Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину

В феврале 2005 года философ и политик Александр Дугин собрал своих сторонников в бывшей резиденции царя Ивана Грозного в городе Александров. Их всех объединила необычная цель — восстановить опричнину. Без этого, по мнению Дугина, Россия не имела бы шансов пережить смену президента в 2008 году. Новые опричники назвали организацию «Евразийским союзом молодежи» (ЕСМ), а Ивана Грозного провозгласили своим официальным руководителем и шефом. Дугин прочитал лекцию «Метафизика опричнины», в которой объяснил, что репрессии — очень полезный механизм, когда в государстве не происходит ротация элит. Но главной темой съезда была «оранжевая революция» в Украине: участники из Киева, Приднестровья, США и разных регионов России клялись сделать все возможное, чтобы не допустить подобного сценария в России.

Символом евразийцев стал черный флаг с золотой восьмиконечной звездой. Она означала «вечность, онтологическую устойчивость, выход за пределы дольнего мира в неподвижную реальность мира горнего», а с политической точки зрения — тотальность имперских устремлений. В программе союза говорилось, что евразийцы начинают Великую чистку, чтобы превратить Россию в империю и победить главного врага — Америку (или Атлантику, на языке Дугина) — вовне и внутри: «Мы предадим героев древности, великих имперостроителей Евразии, если не создадим еще нечто более великое, чем они. И лишь когда мы распластаем границы от океана до океана, глаза наших мертвых окрасятся тихим прозрачным светом: они — наши потомки — сделали это!»

Начать решили с уличных акций: провели пикеты против украинских властей в Москве и Киеве, покидались апельсинами в киевских коммунистов. В 2006 году к Дню чекиста они раздобыли экскаватор в Харьковской области и снесли памятный знак в честь участников Украинской повстанческой армии, а в 2007-м сломали железный трезуб, стоявший на вершине горы Говерла в Украине, и разгромили выставку о Голодоморе в Москве.

Параллельно с этим Дугин проводил съезды для членов движения, где не только читал им лекции о традиционализме и своей философии, но и организовывал занятия по самообороне, уличным боям и сетевым войнам. Участники фотографировались с оружием. Для воспитания молодых евразийцев союз принял катехизис, который начинался такими словами: «Ты должен быть господином. Ты должен быть красивым, гордым, умным и смелым. Ты рожден править Евразией. Ты свободен. Вставай и властвуй!» Еще с 1980-х Дугин мечтал о поколении «радикальных субъектов» — философов-воинов, готовых на самопожертвование ради идеи. Все это время он на разный лад пытался воплотить свою мечту: писал воззвания и песни, сочинял политические трактаты и теории заговоров, строил партии и молодежные организации, искал и находил общий язык с разными представителями российской элиты.

В подтверждение серьезности намерений Дугин привел в организацию своих детей — Артура и Дарью. Четырнадцатилетней Дарье поручили возглавить «евразийских бойскаутов» и заниматься идеологической подготовкой школьников. «Я больше не перенесу ни дня в школе… Учителя-атлантисты, дети-тупицы… Хочу скорей в ЕСМ, в штаб… Сделала в школу газету: Евразия против Атлантики… Великая война континентов. <…> Я люблю тебя Россия!!! Не позволю мерзкому хаосу атлантизма тебя поглотить!!! Слава великой Евразии!!!» — писала она в дневнике. Именно Дарье было суждено реализовать мечту отца на практике.

Советский интеллектуал

С начала 1960-х годов в московской квартире в двухэтажном деревянном бараке в Южинском переулке[6] собирались поэты, философы, музыканты, художники и неформалы, отказавшиеся от попыток вписаться в официальную советскую жизнь. Лидером этого сообщества был хозяин квартиры — преподаватель математики Юрий Мамлеев, писавший мрачную эзотерическую прозу. Героями культового романа Мамлеева «Шатуны» (1966) стали обычные советские граждане, которые на каждой странице совершали что-то непредставимое с точки зрения цензуры: жестоко убивали случайных прохожих, варили суп из собственных прыщей, засовывали себе в матку голову живого гуся. По воспоминаниям друзей Мамлеева, от омерзения неподготовленных читателей тошнило.

По названию переулка все сообщество стали называть Южинским кружком. Его участники не только сочиняли, но и вели себя вызывающе. Например, у поэта Евгения Головина была традиция испытывать своих знакомых. Гуляя с кем-нибудь по улице, он мог подойти к группе шпаны, выбрать среди них главаря и со всей силы ударить его в челюсть. После этого Головин падал и притворялся мертвым, а шпана избивала его ничего не подозревавшего спутника.

Все это не было бессмысленным богемным эпатажем. У литературного и бытового протеста «южинцев» существовало и политическое, и интеллектуальное измерение. Члены кружка ненавидели советскую власть: Мамлеев называл Ленина «красной обезьяной», а в разговорах участники обсуждали неизбежный крах коммунистического строя. Но, в отличие от других оттепельных групп, южинцы не писали политических манифестов и программ, по-настоящему их увлекали творчество и философия. Окружающая южинцев реальность была настолько бедна смыслом, что в поисках откровения они были готовы нарушать социальные и литературные табу. При этом их протест распространялся не только на официальный «совок», но и на интеллигентский оттепельный гуманизм и недоступную им западно-европейскую «нормальность».

В «Шатунах» была вторая группа героев — московские интеллектуалы, в метафизических поисках исследовавшие пределы своей сексуальности, рассудка, жизни. Их образы автор как раз списал с участников Южинского кружка. «Роман „Шатуны“ не был книгой отчаяния. Но в нем содержалось указание на то, что даже в самой экстремальной человеческой ситуации необходимо, с одной стороны, дойти до дна, до глубокого, сюрреалистического падения и, с другой стороны, обнаружить в этой тьме возможность каких-то необычайных духовных прорывов. Это был поиск Бога в аду. <…> Этим адом мы считали жизнь в XX веке», — объяснял позже Мамлеев.

Важным направлением поиска были книги — часто новых членов кружка рекрутировали в курилке Ленинской библиотеки. Интерес вызывали читатели, заказавшие литературу по мистике, эзотерике, религии или просто стихи французских символистов Бодлера и Рембо. В середине 1960-х Евгений Головин случайно наткнулся на книгу французского философа-традиционалиста Рене Генона «Кризис современного мира» (1927). Текст потряс Головина, потому что в нем четко и последовательно было сформулировано то, что все это время занимало южинцев. По Генону, проблема заключалась не просто в Советском Союзе, а во всей западной цивилизации. Увлекшись материалистической мечтой о рациональном переустройстве общества, современный мир позабыл о духовном, об Абсолюте, доступ к которому давала древняя Традиция. Генон писал, что согласно индуистскому учению человечество проходит через цикл деградации и возрождения духовности и сейчас мы все живем в «темном веке» Кали-юга — самом мрачном и бездуховном с начала времен. Впрочем, по закону цикла должно начаться новое время, когда сокрытый Абсолют станет видимым и человеческий дух возродится. В этой ситуации долгом интеллектуала становится поиск тайного знания и неравная битва с современностью.

К началу 1970-х советская власть осознала, что влияние диссидентов-интеллектуалов растет, и стала выдавливать их из страны — за границей оказались Александр Солженицын, Александр Галич, Иосиф Бродский. Среди тех, кто предпочел покинуть СССР, был и Юрий Мамлеев — он переехал в Америку и преподавал русскую литературу в Корнельском университете. Барак в Южинском переулке снесли, но дух кружка остался. Роль неформальных лидеров взяли на себя Евгений Головин и Гейдар Джемаль, выходец из советской номенклатурной семьи, философ и стихийный нонконформист. В десять лет Джемаль вместе с одноклассником попытался сбежать в еще проамериканский Иран, чтобы поступить в школу ЦРУ и бороться с советской властью. После знакомства с Мамлеевым он переключился на метафизику, но его боевой запал сохранился.

Несмотря на отъезд Мамлеева, его тексты продолжали объединять избранных. В 1982 году «Шатуны» снова вышли в самиздате. Книга открывалась «Письмом юному интеллектуалу», написанным южинцем Игорем Дудинским. Юного интеллектуала звали Саша, он был эрудитом и полиглотом, поглощенным поиском истины. «Тебе уже известно немало путей преодоления реальности, — писал Дудинский. — „Шатуны“ всего лишь предлагают один из вариантов. Ведь наш космос, Саша, это прежде всего ловушка, тупик, в котором мы оказались по прихоти произвола. Выйти же из тупика, как известно, возможно двумя способами. Можно повернуть назад. Но это путь не совсем, мягко говоря, титанический, и нам он вряд ли подойдет. Но можно еще и прожечь стену, вставшую перед тобой, как бы толста и прочна эта стена ни была». Адресатом предисловия был молодой Александр Дугин.

