Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину

Россия и пустота

Во второй главе романа Виктора Пелевина «Чапаев и Пустота» его главный герой Петр Пустота, живущий одновременно в двух революционных временах — в России эпохи Гражданской войны и в середине 1990-х годов, — попадает в психиатрическую больницу. Его с помощью экспериментальной групповой терапии лечит профессор Канашников. «Подсознательный конфликт есть сейчас практически у каждого. Я хочу, чтобы вы осознали его природу, — объясняет Петру врач. — Понимаете ли, мир, который находится вокруг нас, отражается в нашем сознании и становится объектом ума. И когда в реальном мире рушатся какие-нибудь устоявшиеся связи, то же самое происходит и в психике. При этом в замкнутом объеме вашего „Я“ высвобождается чудовищное количество психической энергии. Это как маленький атомный взрыв. Но все дело в том, в какой канал эта энергия устремляется после взрыва». Другие пациенты в больнице тоже не способны принять новую социальную реальность и укрываются в своих вымышленных мирах. «Вы презираете те позы, которые время повелевает нам принять. И именно в этом причина вашей трагедии», — заключает Канашников. Виктор Пелевин почувствовал и обобщил опыт многих своих современников: растерянность перед лицом случившейся радикальной трансформации, желание найти новую смысловую опору и ощущение идейной пустоты.

Американский антрополог Клиффорд Гирц, изучавший, как азиатские общества освобождались от колониального управления, писал, насколько важными в ситуации политической революции оказываются идеи. Часто эти идеи с излишней поспешностью стремятся придать ясность чересчур сложным процессам, происходящим в обществе. «Образность языка идеологий и горячность, с какой, однажды принятые, они берутся под защиту, вызваны тем, что идеология пытается придать смысл непостижимым без нее социальным ситуациям, выстроить их так, чтобы внутри них стало возможно целесообразное действие». Постсоветская Россия тоже стала инкубатором для самых разных идеологий — часто радикальных.

Чем острее ощущалась их авторами пустота, тем более резкий и однозначный ответ они хотели на нее дать. Существует распространенное мнение, что 1990-е и 2000-е были одними из самых неидеологических времен в истории России, но я вижу совсем другую картину. В это время герои моей книги, их коллеги и знакомые написали сотни, если не тысячи программных текстов в попытке объяснить, что случилось с Россией, куда она движется и какой выбор стоит перед ее жителями. Идеологическая работа, которая в советское время проводилась централизованно, под строгим контролем государства, в эти десятилетия оказалась в руках самых разных частных авторов. Все они спешили создать свое видение будущего и предложить его сначала идеологически близким группам внутри российского общества, а потом и набиравшему мощь государству.

Конец истории

В 1989 году американский политолог Фрэнсис Фукуяма опубликовал, кажется, самое влиятельное философское эссе за последние 40 лет. Оно называлось «Конец истории?», но вопросительный знак в заголовке был условностью. За два года до распада Советского Союза Фукуяма писал о том, что миром правят идеи и что либеральная идеология победила: больше ни одна система взглядов в мире не могла претендовать на то, что она знает об устройстве справедливого общества что-то такое, чего не знает западный либерализм. Конец истории по Фукуяме означал и конец больших войн, потому что страны теперь будут конкурировать между собой только в экономике.

«Конец истории ознаменует собой очень скучное время. Борьба за признание, желание рискнуть своей жизнью ради какой-то чисто абстрактной цели, всемирная идеологическая конфронтация, вызывающая к жизни отвагу, смелость, воображение и идеализм, будут заменены экономическими расчетами, бесконечным решением технических проблем, экологическими соображениями и удовлетворением многообразных и усложненных потребительских требований», — предсказывал Фукуяма. В этом мире всем незападным странам оставалось только одно — медленно и скучно догонять Запад.

Догоняющее развитие многие позднесоветские интеллектуалы восприняли как что-то само собой разумеющееся или неизбежное. Для людей, воспитанных в марксистской вере в прогресс истории, в этом не было ничего противоестественного: до этого они надеялись, что совершенное общество, основанное на принципах разума и справедливости, возникнет из коммунистического проекта, теперь же видели долгожданный идеал в либеральных демократиях. Когда в 1992 году газета «Коммерсант» провела опрос среди своих подписчиков, которых описала еще новым тогда понятием «new russians», он показал: почти никто из них не боялся, что страну ждут диктатура, хаос или гражданская война, большинство верило, что Россия постепенно превращается в «нормальную европейскую страну».

