КГБ РСФСР превратился в АФБ РСФСР, затем в МБ РФ, потом в ФСК, и наконец, в 1995 году, — в ФСБ. У всех этих структур менялись и начальники: Ельцин искал наиболее лояльного и удобного для себя человека. В 1994 году руководителем ФСК стал Степашин, продемонстрировавший свою верность президенту во время восстания в октябре 1993 года. Конфликт между президентом и депутатами Верховного Совета вылился тогда в уличные столкновения, расстрел демонстрантов у телецентра «Останкино» и штурм парламента с применением танков. Степашин, и сам влиятельный депутат Верховного Совета, занял сторону Ельцина и был за это вознагражден. Став главой спецслужбы, он забрал к себе в Москву и Патрушева.

В новой должности Степашин начал энергично ездить по стране и говорить о необходимости увеличить полномочия спецслужбы. Первая большая проверка для него случилась в ноябре 1994 года. К этому моменту по сути в независимой от Москвы Чечне вовсю полыхал политический кризис: президент Чечни и сторонник ее отделения от России Джохар Дудаев вступил в конфликт с собственным парламентом, депутаты создали Временный совет и попытались отстранить Дудаева от власти, в республике началась гражданская война. Ельцин решил поддержать чеченскую оппозицию.

Степашин вместе с подчиненными разработал план по усилению оппозиционеров: завербовать за деньги российских солдат и офицеров, передать им танки и послать на штурм Грозного, сделав вид, что это войска Временного совета. Российским военным обещали, что серьезного сопротивления они не встретят, а население будет встречать их ликованием. Утром 26 ноября 1994 года на танки нанесли белые полоски и отправили их в Грозный. После этого все пошло не так. В центре города колонну танков расстреляли из гранатометов, членов экипажей убили или взяли в плен. Министр обороны Павел Грачев сказал журналистам, что российских солдат в Грозном нет.

Через четыре дня Ельцин ввел режим чрезвычайного положения на территории Чечни. Под новый 1995 год на штурм чеченской столицы пошли уже полноценные российские войска. Эта операция тоже окончилась катастрофой. Бои за Грозный тянулись до февраля, в них погибли минимум полторы тысячи российских военных и 27 тысяч мирных жителей, город превратили в руины, чеченские сепаратисты отступили, но не были разгромлены. Когда Степашина спросили, какие выводы он сделал из этих провалов, он ответил: «Наша спецслужба должна быть сильной. Наделенной не только аналитическими и информационными функциями, не только возможностью что-то прогнозировать и предлагать, но и действовать. Спецслужбе нужны руки. Сегодня их у нас не оказалось».

На фоне катастрофы новогоднего штурма неудачу с ноябрьской операцией Степашина быстро забыли. В июне 1995-го произошло то, за что он не мог не разделить ответственность. Колонна чеченских боевиков под руководством Шамиля Басаева зашла в Ставропольский край и захватила больницу в городе Буденновск. В заложниках оказались более тысячи человек. Боевики требовали остановить войну и дать Чечне независимость.

Ельцин в этот момент был на саммите Большой семерки в Галифаксе, и основные решения принимал премьер Виктор Черномырдин. Он вел переговоры с помощью правозащитников, не согласовывая свои решения с силовиками, которые в этот момент готовили штурм больницы. В итоге группа спецназа начала штурм, но не смогла пройти дальше первого этажа. После этого переговоры возобновились. Договорились о том, что боевики отпускают заложников и возвращаются в Чечню. В качестве гарантии безопасности с ними поехали добровольные заложники. Степашин пытался убедить Черномырдина: «Есть задумка все-таки попытаться лупануть по автобусам. Возможны потери среди заложников. Но тогда замочим всех бандитов. Летчики готовы поднять вертолеты». В результате никто не принял решение «мочить» террористов, и они благополучно вернулись в Чечню. Черномырдин потом считал, что он свою задачу выполнил («Это был первый случай, когда жизнь простых людей была поставлена выше мифической „государственной целесообразности“»), а силовики свою — провалили. Степашин подал в отставку.

Патрушев не принимал непосредственного участия в разработке операции в Буденновске, но должен был сделать для себя вывод: политики, ведущие мирные переговоры с боевиками, всегда сделают силовиков крайними. После отставки Степашина он продолжил служить в ФСБ, но его карьерный рост остановился. В 1998 году он решился уйти из госбезопасности после 24 лет непрерывной работы.

