Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину

26 ноября 1999 года на НТВ, который тогда был ведущим независимым телеканалом, прошли необычные дебаты. Их темой стала недавно начавшаяся вторая чеченская война. В августе чеченские боевики вторглись в Дагестан, в сентябре по всей России кто-то взрывал жилые дома. В ответ на это российские войска вошли на территорию Чечни. В дебатах приняли участие люди, не имевшие к войне почти никакого отношения — Григорий Явлинский и Анатолий Чубайс, два самых известных российских демократических политика 1990-х годов. За две недели до этого Явлинский опубликовал статью «Шесть условий Масхадову». Он призывал приостановить наземную операцию и начать переговоры с избранным президентом Чечни Асланом Масхадовым, чтобы не допустить геноцида и дать возможность мирным жителям покинуть республику. Через день пресс-конференцию дал Чубайс: он сказал, что «в Чечне происходит возрождение российской армии» и назвал Явлинского предателем. Встреча на НТВ должна была показать, кто прав.

С самого начала дебатов стало понятно, что спор разворачивается не только о войне в Чечне, но и о том, на какие компромиссы вообще можно пойти ради возможности реформировать страну. Своими карьерными траекториями Чубайс и Явлинский давали два радикально непохожих ответа. Оба они были экономистами, оба стали известны в начале 1990-х благодаря своим программам реформ — только Явлинский, по сути, ни разу не занимал значимой должности в правительстве, а Чубайс, наоборот, раз за разом находил способ пережить политические кризисы и снова оказаться во власти.

Явлинский был явно раздражен, не сдерживался в выражениях и называл Чубайса подлецом и хранителем ночного горшка Ельцина. Он обвинил своего оппонента в том, что тот несет ответственность еще за первую чеченскую, потому что продолжал работать и заниматься экономическими реформами в правительстве воюющей страны.

Упрек Явлинского задел Чубайса, и в ответ он рассказал такую историю. По словам Чубайса, в 1995 году он пришел за советом к известному правозащитнику Сергею Ковалеву и спросил его: «Сергей Адамович, как вы считаете, с точки зрения морали и с точки зрения дела, правильно или неправильно сейчас мне оставаться в правительстве, при абсолютно разрушенной экономике, при тяжелейших задачах, которые нужно решать во время войны с Чечней? Пытаться хотя бы немного оздоровить финансы или лучше уйти и хлопнуть дверью?» Ковалев ответил: «Вы обязаны остаться». Явлинский назвал Чубайса лжецом и сказал, что все было не так. По словам Явлинского, Ковалев на самом деле сказал: «Чубайс, это вопрос вашей совести. Сами решайте». Ведущий дебатов Евгений Киселев предложил в прямом эфире позвонить Ковалеву.

Тот был явно смущен и сказал, что точно не помнит детали разговора. По сути, он попытался не обидеть ни одного из спикеров: «Я и сейчас считаю, что тогда для решения остаться в правительстве нужно было серьезное мужество. Может быть, это и было ошибкой. Я точно знаю, что я вряд ли сделал бы так сам». Выходило, что совесть запрещает оставаться в правительстве, которое ведет несправедливую войну, а мужество заставляет продолжать несмотря ни на что и спасать экономику.

Для Чубайса и его круга этот этический выбор представлялся ключевым: мужественные люди закрывали глаза на несправедливость, шли заниматься реальной работой и становились реформаторами, совестливые — отказывались брать на себя ответственность и превращались в политиков-демагогов. «Вы-то, Григорий Алексеевич, за все восемь лет пребывания в элите российской политики не ударили палец о палец. Вы не сделали вообще ничего, кроме постоянного, непрерывного — умного, ответственного, эффектного — словоговорения», — атаковал Чубайс.

У дебатов был не только этический, но и чисто политический смысл. Чубайс представлял недавно созданный блок «Союз правых сил» (СПС), Явлинский — партию «Яблоко». До новых парламентских выборов оставалось меньше месяца, и две эти партии вместе претендовали на голоса примерно 15% избирателей — в основном жителей крупных городов, которые на протяжении 1990-х годов поддерживали демократические преобразования в стране. Дебаты скорее принесли победу Чубайсу. На выборах в декабре СПС набрал восемь с половиной, а «Яблоко» — шесть процентов. Обе партии прошли в Думу (для этого нужно было преодолеть пятипроцентный барьер).