Фашист

Первая встреча семнадцатилетнего Дугина с южинцами произошла в самом конце 1970-х годов. «Я вхожу и вижу, что на лавке, в предбанничке, сидит молодой человек, очень толстый, сравнительно высокого роста, килограммов 120–125 весу, в майке, с бритой головой. Голубые безумные глаза, как у палача[7] в „Епифанских шлюзах“. И одет он, кроме майки, в солдатские шаровары и шлепанцы на босу ногу, а шаровары подвязаны завязками. Я понял, что это такой хипстерский прикол, что человек как бы бросает вызов общепринятому. Он обратился ко мне: — Я — фашист, я верю в вас. Верю в вас, фюрер. Я хочу следовать за вами. Мы будем всех вешать», — вспоминал Джемаль.

К этому моменту поиски альтернатив современности привели южинцев к идеологам фашизма. Их новым увлечением стал Юлиус Эвола — итальянский философ-мистик, в 1930-е годы критиковавший фашизм Муссолини и Гитлера за недостаточную радикальность. По мнению Эволы, оба этих режима делали слишком мало, чтобы воскресить духовную традицию древних арийцев. Дугин, вдохновленный встречей с Головиным, перевел с немецкого книгу Эволы «Языческий империализм».

Эвола продолжал идеи Генона о темных временах Кали-юги, но приходил к более практическим выводам. Он предлагал искать древнюю Традицию на доисторическом Севере — родине мифических арийцев/гиперборейцев, приносить присягу древним символам: Свастике, Орлу и Топору, а также возродить расовую империю и кастовую организацию общества. К тому же Эвола более конкретно называл силы, грозящие миру гибелью: Советская Россия и Америка, Гог и Магог, «демонизм коллектива и начало социалистического царствования во всем мире всемогущего человека толпы». Остановить Апокалипсис, по Эволе, могла только каста жрецов — хранителей традиции.

В Южинском кружке идею социальной иерархии перенесли на советские реалии. По словам Дугина, у Головина она была сформулирована таким образом: «Ниже всех стоит „шляпня“, „инженерье“, советская интеллигенция, у нее нет внутреннего бытия вообще, это бумажное изделие, смертельно мокнущее под дождем, разрываемое любым нервным порывом бытийных ветров; чуть выше — злые тролли, к ним относятся домохозяйки из коммуналок, подъездная угрюмая и решительная урла, ловкие поджарые алкаши, собравшиеся озябшим утром у ларька, — эти несут в себе темное упругое бытие, готовое в любой момент рассыпаться звездной, едва собранной против случайного объекта агрессивностью; далее идут более утонченные агрессоры — духи, гоблины, профессиональные кляузники, сотрудники спецслужб <…>, бодрые позднесоветские чудовища; выше всех — „извращенные ангелы“, воспаленно-метафизические души южинского шизоидного подполья с натянутой струной горнего духа, подобного выправке кремлевских курсантов, с безжалостными безднами преступных трансцендентальных подозрений».

«Извращенные ангелы» увлеклись мистической стороной фашизма и назвали свою группу «Черный орден СС». Собрания проходили в квартире Головина, на стене висел портрет Гитлера, а участники носили элементы нацистской формы. Головин и Дугин сочиняли и пели под гитару песни, посвященные нацистам и скорому краху Советского Союза. Дугин взял псевдоним Ганс Зиверс в честь немецкого мистического писателя Ганса Эверса и руководителя нацистского общества по изучению наследия предков «Аненербе» Вольфрама Зиверса. Одним из его главных хитов был «Пиздец проклятому Совдепу»:

В 1980 году арестовали Гейдара Джемаля: на полтора месяца его поместили в психиатрическую больницу имени Кащенко, где вкалывали вызывающий адскую боль сульфазин и допрашивали про «Черный орден СС» и потенциальные связи с заграницей. Через пару лет пришла очередь Дугина. После очередного концерта-квартирника с песнями про падение Советского Союза у него провели обыск и изъяли архив Мамлеева. Допрашивавшие Дугина сотрудники, по его словам, недоумевали: «Вы что, молодой человек, идиот? Какой конец? Советский Союз будет стоять вечно, это вечная реальность. <…> Вот где ваши войска? Вы один и плюс три-четыре идиота рядом с вами». Они не догадывались, что дугинская уверенность основывалась не на аналитическом расчете, а на почти религиозной вере. Последний куплет песни они вряд ли вообще смогли понять. Расправившись с Совдепом, Западом и либералами, Африкой и «черномазыми ублюдками», лирический герой песни обещал уничтожить все человечество:

Под нажимом Дугин выдал человека, который передал ему архив Мамлеева. После этого его отпустили, но исключили из Московского авиационного института (по другой версии — за неуспеваемость), а его отца, генерала Главного разведывательного управления, перевели на работу в таможне. На время Дугин был вынужден снизить интенсивность своих связей с южинцами и прекратить работу над литературным журналом, который они собирались издавать. Но приобретенные тогда образование и убеждения остались с ним на всю жизнь. «В 1981–82 году я уже был законченным философом со своей собственной интеллектуальной повесткой дня, со своей метафизикой и идеологией, — вспоминал он. — Я осознал себя повстанцем Традиции в пустыне современности, человеком метафизического подполья, готовящим апокалиптический реванш — безнадежный и, одновременно, неизбежный. Больше я не взрослел».

Духовный оппозиционер

В середине 1980-х в жизни Дугина произошли и другие изменения — он познакомился с увлеченной Головиным Евгенией Дебрянской и вскоре женился на ней. В 1985 году у них родился сын, его назвали Артуром в честь Рембо. Брак продлился недолго: начавшаяся перестройка открывала слишком большие возможности, чтобы люди, зарядившиеся энергией Южинского кружка, могли усидеть на месте. В 1987 году Дебрянская вместе с Валерией Новодворской организовала домашний семинар «Демократия и гуманизм», из которого через год выросла одна из первых в СССР политических партий — «Демократический союз». Дугин в том же году присоединился к обществу «Память».

«Память» возникла на рубеже 1970–1980-х как низовая инициатива членов Общества книголюбов при Министерстве авиационной промышленности и Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Первоначально участники просто увлекались историческим туризмом и вместе отмечали 600-летие со дня Куликовской битвы в 1980 году. Следующими точками сборки стали музыкально-поэтические вечера с названиями вроде «Русь, откуда ты?», «Горит, горит звезда моих полей…» или «Русская гармонь». А через несколько лет из этого выросло мощное общественное движение, объединенное идеями национализма, антисемитизма, монархизма и великодержавности. В 1987 году общество провело митинг на Манежной площади с лозунгами «ПАМЯТЬ народа священна! Требуем восстановить Поклонную гору! Долой саботажников перестройки!» (в этот момент «Память» еще сочетала националистические лозунги с поддержкой горбачевских реформ). Это был первый несанкционированный митинг на несколько сотен человек, который советские власти не стали разгонять.

Дугин вошел в центральный совет «Памяти» и на какое-то время превратился в спикера общества. Вместе с присоединившимся к нему Джемалем они считали своей задачей интеллектуализировать движение и задать ему более амбициозную программу: «Я надеялся перевести „Память“ в русло традиционализма — линия Генона, Эволы, Элиаде и т. д. Я читал лекции на эти темы, и вначале казалось, что все динамически развивается: вместо шовинизма и ксенофобии — идеи Империи и аристократии, вместо обскурантизма — интерес к философии и литературе», — говорил Дугин. Сам он тоже готов был адаптироваться к повестке «Памяти». Не замеченный до этого ни в православной вере, ни в избыточном патриотизме, Дугин подписывал обращения, которые заканчивались, например, так: «Да славен будет Христос во веки веков! <…> Слава Великому Отечеству! Слава Великому народу Богоносцу! <…> ДА ХРАНИТ ВАС БОГ, ЛЮДИ!»

Впрочем, задержаться в «Памяти» надолго у Дугина не получилось. Уже в октябре 1988 года актив общества обвинил их с Джемалем в элитизме и человеконенавистничестве. В публичном обращении члены «Памяти» писали, что Дугин с Джемалем пытались насадить в обществе «отвратительные, оскорбляющие честь и достоинство человека, христианина, дикие нравы, ввести в обиход кастовую систему, вытащенную из пыльных чуланов рабовладельческой древности». Еще одной статьей обвинения оказались контакты с «представителями эмигрантских диссидентских кругов оккультистско-сатанинского толка, в частности с неким Мамлеевым». Мамлеев тогда как раз возобновил связь с южинцами, а в следующем году смог и приехать в страну после многолетней эмиграции. К этому моменту он принял православие и готовил к печати книгу «Новый град Китеж», в которой описывал Россию как страну сакральной тайны.