Следующие перемены в судьбе Патрушева были связаны с быстрым карьерным ростом его коллеги по КГБ Владимира Путина. В 1997 году Анатолий Чубайс, знавший Путина по Ленинграду, посоветовал его Валентину Юмашеву — тогдашнему главе администрации президента. Путин пришел на позицию начальника главного контрольного управления президента и впечатлил Юмашева своей работоспособностью. В 1998-м Юмашев сделал его своим первым замом, а на освободившееся место пришел Патрушев.

Путин стал встречаться с Ельциным каждый день. К этому моменту от критики чекистов в ельцинской риторике не осталось и следа. «Оглядываясь назад, я вижу: в разоблачении преступлений органов безопасности мы чуть было не перегнули палку, — сетовал президент в 1997 году и развивал мысль дальше: — Сегодня в рядах наших спецслужб — подлинные патриоты своего дела. Эти люди работают не за славу и награды, а — не побоюсь этого слова — за идею».

Надолго в администрации президента не задержались ни Путин, ни Патрушев. Путин с позиции первого зама Юмашева перешел на место директора ФСБ и забрал с собой Патрушева, а в августе 1999 года стал премьер-министром. Патрушев снова занял освободившееся путинское кресло и возглавил ФСБ. В день назначения они с видимым удовольствием разыграли сценку в духе своего чекистского прошлого: «Полковник Путин пост сдал». — «Генерал-полковник Патрушев пост принял».

Директор ФСБ

Через месяц после того, как Патрушев стал директором ФСБ, в Буйнакске, Москве и Волгодонске стали взрываться жилые дома — один за другим, примерно раз в четыре дня. Погибли больше трехсот человек. В стране началась паника. Власти обвинили во взрывах чеченских сепаратистов, недавно еще и начавших вторжение в Дагестан, но те не взяли на себя ответственность.

Вскоре ситуация стала еще запутаннее — и неприятнее для репутации ФСБ. 22 сентября в Рязани заметили людей, переносивших тяжелые мешки в подвал жилого дома. Приехавшие оперативники обнаружили в подвале взрывное устройство и определили, что в мешках находится взрывчатое вещество — гексоген. На следующий день все медиа страны рассказали о предотвращенном теракте. Владимир Путин похвалил рязанцев за бдительность, а еще через день произнес свое знаменитое обещание «мочить террористов в сортире». Тогда же Николай Патрушев неожиданно дал интервью телеканалу НТВ и объявил, что это была постановка: «Я считаю, что учения должны быть приближенными к тому, что происходит в жизни, потому что иначе мы ничего не найдем и нигде не отреагируем ни на что». Ситуация оставляла слишком много вопросов: почему высшее руководство государства не знало, что в Рязани шли учения? Почему учения проводили на живых и перепуганных гражданах? Почему экспертиза нашла в мешках реальный гексоген? Казалось, что обществу нужны ответы.

Через пять дней ФСБ подвела итоги учений — почти нигде милиция оказалась не готова противостоять террористам. В Москве эфэсбешники, по их словам, занесли коробку с надписью «бомба» в одно из отделений внутренних дел и оставили ее в кабинете. Патрушев креативно обернул ситуацию в свою пользу: переложил всю ответственность за допущенные взрывы на МВД и показал, что ФСБ нужно дать больше полномочий для борьбы с террористами. Через день российские войска начали масштабную наземную операцию против чеченских сепаратистов. Стартовала вторая чеченская война, задавать вопросы про взрывы домов было уже бессмысленно, хотя версия о причастности к ним ФСБ популярна до сих пор.

В декабре, незадолго до Дня чекиста, Патрушев опубликовал свою первую программную статью в новом статусе главы ФСБ. Во время войны, после того как спецслужбам не удалось предотвратить крупнейшие теракты в истории России, она, казалось бы, должна была успокаивать читателей. Но Патрушев решал совсем другую задачу. Статья описывала новую роль спецслужбы в обществе. Патрушев предлагал наделить ФСБ настолько же большими полномочиями, как у КГБ времен Андропова, только исправить один важный недостаток. Чекисты хорошо помнили, что во время перестройки их похоронила зависимость от коммунистической партии и неспособность партийного руководства принимать решения. Повторить такую ошибку было нельзя. Прикрываясь словами о том, что ФСБ должна сохранять политическую нейтральность, Патрушев предложил простую схему: ФСБ обладает неограниченными полномочиями и подчиняется исключительно закону (на практике — лично президенту). «Для ее действий в рамках обозначенных в законе полномочий неприкасаемых быть не должно».