Такой взгляд разделяли не все их современники. Многие интеллигенты, военные, партийные работники и сотрудники КГБ действительно восприняли горбачевскую перестройку и последующие события как конец истории. Только совсем в другом смысле — и без всякого оптимизма. Фраза Владимира Путина о том, что распад СССР был «крупнейшей геополитической катастрофой века», хорошо отражает их чувства. Консервативные публицисты еще в конце 1980-х стали писать о том, что реформы ведут страну в пропасть, и с каждым годом только укреплялись в своем мнении. Опираясь на собственное понимание современных им событий, они выстроили совсем другой нарратив: вместо рассказа о неизбежности прогресса и движения к либеральной норме они на разные лады говорили об исключительных свойствах российской культуры и цивилизации и вечной враждебности Запада по отношению к ним.

Относительно бескровный характер распада СССР был во многом связан с тем, что и консерваторов, и прогрессистов объединяла общая уверенность: советскому обществу нужна решительная трансформация. Не только экономическая, но и моральная. И те, и другие соглашались, что России нужно искать свою «дорогу к храму». Реформы 1990-х годов не удовлетворили ни тех, ни других.

Болезненный переход к рыночной экономике, вооруженное противостояние президента и парламента в Москве в 1993 году, бездарная война в Чечне, теракты, пропагандистская кампания на выборах 1996-го, дефолт, фарс с назначением новых премьер-министров по несколько раз в год — все это заставило даже самых преданных сторонников демократизации усомниться в том, что либеральная норма достижима. Не говоря уже о том, что сама идея «нормальности» лучше подходит, чтобы наказывать или исправлять отклонения, а не чтобы вдохновлять людей на преодоление трудностей. Для многих граждан постсоветской России жизнь стала не только менее обеспеченной, но и более унизительной. Часто даже те, кто оказался в материальном выигрыше, не готовы были мириться с утратой глобального исторического смысла, без которого не представляли достойной жизни.

Контрреволюция достоинства

«Вот скажи мне, американец, в чем сила? Разве в деньгах? Вот и брат говорит, что в деньгах. У тебя много денег, и чего? Я вот думаю, что сила в правде: у кого правда, тот и сильнее», — эти слова Данилы Багрова, главного героя фильма «Брат 2», стали одним из самых узнаваемых культурных мемов в России XXI века. Своей популярностью они обязаны тем, что сжато сформулировали во многом консенсусную точку зрения: сложившееся в российском обществе распределение богатства и власти несправедливо.

Формула Багрова была парафразом жития Александра Невского, русского святого и князя-воина, обретшего новую популярность после распада СССР. «Князь же, выйдя из церкви, утер слезы и сказал, чтобы ободрить дружину свою: „Не в силе Бог, но в правде. Вспомним Песнотворца, который сказал: „Иные с оружием, а иные на конях, мы же имя Господа Бога нашего призываем; они повержены были и пали, мы же выстояли и стоим прямо““, — так житие описывает поведение Невского перед решительной битвой с захватчиками с Запада. Через слова Багрова просвечивало поведение святого и одновременно упрек правителям внутри страны и за ее пределами, отступившим от норм морали. А еще — готовность применить силу, чтобы добиться правды.

Конец 1990-х годов стал временем, когда разные группы внутри российского общества потребовали вернуть им утраченное достоинство. Самой понятной сценой для такого реванша была международная политика. Общественное возмущение натовскими бомбардировками Югославии, а затем поддержка марш-броска российских десантников на Приштину не только подготовили почву для избрания Путина, но и дали ему карт-бланш на начало второй чеченской войны. Для российских избирателей сила заключалась не только в правде, но и в демонстрации силы. Она была нужна, чтобы переиграть революцию 1991 года — но не для того, чтобы возродить Советский Союз, а для того, чтобы отменить „конец истории“ и вернуть жителям страны чувство достоинства. Скука, о которой писал Фукуяма, не наступила.