Неудача в «Памяти» не уменьшила решимости Дугина найти себе политических союзников. Он выбрал нетипичное для советского активиста того времени направление — отправился в Европу. С 1988 до конца 1991 года Дугин проводил много времени во Франции, где налаживал связи с европейскими интеллектуалами-консерваторами, последователями Генона и Эволы. Сильнее всего на него повлияло общение с Аленом де Бенуа, французским философом и теоретиком движения Новых правых, и бельгийскими публицистами Робертом Стойкерсом и Жаном Тириаром. Европейские правые познакомили Дугина со своей проблематикой — в их словаре были такие понятия, как геополитика, конспирология, мондиализм. Дугин с привычной ему энергией накинулся на новые теории, мгновенно их усвоил и начал экспортировать в Советский Союз.

Самым поразительным для Дугина было то, что среди своих новых знакомых он совсем не встретил антисоветчиков. В отличие от Эволы, они были сосредоточены на борьбе с американским влиянием, а СССР вообще не находился в центре их внимания. «Некоторым людям не дает покоя мысль, что им однажды придется надеть фуражку советской армии. Это действительно ужасная перспектива. Но это не повод смириться с тем, что нам, возможно, придется потратить все, что у нас есть, на гамбургеры в Бруклине», — писал Де Бенуа в 1982 году. Стойкерс с восторгом рассказывал Дугину о национал-большевизме, a Тириар делился с ним мечтой о единой империи от Владивостока до Дублина.

Похожие перемены происходили и с московскими друзьями Дугина. Перестройка выносила наверх либеральную интеллигенцию, которую южинцы ненавидели. Это была та самая «шляпня», стоявшая в иерархии Головина на низшей ступени развития. Перемены заставили многих «южинцев» пересмотреть свое отношение к КПСС и партийным консерваторам. В августе 1989 года Игорь Дудинский начал выпускать газету «Последний полюс», на первой полосе первого выпуска которой опубликовал интервью с самим собой. Вкратце политическая платформа, которую предлагал Дудинский, выглядела так: весь мир американизируется, а мы должны сопротивляться, наши демократы — пятая колонна Запада, имперская идея — превыше всего, КПСС — меньшее из двух зол.

Для самого Дугина пересмотр отношения к советскому режиму был очень непростым: «Я водил маленького сына плевать на памятники Ильичу <…>, презирал ленинистов и, видя цитаты из него, был готов облить авторов, их употребляющих, крутым кипятком», — вспоминал он. К тому же его антисоветизм был слишком сильно связан с теоретическими установками. Еще в 1986 году он начал писать книгу «Тамплиеры Иного» — о том, что мир теряет свои сакральные основы и необходимо появление «радикального субъекта», который будет способен восстать против современности и усилием «постсакральной воли» творить «невозможную реальность». Пролетарской революции и всему советскому проекту в этой интеллектуальной конструкции отводилось место крайней стадии десакрализации мира. Когда два года спустя Дугин закончил книгу, то она настолько сильно не вписывалась в окружающий его дискурс, что он не решился ее опубликовать.

В конце 1980-х у Дугина появился новый союзник — писатель Александр Проханов, с которым его свел тот же Мамлеев. Известность пришла к Проханову после выхода его романа «Дерево в центре Кабула» (1982), который он написал, будучи специальным корреспондентом «Литературной газеты» в Афганистане. Но заметной политической фигурой он стал, когда в январе 1990 года опубликовал статью-манифест «Трагедия централизма». В присущей ему экзальтированно-поэтической манере Проханов описывал ситуацию в стране как канун апокалипсиса: «Катастрофа дышит в окна, туманит домашние очаги, омывает трибуны съездов, колыбели младенцев. <…> Стальные вожди либерализма вызревают на наших глазах». За два года до начала либеральных реформ и создания хотя бы на словах либерального правительства Проханов объявлял либералов виновниками катастрофы, ведущей к гражданской войне и иностранной оккупации, и требовал от них прекратить «эксперименты». Спасение писатель видел в объединении националистов и консерваторов из КПСС.

Опубликованный манифест дал Проханову необходимый общественный вес, к концу 1990 года он получил от Союза писателей разрешение издавать собственную газету «День». В литературоцентричном Советском Союзе писатели играли роль политиков-интеллектуалов. К этому моменту они разделились на два больших лагеря: демократов и национал-патриотов. Судя по тиражам журналов и газет, демократы одерживали убедительную победу. Перед Прохановым стояла задача выправить положение и создать популярное медиа, транслирующее консервативную позицию. Уже через несколько номеров у «Дня» сменился подзаголовок: из «Газеты Союза писателей СССР» он стал «Газетой духовной оппозиции».

Свою первую статью в «Дне» Дугин опубликовал в апреле 1991 года под псевдонимом «Леонид Охотин». Она называлась «Угроза мондиализма» и развивала идеи, почерпнутые им у европейских новых правых. Дугин писал о том, что всему миру угрожает заговор, в центре которого стоит небольшая группа банкиров и политиков, объединенных в закрытые сообщества, такие как Бильдербергский клуб. Цель заговора — установить мировое господство, стерев по всему миру остатки национальных культур и религиозных отличий. Основным недостатком статьи была слабая привязка мирового заговора к внутрисоветским событиям. На роль агентов мондиализма в СССР Дугин без особых оснований выдвинул академика Сахарова, а также помощника Горбачева Георгия Шахназарова и философа-академика Джермена Гвишиани.

В других статьях — уже под своим именем — Дугин выступал как теоретик конспирологии и доказывал, что наличие или отсутствие реального заговора не имеет никакого значения, ведь «заговор существует, потому что существует целая исторически и социологически фиксируемая вера в него». Вскоре у него появились повод разработать собственную, еще более всеобъемлющую теорию заговора и возможность найти тех, кто согласится в нее поверить.

Конспиролог

К лету 1991 года ощущение политического кризиса в СССР стало повсеместным. Перестройка дала всем свободу слова, но не принесла ни стабильности, ни роста благосостояния. В июле в газете «Советская Россия» появилось очередное коллективное обращение «Слово к народу», написанное и спродюсированное Александром Прохановым. Оно призывало армию, церковь и художественную интеллигенцию сплотиться, чтобы повести страну к «неунизительному суверенному будущему». Уже через месяц двое из подписантов — чиновники Василий Стародубцев и Александр Тизяков — вошли в состав Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП), объявившего о захвате власти в стране. Чтобы показать серьезность намерений заговорщиков, в Москву ввели танки. Проханов торжествовал: «Это были мои дни, это были мои танки, это был мой реванш».

19 августа Дугин, вдохновленный новостями о путче, вышел на Новый Арбат, но быстро понял, что людей, разделявших его радость, вокруг было совсем немного. «На меня текла гигантская толпа тех, кто наивно хотел уничтожения великого государства, наслаждений, беспорядка, продажности, Запада и прочего недочеловеческого свинства», — вспоминал он. Когда через два дня заговор провалился, а победителями оказались Борис Ельцин и продемократические силы, это наконец переубедило Дугина: «За эти дни я стал горячим приверженцем СССР, коммунизма и советизма».

После поражения ГКЧП Дугин и большинство его коллег по «Дню» оказались в полной растерянности. Было необходимо объяснить, как так вышло, что лучшие партийные аппаратчики, вооруженные правильной консервативной идеологией, обладавшие поддержкой армии и КГБ, проиграли безоружным демонстрантам, «шляпне». Дугина этот вопрос вдохновил на создание конспирологической схемы, от которой он с тех пор больше не отказывался.

В январе 1992 года в нескольких номерах газеты «День» вышла его большая статья «Великая война континентов», в которой все наконец встало на места. Дугин утверждал, что логику всей мировой истории определяет борьба двух «оккультных» сил — «атлантистов» и «евразийцев». Идею «евразийства» он подхватил у популярного тогда интеллектуала Льва Гумилева, но в своей фантазии пошел сильно дальше. По Дугину, атлантисты и евразийцы существуют с древнейших времен как два конкурирующих тайных общества: евразийцы управляли Древним Римом, а в ХХ веке — Германией, Японией и Россией; атлантисты управляли Карфагеном, а в наше время — Англией и США. Каждое из обществ развивает свой альтернативный геополитический проект: евразийцы строят иерархическую восточную солнечную империю, атлантисты — эгалитарную западную лунную демократию. Противостояние этих сил определило и историю СССР: евразиец Сталин строил империю, пока его не сместил атлантист Хрущев, за евразийством Брежнева последовал атлантизм Горбачева. Но самое главное — этот заговор поразил и советские спецслужбы: Главное разведывательное управление (ГРУ) было оплотом евразийства и сражалось с атлантистским КГБ. Путч в августе 1991 года стал победой атлантистов, а главную ошибку совершил представитель евразийцев, министр обороны маршал Язов, доверившийся атлантисту из КГБ Крючкову.