В ситуации, когда премьер-министр и будущий президент — бывший чекист, никаких проблем не должно было возникнуть. Вскоре его органический союз с ФСБ продемонстрировали публике. Во время празднования Дня чекиста Владимир Путин выступил перед бывшими коллегами на Лубянке. «Доложу вам, что группа сотрудников ФСБ, направленная вами на работу в правительство, с поставленными задачами справляется», — пошутил он на глазах у своих министров. Через пару дней на Лубянку вернули памятную доску Андропову.

Накануне нового, 2000 года, года Путин вместе с женой, Патрушевым и министром по делам СМИ Михаилом Лесиным полетел на вертолете в чеченский город Гудермес, чтобы лично наградить российских военных, ведущих операцию против сепаратистов. На встрече с военными он сказал, что те все делают правильно, должны довести свою работу до конца и «положить конец распаду России». Сам Новый год Путин и Патрушев встретили в воздухе. В вертолете не было стаканчиков, шампанское пили прямо из бутылок. В это же самое время остальная страна узнала, что Борис Ельцин оставляет свой пост, а Путин из премьера превращается в действующего президента. Поездка в Чечню недвусмысленно давала гражданам понять, что новый лидер ставит безопасность страны превыше всего.

Выросший в системе КГБ Патрушев хорошо понимал, что для успешной работы спецслужбы ей нужна идеология. Еще в 1991 году его последний советский начальник Анатолий Курков писал: «Коммунистическая идеология и основанная на ней вся политика государства были одним из главных стержней всей оперативной деятельности. И вдруг этого стержня не стало. Что же последовало дальше? Наверное, здесь можно провести параллель с изъятием графитового стержня из атомного реактора». Патрушев поставил перед собой цель: вернуть стержень обратно. Однако он не собирался восстанавливать идеологию Советского Союза: недостижимые идеалы социальной справедливости и равенства только мешали работе.

Патрушев остался верен идеям чекизма, но без коммунистической основы. У него получилось консервативное охранительство: величию России угрожают внешние враги, разрушающие нравственные устои обычных людей, спасти государство могут только избранные герои — сотрудники спецслужб. Через год, накануне очередного Дня чекиста, Патрушев говорил, цитируя популярный фильм «Брат 2»: «„Не в деньгах сила, американец, а в правде“. За эту правду сотрудники ФСБ и сражаются». И еще: «Внешне они разные, но есть одно важное качество, объединяющее их, — это служивые люди, если хотите, современные „неодворяне“».

В начале 2000-х Патрушев попробовал поставить на роль идеологического стержня православие. На деньги корпорации «Транснефть» он восстановил на Лубянке храм Софии Премудрости Божией, который до этого много лет служил проходной для чекистов. Открывать церковь приехал патриарх Алексий II и подарил Патрушеву икону его небесного покровителя святителя Николая. А еще у сотрудников ФСБ появились свой покровитель — святой князь Александр Невский — и своя молитва: «Великий княже Александре! Ты, победив полки супостатов, и на нас ополчающихся всех видимых и невидимых врагов низложи». Сам Патрушев задавал подчиненным пример: воздвиг в родной деревне отца, Платона Патрушева, храм Преподобного Платона Студийского и стал носить с собой икону. Чтобы укрепить идею, что чекисты — особое сословие людей чести, он через несколько лет получил титул дворянина для себя и своей семьи.

Другой важной частью нового чекистского имиджа оказалась безжалостность по отношению к врагам. В октябре 2002 года чеченские боевики захватили здание театрального центра на Дубровке, и большинство исполнителей и зрителей мюзикла «Норд-Ост» оказались в заложниках — более девятисот человек. Террористы требовали остановить войну в Чечне, но Путин и Патрушев не были настроены на переговоры. Рано утром на третий день после захвата заложников спецназ запустил в вентиляцию центра «усыпляющий» газ и начал штурм. Всех террористов убили, но 130 заложников погибли — в основном из-за того, что медиков не подготовили к штурму: они не знали, с каким именно газом имели дело, и не смогли помочь пострадавшим. Патрушев назвал работу оперативного штаба «слаженной и согласованной», никого из руководителей спецслужбы не наказали. По аналогичному сценарию прошел и штурм школы с заложниками в Беслане в 2004 году: во время него погибло больше 300 человек, в том числе 186 детей. Патрушев неуклонно выполнял путинское обещание «мочить».