Главным триумфатором выборов, впрочем, оказался премьер-министр Владимир Путин. На фоне решительных действий российской армии в Чечне рейтинг его одобрения рос и отраженным светом падал на поддержанные им партии. Главной из них была не СПС, а «Единство». Ее спешно создали специально под эти выборы, а фронтменами назначили не слишком публичных политиков, обладавших репутацией решительных мачо просто в силу своей профессии: главу МЧС Сергея Шойгу, милицейского генерала Александра Гурова и борца Александра Карелина. Не существовавшее еще два месяца назад «Единство» набрало почти столько же голосов (23,3%), сколько фавориты выборов — коммунисты (те получили 24,3%), и на 10% больше, чем «Отечество — Вся Россия» тяжеловесов Евгения Примакова (бывшего премьер-министра с репутацией патриота и антизападника) и Юрия Лужкова (бессменного мэра Москвы с 1992 года). Это подтверждало высокое доверие избирателей к Путину и открывало для него дорогу к послушному парламенту и уверенному президентству.

Через четыре дня после выборов медиа сообщили о создании в Москве Центра стратегических разработок (ЦСР) — аналитического совета, который должен был готовить для Путина программу стратегического развития России. Лидером центра стал хорошо знакомый Чубайсу экономист Герман Греф. На открытии в московском бизнес-центре «Александр-хаус» собралась политическая элита страны. «Нам нужны программы, рассчитанные не на пятьсот дней, а на десять лет. Хватит работать в режиме пожарной команды!» — должен был сказать Путин, но в итоге передумал. Написанную для него речь пришлось читать первому вице-премьеру Виктору Христенко. Несмотря на такой конфуз, в центре закипела работа. Важную, но непубличную роль заместителя Грефа взяла на себя Эльвира Набиуллина.

Реформатор

Эльвира Набиуллина принадлежит к поколению экономистов, чья карьера началась во время перестройки. Уроженка Уфы, закончив школу на все пятерки, она поступила на экономический факультет МГУ и училась у одного из идеологов рыночных реформ Евгения Ясина. На аспирантском семинаре она познакомилась с молодым преподавателем Ярославом Кузьминовым и вскоре вышла за него замуж. В 1989 году вместе с Кузьминовым и другими коллегами Набиуллина выпустила книгу «Отчуждение труда: история и современность». В ней авторы размышляли о том, как можно переломить ситуацию в Советском Союзе, когда большинство работников чувствуют отчуждение от своей работы: делают ее спустя рукава, а не творят (Маркс обещал, что при коммунизме разница между ручным и творческим трудом исчезнет). Возможное решение проблемы авторы видели в развитии кооперативного движения — оно высвобождало творческую энергию человека. Эта книга стала одной из последних попыток примирить марксистскую теорию с необходимостью экономических реформ. Сама Набиуллина, как вспоминал ее однокурсник Сергей Алексашенко, была «золотой медалисткой[2], стипендиаткой Карла Маркса[3], любившей марксистско-ленинскую политэкономию, свято верившей в идеалы коммунизма <…>, — в общем, образцово-показательным советским человеком».

В начале 1990-х все сообщество прогрессивных экономистов решительно отвергло марксизм: необходимость экономической реформы стала чем-то самим собою разумеющимся, а переход от плановой экономики к рыночной — вопросом времени. После того как Ельцин доверил эту задачу команде тридцатипятилетнего экономиста Егора Гайдара, почти все прорыночно ориентированные экономисты в стране получили шанс из теоретиков превратиться в практиков.

Вслед за своим патроном Евгением Ясиным Набиуллина перешла на работу в Российский союз промышленников и предпринимателей (РСПП), где стала изучать, как происходит экономическая перестройка страны, и помогать Ясину готовить реформы. Об общем настроении в РСПП того времени красноречиво говорит название ключевого доклада на съезде 1992 года: «Созидательная работа по реализации радикальных реформ — главный путь возрождения России». «У нас тогда было полное единодушие, одинаковое понимание происходящих процессов», — вспоминал Ясин.