Развивая мысль, Дугин переходил от путча к гораздо более глобальным вопросам. По заветам южинцев он ставил перед собой задачу продемонстрировать читателю живое присутствие вечности и близость конца света. «Endkampf, Последняя Битва, должна разразиться вот-вот. <…> Уже бьет решающий Час Евразии… Уже близится к последней точке ВЕЛИКАЯ ВОЙНА КОНТИНЕНТОВ», — завершал он статью. С тех пор в интеллектуальных построениях Дугина будут меняться формулировки, наименования и мотивировки, но неизбежность финальной битвы добра (Евразии) и зла (Запада) станет в большинстве его работ центральным тезисом.

Крах СССР не только поменял отношение Дугина к советскому строю, но и показал, что коммунистическая идеология, отступив, оставила идейный вакуум, который мало кто знал, как заполнять. Более того, новая политическая элита верила, что никакой идеологии вообще быть не должно, потому что демократия, рынок и права человека не образуют никакой связной картины мира, а просто составляют здравый смысл, который естественным путем приведет общество к прогрессу. В 1992 году глава экономического блока правительства Егор Гайдар предложил Борису Ельцину создать структуру, которая бы занималась популяризацией реформ. «Вы хотите мне предложить воссоздать Отдел пропаганды ЦК КПСС? Так вот при мне этого не будет!» — ответил Ельцин.

Вдохновленный опытом «Дня» и вооруженный новой теорией заговора, Дугин поставил перед собой задачу заполнить возникший вакуум. В июне 1992 года он начал издавать собственный журнал «Элементы». В редколлегию вошли Проханов, бывший депутат и сторонник ГКЧП Виктор Алкснис, а также европейские правые интеллектуалы — де Бенуа (у его журнала было позаимствовано название), Стойкерс, Клаудио Мутти. Идеологическую программу можно было понять уже по обложке первого номера. На ней была изображена Евразия без государственных границ, но с нанесенными на карту тремя городами — Дублином, Владивостоком и Третьим Римом (примерно в центре европейской части России). Над Третьим Римом развевались три флага: советский красный с серпом и молотом, российский имперский триколор с орлом и черный флаг с кельтским крестом. Через все изображение шла подпись — Евро-Советская империя.

«Элементы» должны были не только знакомить российских читателей с переводами западных консервативных радикалов, но и объединять силы всех постсоветских традиционалистов. Дугина не смутило, что таких людей было наперечет и явно не хватало для полноценной работы журнала. Изначально заявлялось, что он будет выходить два раза в месяц, но в итоге получалось один-два раза в год.

Свобода слова в начале 1990-х была почти абсолютной — все политические противники Ельцина сохраняли возможность обращаться к своей аудитории. Однако теперь критерием успеха медиа стала его способность зарабатывать. По мере того как читатели все больше уставали от политических новостей и публицистики, стремительную популярность набирали впервые возникшие в России таблоиды, посвященные сплетням, слухам, вопросам секса, эзотерики и мистики. В этой сфере интеллектуальный опыт южинского кружка тоже оказался востребованным. В 1995 году приятель Дугина Игорь Дудинский возглавил «Мегаполис-экспресс». Изначально это была общественно-политическая газета, но к тому моменту она уже проиграла конкурентам вроде «Огонька» и разорилась. Чтобы спасти издание, ему поменяли фокус: под руководством Дудинского газета писала про инопланетян и людей, проходящих сквозь стены, и брала интервью у восставших из могил. В газете руководствовались принципом «Правда — это то, что интересно». «Я писал про покойников, но писал с точки зрения метафизики. Это огромное, мощное знание. Я читал [австрийского писателя Густава] Майринка и переводил его схемы на московскую жизнь. Например, в „Ангеле западного окна“ жгли котов, чтобы получить бессмертие. И я писал, что один бомж решил обрести бессмертие, нес в сетке котов, сжег 50 штук», — объяснял Дудинский.

В середине 1993 года в эфир Первого канала вышла программа журналиста Юрия Воробьевского «Тайны века». Воробьевский до этого вел цикл передач «Черный ящик» и рассказывал зрителям о психотронном оружии и черном рынке донорских органов. На этот раз он решил сделать вместе с Дугиным фильм о тайнах Третьего рейха. Основная мысль программы заключалась примерно в следующем: на самом деле все ключевые решения Гитлера определялись мистическими представлениями, которые он почерпнул от тайных организаций. Дугин, как и Дудинский, еще со времен южинского кружка обладал способностью с серьезным лицом излагать самые невероятные идеи. Как и в случае с теорией заговора, его не волновал вопрос, было ли это на самом деле. Он рассказывал про то, что должно было быть.

Дугин не успел насладиться телевизионной славой. В этот момент критической точки достигло противостояние между Ельциным и российским парламентом, Верховным советом. 21 сентября 1993 года Ельцин распустил ВС, который весь год до этого пытался добиться его отставки. Депутаты сочли указ президента противоречащим Конституции и отказались покидать здание парламента. Следующие несколько недель события развивались по нарастающей: у Белого дома стали собираться сторонники, здание блокировали военные, депутаты объявили действия президента государственным переворотом, группам защитников раздали оружие. Все попытки примирить стороны провалились, и 3 октября в Москве начались вооруженные столкновения. Сторонники Верховного совета захватили здание мэрии и отправились штурмовать телецентр в Останкино: они хотели выйти в эфир, чтобы обратиться к народу.

Дугин тоже пришел к «Останкино». Тут объединились все те, о ком давно мечтал Проханов: офицеры, националисты, коммунисты, неформалы. После того, как они протаранили грузовиком стеклянные двери телецентра, раздался взрыв и началась стрельба. Охранявший телецентр спецназ открыл огонь по толпе. «Мне казалось, что стреляют вверх, чтобы отпугнуть в большинстве безоружный народ. Но стреляли по нам. Очередями. Все бросились на землю, поползли. Много девушек, подростков, стариков. Били и по ним без разбору. Спасаясь от пуль, я метнулся за легковой автомобиль, стоявший в нескольких метрах от здания, — вспоминал Дугин. — Я явственно почувствовал дыхание Духа, того самого, который выше плоти и выше жизни». Как минимум 46 человек были убиты. Штурм телецентра провалился, противники президента вернулись в Белый дом.

На следующий день Ельцин уговорил войска вмешаться в конфликт и начать штурм. Утром по зданию парламента стали стрелять танки. После этого его защитники сложили оружие и были арестованы. Дугин к этому моменту уже покинул здание. Почувствовав поражение, он ушел домой. Он сложил вещи и ждал ареста, потому что был уверен: его как идеолога восстания ждет расправа. Ее не последовало: несмотря на вооруженное сопротивление, Ельцин не хотел дальнейшей эскалации и отказался от массового преследования противников — да и Дугин был не самым опасным и влиятельным из них. Меньше чем через полгода лидеры оппозиции вышли из тюрьмы по амнистии. С политической точки зрения это было унизительно.

Национал-большевик

«Полный, щекастый, животастый, сисястый, бородатый молодой человек с обильными ляжками. Полный преувеличенных эмоций — вот каким он мне показался на вечере газеты „День“ в кинотеатре „Октябрьский“», — со смесью любования и отвращения вспоминал о своей первой встрече с Дугиным писатель Эдуард Лимонов. Бунтарь и скандально известный писатель, он вернулся в Россию из эмиграции, чтобы заниматься политикой с радикально левых позиций. В Дугине он увидел соратника по радикализму. Разница взглядов не помешала им объединиться и основать Национал-большевистский фронт (позже переименованный в Национал-большевистскую партию, НБП). «Наши цели и задачи: устранение от власти антинациональной хунты и режима социальной диктатуры подавляющего меньшинства; установление нового порядка, основанного на национальных и социальных традициях русского народа», — писали Дугин и Лимонов в своем первом приказе.