У патрушевской концепции «нового дворянства» была и неофициальная часть — за высокое служению государству чекистам полагалась не только символическая награда. Как и подобало дворянам, они получали от государства землю и ренту: могли приватизировать государственную собственность, отнять в свою пользу бизнес (особенно если это был бизнес неугодного власти человека), получить процент с операций, контрабанды и торговли. При этом ФСБ постепенно подминала под себя все остальные силовые органы и забирала их полномочия.

В середине 2000-х годов конфликт вокруг новой роли ФСБ в обществе стал публичным — не выдержал Виктор Черкесов, сам бывший ленинградский чекист и близкий знакомый Путина, в тот момент занимавший пост главы службы по контролю за оборотом наркотиков (ФСКН). В своей статье для «Комсомольской правды» Черкесов выражал озабоченность тем, что героический образ морально безупречного чекиста-интеллектуала начинает размываться, и призывал коллег к самоограничениям: подавить дух стяжательства и обуздать соблазны капитализма. Черкесов называл чекистов «опорным государственным сословием» и говорил, что без него России не выжить.

В 2007 году Черкесов решился на еще более радикальный жест — опубликовал в деловой газете «Коммерсант» статью с ярким названием «Нельзя допустить, чтобы воины превратились в торговцев». Он писал, что Россия еще совсем недавно переживала страшные смутные времена и смогла не сорваться в бездну только потому, что уцепилась за «чекистский крюк», а теперь спецслужбе грозит другая опасность — внутренняя коррупция. Черкесов описал три возможных сценария окончания кризиса: первый — чекисты отказываются от своего исключительного положения и помогают строить гражданское общество; второй — чекисты усиливают свою корпорацию и помогают России выйти из депрессии, но рискуют превратить страну в подобие латиноамериканской диктатуры; третий — из-за оголтелой критики «чекистский крюк» ломается и страна летит в пропасть. Статья фактически обращалась к руководству ФСБ и Николаю Патрушеву лично.

Ответ Черкесов получил от самого Путина: «Если кто-то <…> предъявляет такого рода претензии о войне спецслужб, сам сначала должен быть безупречным», — отреагировал президент. Через некоторое время Черкесова уволили. С точки зрения чекистской корпорации, вполне заслуженно — публично обсуждать судьбу спецслужбы с читателями «Коммерсанта» мог только человек, ничего не понявший про чекистскую этику.

К концу второго президентского срока Путина ФСБ под руководством Патрушева выполнила программу-минимум по возвращению собственного влияния: ни одно значимое решение в стране не принималось без участия ФСБ, а служба в ней снова стала престижной и денежной. Чеченские сепаратисты были убиты или кооптированы. Олигархи — в тюрьме, эмиграции или под плотным контролем.

Новое место чекистов в обществе изобразил Владимир Сорокин в романе «День опричника» (2006). У Сорокина действие происходит в России будущего, возникшей после царствования государя Николая Платоновича (очевидно, только по фамилии не названного Патрушева). Чекисты-опричники безжалостны, всемогущи и стопроцентно лояльны государю. Но они не просто исполнители, за ними стоит великая идея: «Как только стали мы отгораживаться от чуждого извне, от бесовского изнутри — так и полезли супротивные из всех щелей, аки сколопендрие зловредное. Истинно — великая идея порождает и великое сопротивление ей. Всегда были враги у государства нашего, внешние и внутренние, но никогда так яростно не обострялась борьба с ними, как в период Возрождения Святой Руси».

Секретарь Совета безопасности

В июле 2008 года в Крыму проходили совместные американо-украинские военные учения «Морской бриз». По плану военный корабль должен был высадить бронетранспортеры с десантом в районе озера Донузлав. Когда БТРы подошли к берегу, оказалось, что их встречают триста демонстрантов с красными знаменами Коммунистической партии Украины, советскими и российскими флагами и плакатами вроде «Долой натовцев из Крыма». Между десантниками и активистами начались стычки. Протестующие остановили несколько бронетранспортеров и спели песню «День Победы». «Сегодняшняя жалкая высадка десанта на западном берегу Крыма не удалась, потому что мы их встретили там, как в Сталинградском „котле“», — рассказал журналистам организатор акции, глава крымских коммунистов Леонид Грач.