В середине 1990-х Набиуллина перешла на работу в Министерство экономики и за несколько лет доросла до должности заместителя министра и ответственного секретаря комиссии по экономическим реформам. Сначала комиссию возглавлял Чубайс, а потом — Сергей Кириенко. На всех позициях Набиуллина запомнилась усердием, готовностью решать любые задачи и последовательной защитой рыночных реформ.

В конце 1990-х Набиуллина ушла из правительства в «Промторгбанк» к предпринимателю, реформатору и ультралибералу Кахе Бендукидзе. «Я имел с ней несколько встреч и был восхищен ее деловыми качествами администратора, ученого и аналитика. Поэтому <…> я ее и попросил, чтобы она к нам присоединилась», — объяснял тот приглашение Набиуллиной. Отличную деловую репутацию она сочетала с максимальным отказом от публичности: в 1998 году журнал «Коммерсант-Деньги» настолько плохо ее знал, что назвал в заметке Эммой.

Приход во власть Путина открывал возможности для нового раунда реформ, и делать их должны были члены той же команды, что и в первые постсоветские годы. Путин по своей работе в мэрии Петербурга был лично знаком с некоторыми из них: Чубайсом, Грефом и Алексеем Кудриным. Чубайс считал его «своим», Кудрин рассказывал о том, как они сблизились, когда оба работали вице-мэрами, ходили в баню и вместе решали вопросы управления городом. Когда стало понятно, что Путин лидирует в неформальной гонке преемников Ельцина, Чубайс попросил Евгения Ясина и других либеральных экономистов регулярно встречаться с ним, чтобы ввести в курс дела и объяснить смысл либеральных реформ. Встречи продолжались три месяца.

Через неделю после открытия ЦСР в «Независимой газете» вышел первый политический манифест Путина «Россия на рубеже тысячелетий». В нем был большой блок про эффективную экономику, повторявший все ключевые идеи его либеральных советников того времени. Самая знаменитая задача, которую Путин ставил в этой статье, — за 15 лет догнать по уровню ВВП на душу населения Португалию. Впервые в постсоветской истории руководитель страны назвал конкретную долгосрочную и при этом вполне достижимую цель. Чтобы догнать Португалию, экономика должна была расти на 8% ВВП в год. Для этого Путин предложил усилить роль государства, привлечь иностранные инвестиции, помочь высокотехнологичным отраслям, интегрировать Россию в мировые рынки и провести меры финансовой стабилизации, чтобы защитить страну от будущих кризисов. Отдельно он подчеркивал, что все эти изменения невозможны без нравственной трансформации общества и чиновников. Они должны принять идеалы патриотизма, державности и государственности и, не допуская разногласий, взяться за работу. «Сроки на раскачку стране не отпущены», — предупреждал Путин.

Через день после публикации манифеста Ельцин в новогоднем обращении к стране объявил, что досрочно уходит в отставку и передает свои полномочия Путину. Алексей Кудрин узнал об этом назначении из телевизора; он поднял рюмку и сказал: «За новое время!» Он был уверен, что настала эпоха либеральных реформ.

Технократ

Превращение службы государству в нравственный долг было в конце 1990-х центральной темой обсуждения для либеральных экономистов и их сторонников. За месяц до манифеста Путина близкий друг Чубайса и Гайдара Алексей Улюкаев опубликовал текст с программным названием «Правый поворот». Поворачивать нужно было в сторону от прежних демократических идеалов. Пережив серию неудачных попыток реформ, либеральные экономисты уверились в том, что демократия, ограничивающая власть президента, может быть только источником опасности: в 1992 году депутаты-лоббисты тормозили гайдаровские инициативы, в 1993-м оппозиционный парламент чуть не развернул политический курс на 180 градусов, потом популисты из ЛДПР не дали реформаторам сформировать партию власти, в 1996-м из-за выборов пришлось отложить все и заниматься спасением рейтинга президента и так далее. Демократы, коммунисты, промышленники и олигархи на протяжении всего ельцинского времени ослабляли власть президента и не давали провести единственно верные радикальные реформы. Теперь с этим можно было покончить. Улюкаев писал о том, что власть должна быть сильной и правильной, а будет она демократической или монархической — уже не важно. Главное — быть патриотом. «Мы привязаны навеки к этой огромной и прекрасной стране и вырвемся из нее не иначе, как вырвав с тем и кусок собственного сердца», — нагнетал автор.