Известность пришла к НБП после того, как в ноябре 1994 года ее лидеры стали издавать газету «Лимонка». Она делалась эпатажно и была нацелена на молодых россиян. Например, в первом же ее номере лидер группы «Коррозия металла» Сергей «Паук» Троицкий давал советы, как записать свое первое демо: «Название альбома лучше пусть будет из раскрученных выражений, например: „ХУЙ“ или „Highway to Hell“, чтобы какой-нибудь мудак врубился, что это кассета — AC/DC, и купил ее. <…> Также можно нарисовать [на обложке] много трупов, умерших от холеры, а рядом горы арбузов, из которых торчат черви».

В газете также рассказывалось о том, как партия будет решать общественные проблемы, придя к власти: даст милиционерам право отстреливать преступников, чтобы навести порядок, наведет дисциплину в армии, захватит заложников и расстреляет их, чтобы разобраться с чеченцами. В следующем номере газета решительно поддержала первую чеченскую: «Войска следовало ввести не только в Чечню, но и в так называемые „государства Балтии“, а также восстановить российский суверенитет в Севастополе и Семипалатинске. Браво! Пусть мы не любим тебя, президент, но мы с тобой. <…> Да здравствует война!» Для многих читателей эта позиция выглядела настолько радикальной, что они воспринимали ее как эпатаж — по-своему привлекательный на фоне невразумительных мейнстримных политиков 1990-х годов.

В начале 1995 года штаб партии переехал в «бункер» на 2-й Фрунзенской улице — грязный подвал с несколькими комнатами. Лимонов и Дугин своими силами отремонтировали помещение и превратили его в центр интеллектуальной и художественной контркультуры. В нем проводили лекции, концерты, перформансы. Партии удалось привлечь чуть ли не самых ярких художников-неформалов эпохи — музыкантов Егора Летова и Сергея Курехина.

Туда же, в бункер, приходили читатели «Лимонки», чтобы вступить в НБП. Многих из них в партию вело отчаяние, вызванное либеральными реформами и лицемерной политикой государства. «Первая война в Чечне сделала меня национал-большевиком, — вспоминал один из членов партии. — Помню, сижу вечером в кабинете начальника, смотрю телевизор, петербургский канал, — показывают фильм одного питерского журналиста о боевых действиях в Грозном. Вот в кадре офицер, который был гидом журналиста. <…> Вдруг выстрел, снайпер попадает в офицера, тот замертво падает, второй выстрел, раздается крик журналиста: „Ой, он меня убил!“ Он падает вместе с камерой, камера снимает разбросанные кирпичи и как будто медленно угасает. <…> Увиденное произвело на меня тяжелейшее впечатление: человек снял смерть — другого человека и свою. У меня ком застрял в горле. Но не успел закончиться этот фильм, как начался пошлейший французский эротический сериал. Я был в ярости, в бешенстве! Неужели они не понимают, что так нельзя!»

Лимонов давал партии энергию и публичность, Дугин выдерживал роль теоретика. «Вам, Эдуард, воину и кшатрию, надлежит вести людей, я же — жрец, маг, Мерлин, моя роль женская — объяснять и утешать», — говорил он Лимонову. Именно Дугин объяснял, как НБП могла соединять радикально правые и радикально левые идеи. Самым важным оказывалось то, что у национализма и большевизма был единый враг — западный либерализм: «Национал-большевизм — это такое мировоззрение, которое строится на полном и радикальном отрицании индивидуума и его центральности, причем Абсолютное, во имя которого индивидуум отрицается, имеет самый широкий и самый общий смысл». Что именно каждый из членов партии понимал под Абсолютным, было не так уж и важно. В качестве символа НБП использовала красный флаг нацистской Германии с черными серпом и молотом вместо свастики.

Главной задачей НБП стало воспитание «нацболов» — героев-революционеров, способных составить новую нацию и установить новый социальный порядок. «Это будет Нация Детей Солнца, высших, благородных, преображенных Подвигом существ, поднявшихся над ограниченностью своей человеческой природы», — с пафосом писал Дугин. Вот как типичного нацбола характеризовал ответственный секретарь «Лимонки» Алексей Цветков: «Это был студент не очень престижного вуза, бессистемно читающий все подряд и тяготеющий к творческому самовыражению, то есть пишущий обычно пафосные стихи или играющий в никому не известной группе, при этом слегка флиртующий с криминалом и часто отслуживший недавно в армии». Тот же Цветков рассказывал, что идеологию партии многие воспринимали очень условно и не проводили грань между художественным и политическим — самым главным было выступить против «Системы».

На волне успеха НБП Дугин переоценил собственную способность привлекать последователей. В 1995 году он решил баллотироваться в депутаты Госдумы от Санкт-Петербурга. Вдохновителем и организатором предвыборной кампании стал питерский музыкант-авангардист и член НБП Сергей Курехин. Его привлекали интеллектуализм и эстетство Дугина. Кульминацией кампании стал эфир на петербургском телевидении, где сами Курехин и Дугин в масках египетских богов Тота и Анубиса комментировали текущую российскую политику. На выборах Дугин набрал меньше одного процента голосов.

Еще более провальным стал для Дугина и Лимонова 1996-й — год президентских выборов. Тогда катастрофически непопулярный Ельцин имел все шансы проиграть лидеру коммунистов Геннадию Зюганову, во многих отношениях идейно близкому НБП. В феврале 1996 года в Санкт-Петербург съехались представители радикальных националистических партий, чтобы определиться со своей политикой на предстоящих выборах. Дугин предложил им парадоксальную стратегию: «Ельцина! Только его! Чем хуевей, тем отличней! Нужно поддержать эту образину Ельцина!» Позже он рассказывал, что сделал это, чтобы защитить Зюганова от провокации: «Там целый зал собрали каких-то чудовищных отморозков, у одного было написано „Раб Гитлера“ на лбу, у других — „Смерть жыдам“. Ясно, что это делалось администрацией Ельцина <…>, чтобы дискредитировать Зюганова. <…> Поэтому я убедил Лимонова, чтобы он уговорил их поддержать Ельцина, а не Зюганова». Съезд принял сторону Дугина, но многие сторонники такой многоходовки не поняли. Егор Летов яростно заявил о выходе из НБП. После этого сама НБП поддержала на выборах кандидатуру штангиста Юрия Власова, тот набрал смехотворные 0,2% голосов.

Политические неудачи усилили и без того острые противоречия между Лимоновым и Дугиным: первый хотел прямого политического действия и успеха, второй все больше погружался в свои причудливые интеллектуальные конструкции. «Я играл в интеллектуальную игру, а он играл персональную игру, — объяснял Дугин позднее. — Для него был интересен личный опыт, свой экзистенциальный путь. Вот „П“ (партия) в НБП это было его, а „НБ“ (национал-большевизм) — это было совершенно не его». В 1997 году противоречия вылились в несколько громких ссор, а весной 1998-го Дугин вышел из партии. «НБП не смогла стать серьезным политическим движением, транслирующим национал-большевистскую идею. В этом вина — эксгибициониста-лидера, [пренебрегшего] технической стороной создания движения, рациональной и эффективной стратеги[ей] альянсов», — подвел итог пяти годам партийного строительства Дугин.

Геополитик

Еще будучи лидером НБП, Дугин тяготился рамками одной конкретной идеологии, даже им самим и придуманной. Мало участвуя в организационной стороне дела, он собирал в калейдоскоп самые разные идеи и теории, которые бы стыковались с неизменным ядром его концепции: современный мир обречен на катастрофу, ее переживут только те герои, кто отважится на парадоксальное восстание, посмотрит в глаза смерти или абсолюту и воссоединится с древней сакральной традицией. Это концептуальное ядро он находил в бесконечном множестве текстов. В очередном манифесте Дугин перечислял известные ему способы противостояния современному миру: «Православие (революционное + эзотерически-исихастское), ислам (иранский, шиитский, революционный + суфизм), традиционализм, консервативная революция, национал-большевизм, третий путь, евразийство (+ неоевразийство), Россия, социализм, исламский социализм, национализм, нонконформизм, анархизм справа (и слева), социальная революция, экстремизм, альтернативная геополитика, культурный радикализм, хард-мистицизм, субверсивная контркультура, хард-оккультизм, континентализм (в геополитике), апокалиптический террор, тантризм, дзог-чен, эсхатологизм, новые правые („Nouvelle Droite“ во франко-итальянском, а не „new right“ в англосаксонском смысле), новые левые, антикапитализм, революционный синдикализм, последняя империя, новый эон, страшный суд и еще несколько синонимов». Каждый год синонимов становилось все больше, а Дугин находил способ перегруппироваться и сфокусироваться на наиболее продуктивной идее. Для его потенциальных союзников из власти сработала ставка на геополитику.