Как минимум частью своего успеха протест на озере Донузлав был обязан тому, что коммунисты заранее знали точное время и место высадки. Много лет спустя Грач признался, что акция не состоялась бы без личной поддержки Патрушева: «Николай Платонович — единственный, кто реально не только глубоко видел развитие событий, которые привели к тому, к чему привели, но и реально внес свой личный вклад в то, чтобы мы могли здесь восстать. <…> Он понял первый, а остальные в игры играли».

Когда происходили события на озере Донузлав, Патрушев уже не был директором ФСБ. За два месяца до этого Владимир Путин передал президентское кресло Дмитрию Медведеву, а сам стал премьер-министром. При этом отдавать власть в стране он не собирался. Чтобы защитить свои позиции, Путин резко усилил Совет безопасности — до этого вполне бессмысленный совещательный орган, куда политиков обычно отправляли на почетную пенсию. Секретарем совета стал Патрушев. Под его руководством Совбез резко увеличил свое влияние и превратился в суперструктуру, надзирающую за всеми силовиками. Путин встречался с его постоянными членами почти еженедельно.

В ночь на 8 августа 2008 года многолетний тлеющий конфликт между Грузией и Южной Осетией перешел в горячую фазу. Грузинские войска начали обстрел южноосетинской столицы Цхинвали, Путин находился в Пекине, а Медведев — в отпуске. В 7:30 утра Патрушев собрал совещание Совета безопасности. Медведев приехал на него только через два часа. Никаких других сценариев, кроме введения войск в соседнюю страну, Совбез не обсуждал.

События в Крыму и Грузии не были для Патрушева кризисами, которые можно разрешить локальными средствами. Они логично встраивались в более широкую и грозную картину мира, ведь именно так, системно и глобально, учили мыслить советских чекистов. На протяжении десятилетий КГБ готовился к решающему и неизбежному столкновению с капиталистическим окружением. Советские теоретики обосновывали это тем, что западные страны органически ненавидят коммунистическую Россию, потому что она построила более справедливое общество. Постсоветские чекисты понимали, что Россия больше не могла претендовать на роль альтернативы Западу, поэтому сделали вывод, что страну хотят захватить ради обладания ее ресурсами.

В 2006 году «Российская газета» опубликовала интервью с генералом ФСО Борисом Ратниковым, рассказавшим, что в свое время КГБ разработал технологии проникновения в чужое сознание. В частности, Ратникову удалось попасть в сознание госсекретаря США Мадлен Олбрайт. «В мыслях мадам Олбрайт мы обнаружили патологическую ненависть к славянам. Еще ее возмущало то, что Россия обладает самыми большими в мире запасами полезных ископаемых», — рассказывал генерал. Вскоре эти фразы под видом прямых цитат Олбрайт стал приводить Патрушев.

Согласно чекистским представлениям, военные столкновения не были ни единственной, ни самой существенной угрозой для России. Гораздо важнее то, что могущественный враг ведет против России непрерывную скрытую войну, используя для этого все доступные средства. В сжатом виде схема выглядела так: на самом верху находится руководство сети международных разведок во главе с ЦРУ, оттуда указания спускаются в разведки конкретных враждебных стран, а затем — в разные неправительственные организации, которые влияют на активистов и гражданское общество в России и разваливают страну изнутри. В такой картине мира у России не может быть конфликта с отдельно взятыми Грузией или Украиной — просто потому, что за ними всегда будут стоять более мощные силы. Эти взгляды можно было бы считать конспирологическими, если бы КГБ буквально не реализовал их во время холодной войны, когда чекисты использовали внедренных агентов, чтобы влиять на работу западных медиа и общественных организаций. Для срыва американских военных учений в Крыму Патрушев использовал не спецназ или диверсантов, а пророссийских активистов, многие из которых могли и не знать о том, что их акция связана с ФСБ.