В отличие от стремительной революции 1991 года, контрреволюция происходила буднично. Она выражалась в символических жестах — возврате музыки советского гимна, открытии мемориальной доски Андропову, принятии новой церковной доктрины, перечеркнутой американской визе Задорнова. Контрреволюция методично избавлялась от своих противников — независимых журналистов, своенравных олигархов, демократических политиков. Она медленно подтачивала молодые институты: медиа, суды, парламент. Как и у революции 1991 года, у нее был свой мотор — „негражданское общество“. Так историк Стивен Коткин назвал силовиков, партфункционеров и интеллектуалов, которые не противились распаду СССР, но посчитали себя проигравшими. Теперь они осторожно брали реванш.

Распад СССР убедил „негражданское общество“ в том, что советская идеология обанкротилась. Никто из них не стремился возродить ее в прежнем виде. В ситуации идейной пустоты они искали новые смысловые опоры. Сильнее всего преуспели те, кто освоил три новых для постсоветского общества роли — спасателей, визионеров и социальных предпринимателей. Все девять героев моей книги примеряли эти роли на себя.

Спасатели считали, что только они в состоянии уберечь страну от катастрофы. Визионеры придумывали теории, обещавшие объяснить сразу все на свете. Предприниматели пользовались пустотой, чтобы придумать новый институт, бизнес или даже профессию и застолбить за собой выигрышную позицию.

Силовики — такие как Суровикин и Патрушев — объявили себя спасателями отечества, крюком, на котором страна удержится от падения в пропасть. Они всю жизнь провели внутри одной и той же корпорации (армии или спецслужбы) и срослись с ее ценностями. Эта опора помогла им пережить распад Советского Союза и перепридумать свое место в новом обществе. Мурз, не будучи силовиком в привычном смысле этого слова, реализовал книжную мечту умереть на войне, спасая родину.

Философы, интеллектуалы и политтехнологи — такие как Задорнов, Дугин и Сергейцев — исписали тысячи страниц, пытаясь не вставая с кресла понять, как именно стала возможна идейная пустота 1990-х. Каждый из них дал по-своему радикальный ответ на этот вопрос. Дугин оттолкнулся от книг Генона и Эволы и создал целую серию ультраконсервативных теорий, чтобы обосновать бунт против современности. Задорнов увлекся неоязычеством, любительской лингвистикой и фолк-историей, чтобы отстоять особый путь России. Сергейцев пришел к мысли о том, что технолог в состоянии сконструировать общество: сначала он пытался конструировать демократию, потом результаты выборов, потом денацификацию Украины. Эти же мечтатели воспользовались свободой, которую давала постперестроечная пустота, чтобы придумать новые профессиональные ниши. Они были первыми геополитиками и политтехнологами в новой России. Способность выступать в роли социальных или идеологических предпринимателей помогала им встраиваться в новый контекст и раз за разом перезапускать свою карьеру заново.

Немного другой тип социального строительства освоили три других моих героя — Набиуллина, Симоньян и Васильев. Каждый из них в рамках выбранной профессии построил успешный институт — Центральный банк, пропагандистский телеканал с иностранным вещанием, сеть армейских храмов.

Энергии и идей этих людей вполне хватило бы для решения самых амбициозных задач. Как же получилось, что все они оказались строителями „храма войны“?

Притягательность войны

В книге „Это было навсегда, пока не кончилось“ антрополог Алексей Юрчак показывает парадокс: последнее советское поколение совершенно не ждало распада СССР, но совершенно не удивилось, когда он случился. Этот парадокс никак не помогал ответить на вопросы: почему распаду страны не помешали всесильные спецслужбы? Почему в марте 1991 года жители СССР проголосовали на референдуме за сохранение страны, а в конце года она все равно развалилась на части? По мере того как на протяжении 1990-х уровень жизни людей падал все сильнее, вопросов становилось все больше.

Самый простой способ объяснить сложное и болезненное событие — посмотреть на то, чем оно закончилось, и вообразить, кто мог бы спланировать и реализовать такую бессовестную операцию. Чаще всего этот образ мысли порождает теории заговоров, где роль злодея играет могущественный Другой. Когда после десятилетия неудачных реформ стало понятно, что у России не получается стать „нормальной“ западной страной, раздражение вылилось на Запад и на „западников“ внутри страны.