В начале 1990-х благодаря Проханову и газете «День» Дугин познакомился с несколькими высокопоставленными военными. Сильнее всего он сблизился с группой интеллектуалов из Военной академии Генерального штаба: начальником академии Игорем Родионовым и главами нескольких кафедр. В постсоветской ситуации, когда армия внезапно осталась без государственной идеологии, они искали, на какую теорию опереться, и Дугин оказался незаменимым собеседником. К выходу первого номера «Элементов» он организовал круглый стол с генералами из академии Генштаба и французскими правыми радикалами Аленом де Бенуа и Жаном Лалу, где они обсуждали план США по «мирному порабощению» Европы и то, как важно не пустить американцев в Украину. В статье «От сакральной географии к геополитике» он помещал дискуссию в Генштабе в общий теоретический контекст, доказывая, что историю творят цивилизации, которые определены своим ландшафтом. На место закономерностей марксистской классовой борьбы Дугин ставил географию: из-за самого своего местоположения Россия обречена быть империей суши и воевать с империей воды — США. Геополитические идеи Дугина хорошо ложились на подготовленную почву: воспитанные в духе государственничества и имперской экспансии советские военные готовились к тому, чтобы вести войну чуть ли не на всей территории земного шара.

В середине 1990-х Дугин дважды в месяц читал лекции в академии Генштаба. Начальник академии Родионов рассказывал, что его несколько раз вызывал министр обороны Шапошников и спрашивал, что Дугин делает в академии, но повлиять на это никак не мог. В 1996 году Родионов сам стал министром обороны, а через год Дугин обобщил свою теорию в книге «Основы геополитики». Предисловие к ее изданию 1998 года написал один из генералов.

«Основы геополитики» показали способность Дугина с легкостью адаптироваться к языку собеседников. Основное содержание книги мало чем отличалось от его конспирологической статьи «Великая война континентов», просто оно было изложено с помощью другого понятийного аппарата. В книге Дугин отказывался от мистицизма и эсхатологического пафоса и старательно вписывал свои построения во внешнеполитический контекст. Благодаря этому геополитика представала как респектабельная наука, распространенная во всей Западной Европе и Америке. Он также умело воспользовался популярностью работы Самуэля Хантингтона «Столкновение цивилизаций» и представил того как главного геополитического теоретика «атлантистов». Другим козырем Дугина стало принятое в 1997 году решение НАТО начать расширение на Восток и пригласить в свой состав Венгрию, Чехию и Польшу, а также подписать хартию об особом партнерстве с Украиной. Даже Ельцин воспринял эти решения как угрозу, не говоря уже об армейском руководстве.

В «Основах геополитики» Дугин отвел Украине особое место. «Суверенитет Украины представляет собой настолько негативное для русской геополитики явление, что, в принципе, легко может спровоцировать вооруженный конфликт», — писал он. С точки зрения дугинской геополитики, существование независимой Украины делает любые притязания России на статус евразийской империи абсурдными. Учитывая, что империя — единственная, по его мнению, форма существования России, это превращает украинский вопрос в экзистенциальный. Более того, Дугин описывал действия Запада в Украине как уже состоявшийся акт агрессии. «Украинская проблема — главная и самая серьезная проблема, которая стоит перед Москвой. <…> „Украинский вопрос“ требует от Москвы немедленных ответных мер, поскольку речь идет о нанесении России уже в настоящем стратегического удара, не реагировать на который „географическая ось истории“ просто не имеет права».

«Основы геополитики» раскупили читатели. Популярность книги помогла Дугину добиться того, что у него не вышло с НБП — попасть в большую политику. В 1998 году спикер Государственной думы коммунист Геннадий Селезнев пригласил его стать своим советником. «Если и есть какой-то ощутимый и видимый успех <…>, так это наше влияние на руководство страны вплоть до Путина, Шойгу <…> и некоторых персонажей в окружении Ельцина, на генералитет, Генштаб и спецслужбы», — писал Дугин, привычно преувеличивая свою значимость.

Чтобы не испортить имидж респектабельного геополитика, он поспешил избавиться от наиболее очевидных следов своего увлечения фашизмом. По словам Лимонова, в этот момент Дугин сжег на даче портреты фашистских мыслителей и другие компрометирующие его материалы. Позже он удалил из электронной версии и переиздания своей книги «Тамплиеры пролетариата» статью «Фашизм безграничный и красный». В ней он предрекал ослепительную зарю «новой Русской Революции, фашизм безграничный, как наши земли, и красный, как наша кровь». Больше он не мог себе позволить пользоваться таким словарем.

Евразиец

После победы Путина на президентских выборах 2000 года стало понятно, что вся реальная власть снова сконцентрирована в Кремле. Дугин легко подстраивался к новым реалиям. 21 апреля 2001 года он стал одним из основателей общественного движения «Евразия». Учредительное собрание прошло в клубе ветеранов спецслужб «Честь и достоинство», помимо Дугина на нем присутствовали бывшие офицеры спецназа КГБ Петр Суслов и Владимир Ревский, представитель РПЦ Всеволод Чаплин и верховный муфтий России Талгат Таджуддин.

Собрание открыл Ревский и заявил, что «само появление [движения] вызвано необходимостью решительно поддержать государственнический курс президента России Владимира Владимировича Путина». После исполнения гимна Российской Федерации и оглашения повестки дня слово взял Дугин. В этот раз он не пугал слушателей незнакомыми именами европейских теоретиков, а ссылался на Льва Гумилева и русских эмигрантов, бежавших из России после революции 1917 года, — Николая Трубецкого и Петра Савицкого. «Важнейшей вехой в истории неоевразийского мировоззрения в России стал приход к власти, избрание президента Владимира Владимировича Путина. Здесь те евразийские тенденции, которые уже довольно давно, отчаянно и без всякого внимания стучались в дверь российской власти, как по мановению волшебной палочки, получили санкцию и развитие со стороны власти, — убеждал он собрание. — Евразия — это дело всех нас, таких разных, таких непохожих, но объединенных высшим духом и верой в наше Отечество, любовью к нему, преданностью ему». Чтобы не спугнуть никого из собравшихся своим радикализмом, Дугин говорил с ними языком типичного депутата.

В апреле 2002 года Дугину разрешили зарегистрировать «Евразию» как политическую партию. Правда, для ее нейтрализации заранее создали спойлера — «Евразийскую партию» действующего депутата Абдул-Вахеда Ниязова. Понимая, что попасть в Госдуму самостоятельно у него нет никаких шансов, Дугин попытался присоединиться к блоку «Родина», но вскоре почувствовал себя обманутым и со скандалом оттуда вышел. Возмущенный самостоятельностью Дугина Суслов созвал съезд «Евразии» и сместил того с поста председателя за «узурпацию власти». В итоге Дугина еще и исключили из его собственной партии. Сам он винил в этом окружение президента, не желающее принять идеи евразийства: «К Путину я отношусь хорошо, но вот пропрезидентские силы [вокруг него] внушают мне глубочайшее отвращение. Путин — это как святой Антоний в классических сюжетах, окруженный чертями и демонами».

Неудача с партийным проектом никак не сказалась на готовности Дугина производить новые идеи и находить новые площадки и аудитории. Пока в одной части его жизни проходили съезды с силовиками и муфтиями, в другой он наслаждался творческой свободой. Важным местом для трансляции дугинских идей стал интернет. Одним из первых осознав значение сети, Дугин с конца 1990-х создавал один сайт за другим и общался с посетителями на форумах. «Интернет превратился сегодня в оружие обездоленных, отвергнутых, политически некорректных, искалеченных, обманутых, разоренных. Теперь с его помощью именно мы можем (и должны) минировать ненавистный мондиалистский строй», — писал он.

Копирайт Дугина не интересовал. Свои книги он выкладывал в открытый доступ и дополнял их записями радиопередач, статьями, стенограммами выступлений и фотоотчетами. Он делал все, чтобы создать максимум точек входа, ведущих в мир его идей. Это работало. «Изначально я просто взял у отца с полки двухтомник Дугина „Русская вещь“, а человек я впечатлительный, и вскоре проштудировал чуть ли не весь разношерстный набор авторов, которых Дугин использовал как свою теоретическую базу, — Эволу, Юнгера, Шпенглера, Дебора, Мамлеева, Кроули, даже зачем-то Головина и Генона, которых было практически нереально понять, но любознательность брала верх. <…> Ядерная смесь, конечно, да и нонсенс, но было жутко интересно», — вспоминал рэпер Оксимирон.