Неустранимая угроза со стороны могущественного врага придавала высший смысл деятельности ФСБ — только чекисты могли спасти Россию от гибели. Защита страны от расчленения стала основной задачей Совета безопасности. По бюрократической традиции именно Патрушев на правах секретаря определял повестку для встреч и готовил для них материалы. Один из чиновников, знакомых с работой Совбеза, говорил: для того, чтобы Патрушев отправил подготовленный отчет Путину, он должен быть сформулирован максимально резко. По словам других приближенных Патрушева, разговаривавших с британской журналисткой Кэтрин Белтон, тот всегда был более решительно и радикально настроен, чем Путин.

Когда в феврале 2014 года Путину нужно было принять решение об аннексии Крыма, он ночью совещался со своим ближайшим окружением. «Я всем моим коллегам, а их было четверо, сказал: ситуация развернулась таким образом на Украине, что мы вынуждены начать работу по возврату Крыма в состав России», — рассказывал он в фильме «Крым. Путь на родину». Одним из четверых, вероятнее всего, был Патрушев. Решение, принятое президентом, было и его решением.

Все, что мы сегодня знаем о том, как проводилась аннексия Крыма, говорит о том, что это была импровизация. Например, лояльному Леониду Грачу сначала предложили возглавить полуостров, а на следующий день отозвали предложение обратно. Несмотря на успех операции, оказалось, что Россия не готова к полноценному противостоянию с Западом. Патрушев вызвался это исправить — в том числе на идеологическом уровне.

В октябре 2014 года Патрушев дал интервью «Российской газете», которое было озаглавлено «Вторая „холодная“». В нем он сформулировал свои основные тезисы на ближайшие десять лет: украинский кризис возник из-за вмешательства США; СССР распался потому, что американские аналитики просчитали «уязвимые места» системы и обрушили ее экономику; Запад управлял Чечней и планировал развалить Россию. Статья не должна была оставить у читателей сомнения, что против России ведется полномасштабная война. Через год эти же положения легли в основу Стратегии национальной безопасности, которую подготовил Совбез. Стратегия исходила из того, что НАТО ведет скрытую агрессию против России, и готовила страну к переходу на военные рельсы. В новый большой конфликт Россия должна была вступить подготовленной.

Следующие несколько лет Патрушев потратил на то, чтобы сформулировать идеологию, которая нашла бы отклик не только у чекистов, но и у более широкой аудитории — в том числе зарубежной. Защита российских природных ресурсов от посягательств Мадлен Олбрайт могла быть убедительной внутри России, но плохо работала для создания международной коалиции. Зато на эту роль подошли «традиционные ценности». Этим словосочетанием Патрушев называл экзотические для российского государства высокоморальные и гуманистические установки. «К ним относятся приоритет духовного над материальным, защита человеческой жизни, прав и свобод человека, семья, созидательный труд, служение Отечеству, нормы морали и нравственности, гуманизм, милосердие, справедливость, взаимопомощь, коллективизм, историческое единство народов России, преемственность истории нашей Родины», — перечислял он. Главными оказывались не сами ценности как таковые, а то, что они противопоставлены «ценностям либерального Запада». «В отличие от Запада Россия по сути предлагает новый цивилизационный выбор, содержание которого включает равенство, справедливость, невмешательство во внутренние дела, отсутствие менторского тона и каких-либо предварительных условий для взаимовыгодного сотрудничества», — так в 2020 году Патрушев сформулировал предложение другим странам, готовым присоединиться к России в противостоянии с США. Весь мир теперь можно было разделить на два лагеря — либеральный во главе с США и антилиберальный во главе с Россией.

Создание универсальной идеологии стало заключительным упражнением в работе над ошибками 1991 года: чекисты снова оказались самой могущественной корпорацией в стране, ведущей бескомпромиссную войну за мировое господство с коварным противником. Только теперь они не были связаны по рукам и ногам устаревшей коммунистической доктриной, их экономика, построенная с важными элементами рынка, обрела гораздо больше устойчивости, а все диссиденты и возможная оппозиция нейтрализованы. Противостояние с Западом больше не существовало в режиме экспромта.

В ноябре 2021 года глава ЦРУ Уильям Бернс прилетел в Москву, чтобы предупредить Патрушева о том, что США знают о планах готовящегося нападения на Украину. Бернс пообещал, что ответ Запада будет решительным. Патрушев спокойно выслушал его, отложил в сторону записи и в ответ рассказал о том, насколько сильной стала российская армия. «Мы все равно можем это сделать. Мы вернулись», — прочитал в его глазах присутствовавший при этом американский посол Джон Салливан.