Для советских силовиков и идеологов Запад традиционно выступал в роли главного военного и политического противника. К концу холодной войны их представления о противостоянии с Западом значительно усложнились: теперь они в большей степени опасались не открытого столкновения, а идеологических диверсий, поражения в борьбе за умы своих граждан. Стремительная вестернизация российской культуры в 1990-х оправдывала их самые мрачные прогнозы: за лицемерными разговорами Запада о мире и сотрудничестве стояла идеологическая борьба. Желание дать отпор сплотило многих представителей российской элиты.

Долгое время об открытом противостоянии с Западом речь не шла, но каждый раз, когда на постсоветском пространстве происходили массовые демократические протесты, российская элита чувствовала ретравматизацию. Два украинских Майдана, „революция роз“ в Грузии и протесты на Болотной площади 2012 года напоминали элите о ее болезненном поражении в 1991-м.

Короткое президентство Дмитрия Медведева показало, что попытки придумать российскую общенациональную идею „сверху“ зашли в тупик. На месте пустоты 1990-х не возникло новой стройной идеологии. Скорее всего, она бы так и не появилась, если бы не реактивное решение Путина захватить Крым — оно превратило сдержанное противостояние с Западом в почти открытую войну.

Самые главные вопросы, на которые идеология должна давать ответы: „Кто наши друзья?“ и „Кто наши враги?“. Часто эти ответы может принести война. Война привлекает своим успокаивающим дуализмом — разделением на черное и белое. За 11 лет, прошедших после аннексии Крыма, в российской идеологии черное стало еще более черным, а белое — более белым. Благодаря идеям, заимствованным у американских консерваторов, обличье врага уточнилось — он превратился в абсолютное зло западного либерализма с его верой в универсальные права человека. На этом фоне российским идеологам не составило труда создать портрет абсолютного добра — России, представляющей собой полную инверсию либерального Запада. Так война с Украиной превратилась для российской элиты в войну с могущественным Западом, в экзистенциальную борьбу за торжество своей картины мира. Если эта картина мира разрушится, снова откроется пустота.

Судьба строителей

В „Путешествии в Московию и Персию“ дипломат XVII века Адам Олеарий рассказывает, что зодчий храма Василия Блаженного „быль ослеплен по приказанию тирана, с тою целию, чтобы он уже не мог сделать другой подобной [церкви]“. Олеарий, скорее всего, придумал эту историю. Но он верно понял, что логика правителей и строителей часто не совпадает. Многие герои моей книги внесли свой вклад в расцвет идеологии войны в России, но не слишком от этого выиграли.

Тимофей Сергейцев после выхода его статьи о „деукранизации“ был практически отлучен от крупных медиаплощадок и пропал с радаров. Генерала Суровикина после мятежа Пригожина отстранили от армейского командования. За свою готовность выполнять приказы он получил назначение на спецзадание в Африке. Николай Патрушев, допустивший мятеж Пригожина, утратил пост секретаря Совбеза и стал просто помощником президента. Он продолжает регулярно давать интервью и верит, что Украина может перестать существовать в 2025 году. Александр Дугин после смерти дочери получил новую должность — возглавил Высшую политическую школу имени Ивана Ильина в РГГУ. Учитывая, что сам он никогда Ильина не любил[16], назначение выглядело несколько издевательски. Эльвира Набиуллина по-прежнему возглавляет Центробанк и последние полгода держит ключевую ставку на уровне выше 20 процентов. Последний раз свою цель по инфляции она выполнила в 2023 году. Маргарита Симоньян все так же руководит RT и собирается выпустить роман об апокалипсисе. Михаил Васильев и Андрей Морозов погибли на войне.

Главный заказчик храма Вооруженных сил в Кубинке Сергей Шойгу уволен с поста министра и отправлен на почетную пенсию в Совет безопасности. Его заместитель Тимур Иванов, курировавший строительство храма, уволен из армии, лишен всех наград и осужден на 13 лет за хищения в особо крупном размере и отмывание денег.

Построенная этими людьми идеологическая конструкция сможет продержаться и без них.