Дугин отлично чувствовал себя на стыке искусства, эпатажа, политики и философии. В середине нулевых он открыл для себя новую площадку — молодежные журналы. Начав с журнала «Сельская молодежь», он вскоре стал публиковаться в пришедшем в Россию американском журнале Rolling Stone. Для новой аудитории Дугин придумал особый жанр: он разбирал популярные песни в духе близких ему философов-традиционалистов. Так, в дугинской интерпретации песня Михаила Боярского «Зеленоглазое такси» превратилась в рассказ о поездке на кладбище, единственное место в современном мире, где человеку всегда рады. В 2005 году Дугин собрал свои тексты в книгу «Поп-культура и знаки времени». На презентации он описал свой метод: «Я попытался изложить Генона на примере Меладзе, на примере разбора Тани Булановой, группы „Фабрика“, я проанализировал внимательно Анжелику Варум и отнесся к ее творчеству, к ее индивидуальности, как шаманы Элиаде — к кусочку кварца, пытаясь вытащить из них тот фундаментальный, какой-то сверхчеловеческий, неестественный смысл».

Все это было настолько необычно для издателей молодого российского глянца, что они продолжали распространять дугинские идеи, казавшиеся им эпатажной постмодернистской игрой. «А я вот смотрю в глаза Александру Гельевичу, и мне кажется, что он просто чудовищный провокатор. Не больше», — говорила журналистка Playboy Екатерина Герасичева. «Нет, я абсолютно серьезен», — отвечал Дугин.

Впрочем, Дугину не пришлось долго искать новую форму политического приложения своей энергии. После «оранжевой революции» в Украине в администрации президента всерьез испугались и, чтобы не допустить массовых протестов, решили активизировать работу с молодежью. Новые молодежные организации возникали как грибы после дождя. Одной из них как раз стал «Евразийский союз молодежи», на первом съезде которого Дугин читал лекцию о пользе опричнины.

Кульминационным событием для молодых евразийцев стал летний лагерь и съезд 2008 года в Южной Осетии — сепаратистском регионе Грузии. В резолюции съезда они обещали: «В случае начала новых кровавых конфликтов, инспирируемых США и их марионетками — Грузией и Азербайджаном, мы готовы отправить в Южную Осетию, Абхазию и Лезгистан тысячи добровольцев с оружием в руках для защиты братских народов от рабства и геноцида».

Когда через неделю в Южной Осетии началась реальная война между Россией и Грузией, никто никуда с оружием не отправился. Зато Павел Зарифуллин, перешедший вслед за Дугиным из НБП в Евразийский союз молодежи, стал одним из регулярных спикеров, выдававших российским информационным агентствам картины ужаса: он рассказывал о тысячах трупов, о том, что грузины расстреливали российских миротворцев выстрелами в голову, специально убивали женщин и детей и что на их стороне воевали арабские наемники и украинские спецназовцы. Все это было ложью, которую охотно распространяли российские провластные источники. Сам Дугин призывал: «Танки на Тбилиси!»

Пятидневная война в Грузии стала главным внешнеполитическим успехом России 2000-х годов, но уже знакомым Дугину образом подвела черту под существованием его организации. После победы Барака Обамы на президентских выборах власти США попытались запустить перезагрузку отношений с Россией, а значит, России тоже нужно было снижать градус антиамериканской риторики. Никаких «оранжевых» протестов за последние четыре года тоже не случилось. В ноябре 2009 года Павел Зарифуллин выпустил приказ: «Мои друзья по Евразийскому Союзу, я вел вас по веселой и живой дороге, и за нами горела земля. Теперь я распускаю нашу маленькую армию». Позже он так объяснял свое решение: «Мы должны прекратить пестовать миф о сакральности современной российской власти <…>. Ни Путин, ни Медведев не тянут на Короля Ужаса и главу Опричнины». Евразийцы, оставшиеся верными Дугину, заявили, что они сместили самого Зарифуллина еще четыре месяца назад. В любом случае, это не остановило постепенного угасания организации.

Профессор

Как и раньше, к моменту угасания одного политического проекта Дугин был уже вовсю погружен в другой. В 2008 году он стал профессором МГУ и по приглашению декана социологического факультета Владимира Добренькова возглавил Центр консервативных исследований. Добреньков стал известен в начале 2000-х, когда после потери дочери, убитой преступниками, начал публичную кампанию за возвращение смертной казни. Под его управлением факультет сотрясали скандалы — низкое качество образования, коррупция и муштра вызвали студенческие протесты против руководства. Самого Добренькова и его соавтора Кравченко уличили в плагиате при написании учебников по социологии.

Среди своих задач Центр консервативных исследований называл создание государственной «элиты консервативных взглядов» и укрепление связей с консерваторами в США и других странах мира. С какими именно консерваторами хотел взаимодействовать центр, можно было понять в июне 2008 года, когда на соцфак МГУ приехал президент американского Института исследования семьи, «психолог» Пол Кэмерон с докладом «Гомосексуализм и демографические проблемы». Исключенный из Американской ассоциации психологов еще в 1983 году, Кэмерон пугал слушателей взятой с потолка статистикой: «Гомосексуалисты в 5–15 раз больше, чем остальные, пытаются каким-то образом совратить детей. 20–40% объявляющих себя гомосексуалистами в опросах говорили, что занимались сексом с детьми».

Занятия социологией в МГУ оказались для Дугина еще одним опытом изобретательной переупаковки привычных идей, на этот раз под видом академической науки. Он еще больше усилил публикационную активность: стал издавать журналы и сборники с названиями вроде «Геополитика», «Традиция», «Деконструкция», «Русское время» и опубликовал серию монографий. Имитируя структуру научных трактатов и учебников по социологии, книги Дугина в итоге оборачивались политическими манифестами и излагали план революционной борьбы. Так, по Дугину, выглядела программа «терапии» для страны: «Спуск в национальное бессознательное вплоть до глубинных пластов <…>; создание карты сновидений, атласа русских снов; <…> перманентные эксперименты над собой и над окружающими <…> с коррекцией методики и языка; хирургическое устранение и изоляция наиболее болезнетворных очагов (элиты), активно препятствующих терапии <…>; захват власти в России излечивающимся русским народом; наступление волшебного века». Ни один человек на земле, кроме самого Дугина, не был готов взяться за реализацию настолько масштабного начинания.

После того как в 2011 году в России начались массовые протесты против фальсификаций на парламентских выборах, интеллектуальные услуги Дугина снова оказались востребованы в Кремле. В феврале 2012 года он выступил на организованном администрацией президента «антиоранжевом» митинге на Поклонной горе в Москве. «Мы должны вспомнить, что мы — русские, мы пролили реки крови, чтобы защитить Россию. Россия — все; остальное — ничто!» — обратился он к собравшимся бюджетникам.

С началом нового путинского срока Дугин вернулся в публичную политику. Он стал все чаще появляться на государственных телеканалах, выступать соучредителем провластных интеллектуальных клубов, превратился в один из голосов, разъясняющих консервативный поворот российской политики для западной аудитории. Так, в марте 2013 года он опубликовал колонку в Financial Times «Миру нужно понять Путина» о том, что Путин будет менять сложившийся в мире статус-кво и это придется принять. С этого времени в западных медиа за Дугиным стала закрепляться репутация «путинского Распутина» — серого кардинала и идеолога, который может объяснить бунт России против либерального миропорядка. Окончательно этот образ сложился после аннексии Крыма. В ноябре 2014 года журнал Foreign Policy включил Дугина в список ста самых влиятельных мыслителей мира.

Начало войны в Донбассе окончательно отвлекло Дугина от социологии. Он полностью переключился на идеологическую мобилизацию. В интервью абхазскому ресурсу Anna News, комментируя вопрос о гибели пророссийских активистов в одесском Доме профсоюзов, он сказал: «То, что мы видим второго мая, это уже выходит за все пределы. И я думаю — убивать, убивать и убивать. Больше разговоров никаких не должно быть. Как профессор, я так считаю». После этого в интернете началась кампания за увольнение Дугина из МГУ.

Летом с Дугиным не продлили контракт. Посреди триумфального шествия «Русской весны» его уволили из Московского университета за радикализм: российские власти поняли, что такая риторика не добавляет им очков. «Фиксируем ситуацию. Радость либералов, украинских нацистов и сатанистов была не напрасной, — объяснял Дугин. — Лунарный [Путин] вышел на авансцену. Кстати, впервые в столь критической ситуации. Ранее перед лицом серьезного экзистенциального вызова просыпался солярный».

Православный идеолог

В мае 2014 года во дворце князей Лихтенштейнских в Вене собрались европейские консервативные политики и аристократы: племянница Марин Ле Пен — Марион Марешаль (Ле Пен), испанский принц Сикст-Генрих Бурбон Пармский, основатель болгарской крайне правой партии «Атака» Волен Сидеров, председатель Австрийской партии свободы Хайнц Кристиан Штрахе. Все они собрались по приглашению российского православного миллиардера Константина Малофеева, чтобы обсудить будущее Европы. Среди гостей был и Александр Дугин. Осенью того же года хакеры из «Анонимного интернационала» опубликовали украденную переписку одного из его соратников, из которой было видно, что при поддержке Малофеева Дугин активно налаживал связи с радикальными консерваторами в разных странах Европы. Его задачей было стать проводником интересов России и убеждать западную публику, что только Москва может сохранить традиционные европейские ценности.

В публичную российскую политику Константин Малофеев вошел весной 2014 года, когда выяснилось, что именно он оказывал поддержку Игорю Стрелкову и Александру Бородаю, без активных действий которых не разгорелся бы конфликт в Донбассе. Малофеев принадлежал к новому для России типу идейных бизнесменов. Основное состояние он нажил как основатель инвестиционной компании Marshall Capital Partners. Разбогатев, он стал заниматься благотворительностью: в 2007 году учредил Фонд святителя Василия Великого и одноименную гимназию. В январе 2014 года Малофеев привез в Россию Дары волхвов, христианскую святыню с горы Афон, — в очередях к ним стояли сотни тысяч верующих.

Дугин нашел в Малофееве энергичного и предприимчивого покровителя. Малофеев в Дугине — интеллектуала, способного помочь ему перевести свои политические интуиции в связную концепцию. Еще в середине 1990-х годов Дугин нашел способ изложить свои традиционалистские взгляды на языке православия. В книге «Метафизика благой вести» он утверждал, что именно православие, особенно старообрядчество, сохранило самую тесную связь с Традицией, просто ему не хватало своего Генона, чтобы об этом рассказать. Дугин писал о том, что высшее предназначение Православной империи заключается в том, чтобы служить «катехоном» — препятствием на пути прихода в мир антихриста. И в прошлом, и в настоящем роль антихриста, естественно, играл католический Запад. Мир же, как и предсказывал Генон, двигался к последним временам. «Православной Руси доведется сыграть в этом последнем эсхатологическом таинстве важнейшую, центральную роль. „Близ есть при дверех“. Исполняется время», — предрекал Дугин. В конце 1990-х, еще будучи идеологом НБП, он принял старообрядческую веру.

Летом 2014 года Малофеева, как и Дугина со Стрелковым, оттеснили с центральных ролей в украинском конфликте. В Кремле приняли решение на время избавиться от идейных защитников империи и сделать ставку на более циничных и управляемых функционеров. Малофеев сосредоточился на том, чтобы сделать свои идеи еще более востребованными. В 2015 году он запустил православный консервативный телеканал «Царьград». Разрабатывать концепцию и запускать проект ему помогал Джек Хэник, бывший продюсер Fox News, самого популярного телеканала у американских республиканцев. Дугин работал на «Царьграде» главным редактором и вел авторскую программу «Директива Дугина». Тогда же они с Малофеевым создали аналитический центр Katehon, чтобы объединить своих экспертов-сторонников из разных стран.

Победа Дональда Трампа на американских выборах 2016 года стала моментом триумфа для сотрудников «Царьграда». «Сети мирового правительства ослабили хватку на горле США, и Америка отныне оказалась в таком же положении, как и все остальные государства, в стихии одной и той же борьбы: борьбы народов, культур и традиций против маниакальной либеральной секты глобалистов. И с этим американским народом сегодня мы все солидарны», — радовался Дугин. Чтобы отпраздновать, телеканал организовал в центре Москвы прямую трансляцию президентской инаугурации в Вашингтоне и вечеринку. Симпатии между Дугиным и сторонниками Трампа были вполне взаимными. В 2017 году главред «Царьграда» с удовольствием общался с создателем сайта InfoWars, американским консервативным конспирологом Алексом Джонсом. «Наши лидеры смогут сделать наши страны вновь великими», — говорили они друг другу. В следующем году Дугин тайно встретился в Риме с бывшим советником Трампа Стивеном Бэнноном.

За время общения с Дугиным Малофеев придал своим идеям законченный вид. Бизнесмен опубликовал трактат «Империя» в четырех томах, где показал, что идея империи существовала в мире от начала времен. Империя воплощалась в разных формах, но всегда играла роль «катехона», противостоящего богоборческому Ханаану. Сегодня Ханаан — это Запад с его сатанинским культом разврата, воплощенном в «либеральных ценностях». Катехон — Россия, только не современная, а Россия ближайшего будущего: «Сегодня России предстоит трудная, но благодарная работа по приведению себя в соответствие с имперскими канонами и своим имперским предназначением».

Сам Дугин тоже использовал вторую половину 2010-х для того, чтобы осуществить свой, пожалуй, самый масштабный интеллектуальный проект: книжную серию «Ноомахия: войны ума». В ней он решил охватить все ключевые идеи всех существовавших на Земле цивилизаций, чтобы, с одной стороны, оспорить западные претензии на универсальную значимость, а с другой — показать исключительное значение русской цивилизации. В мире, где Россия и Америка так и не дошли до открытой конфронтации, а конфликт в Украине продолжал тлеть, у него снова было много времени, чтобы писать. К 2020 году он издал 25 томов, в каждом из которых было в среднем по пятьсот страниц. Представить себе, что у этих двенадцати с половиной тысяч страниц найдется читатель, почти невозможно: это была работа для вечности.

«Осознаем ли мы, что в эти часы Россия, созданная в 1991 году шайкой агентов влияния Запада и представителей организованной преступности, прекратила свое существование? 1990-е по настоящему кончились только сейчас. <…> И из-под этой пелены проступают отчетливо контуры России Вечной. <…> Это религиозный момент. Не просто геополитика или противостояние интересов. Это столкновение цивилизаций», — писал Дугин в первые часы после начала российского вторжения в Украину в феврале 2022 года. Он больше двадцати лет на разные лады твердил, что Россия должна отказаться от рамок привычного здравого смысла и начать войну против коллективного Запада. Решение Путина отправить войска на Киев стало подтверждением его правоты.

20 августа 2022 года Дугин выступал на фестивале «Традиция» в Подмосковье с лекцией «Традиция и история». Возвращаться домой он планировал вместе со своей дочерью Дарьей, но в последний момент пересел в другую машину. Через несколько километров пути автомобиль Дарьи взорвался: сработала бомба, установленная под днищем украинскими спецслужбами. По всей видимости, она предназначалась для самого философа.

За 17 лет участия в политике Дарья сделала карьеру, которой отец должен был по праву гордиться. Она окончила философский факультет МГУ и написала диссертацию по Платону (в честь античного философа она использовала псевдоним «Платонова»). Как журналист она сотрудничала с Russia Today, радио «Комсомольская правда» и близкими к отцу ресурсами, как политический эксперт появлялась в эфире Первого канала и комментировала европейскую политику, основываясь на учении своего отца. Когда Россия начала вторжение в Украину, Дугина поддержала его: «Мы наступаем. Мы продвигаемся. Тяжело. Но это, возможно, последняя битва. В самом эсхатологическом смысле. Может быть, завтра или послезавтра нас уже не будет. Мы заснем в зиме. И проснемся в весне».

Торжественное прощание с Дарьей прошло в телецентре «Останкино» и транслировалось на сайте Russia Today. Публичное влияние философа резко выросло — теперь для российской пропаганды он выглядел человеком, отдавшим за свои убеждения самое дорогое, что есть в жизни.

В первом заявлении после смерти Дарьи Дугин написал: «Наши сердца жаждут не просто мести или возмездия. Это слишком мелко, не по-русски. Нам нужна только наша Победа». Но речь шла не о победе в войне с Украиной: гибель дочери для Дугина стала просто еще одним предзнаменованием финальной битвы. Через два месяца он появился на сцене Всемирного русского народного собора, крупнейшего православного форума страны: «Эта война — это не только война армий, людей, это еще и война духа. <…> Мы видим горизонтальное противостояние: наша армия, наши противники, мы против НАТО. <…> Но есть еще одно измерение — вертикальное у этой войны: это война неба против ада. <…> Мы принимаем участие в последней, может быть, в предпоследней, но очень важной битве. <…> Ничего нейтрального не существует — есть битва неба и ада».

Та победа, которая была нужна Дугину, в этот момент оставалась такой же невозможной, как и на протяжении всей его биографии. Он мечтал о победе в Великой войне континентов, но единственным местом, где шла эта война, были его голова и его тексты.