«Правый поворот» по сути завершал дискуссию о целях и средствах, которая шла в кругу реформаторов все десятилетие. Придя в правительство во время распада СССР, экономисты из круга Егора Гайдара столкнулись с задачей, которую до этого еще никому не приходилось решать. Им нужно было провести огромную страну через тройной переход — от плановой экономики к рынку, от партийной диктатуры к демократии и от многонациональной империи к национальному государству. В каком порядке следовало совершать этот переход? Чему отдать приоритет? В силу своего образования (все они начинали как экономисты-марксисты) и положения (писали речи и программы для политической элиты) они поначалу сделали выбор в пользу рыночной трансформации: главное — построить рынок, а все остальное произойдет само собой. Но рынок, который мог бы решить все проблемы, никак не возникал.

Особенно болезненным стал дефолт 1998 года. Внешние шоки и непродуманная государственная политика привели к тому, что за полгода рубль подешевел по отношению к доллару больше чем в три раза, многие предприятия и банки разорились, вкладчики потеряли рублевые сбережения, а с ними — и доверие к экономистам-рыночникам. Правительство молодых реформаторов во главе с Сергеем Киреенко не получило достаточной защиты ни от одной из сторон, на которые они рассчитывали: ни от президента Ельцина, ни от олигархов, ни от международного сообщества. Премьера и его министров уволили (ушла и Набиуллина), а реформаторы стали мечтать о сильной руке, которая снимет с них всю политическую ответственность и даст мандат на проведение преобразований. Одним из образцов такой сильной руки был чилийский диктатор Аугусто Пиночет. В 1970-е годы он расправился с социалистической и коммунистической оппозицией в Чили, пригласил команду технократов и провел рыночные реформы. Через месяц после дефолта в главной деловой газете страны «Коммерсант» вышло интервью с Пиночетом. Стареющий диктатор на пенсии советовал россиянам: «У вас многие привыкли жить на халяву. <…> Нужно менять менталитет». Пиночет рассказывал, что шел на жесткие меры, но никогда не вмешивался в работу реформаторов: «А результат? Вон за окном порт. Корабли загружены нашими продуктами, предназначенными на экспорт. Раньше мы всегда импортировали пшеницу».

Получив мандат на подготовку проекта реформ для Путина, ЦСР лихорадочно принялся за дело: просьбу присылать свои предложения разослали в сотню научных организаций, пригласили иностранных консультантов, начали серию семинаров по разным аспектам экономической политики. Эльвира Набиуллина, судя по всему, играла в этих процессах ключевую роль как человек, сводящий все предложения по структурной трансформации экономики в связную программу. К концу мая 2000 года программа была готова.

Греф с коллегами предложили установить новый социальный контракт, осуществить реформу власти и провести модернизацию экономики. Так же, как в манифесте Путина и тексте Улюкаева, речь шла о том, что в обществе должна случиться моральная революция, в рамках которой доверие между людьми и государством будет восстановлено и все вместе начнут продуктивно работать на благо страны. За итоговый текст Греф отвечал вместе с Набиуллиной.

Чтобы не сковывать себя формальными ограничениями, Путин не стал официально принимать программу ЦСР, но предложил ее авторам министерские посты. Греф возглавил Министерство экономического развития и торговли. Набиуллина стала его заместителем с фокусом на институциональные реформы. Ключевой союзник Грефа Алексей Кудрин был назначен министром финансов, своим заместителем он сделал Улюкаева.

Реформы начались на невероятно благоприятном фоне: экономика России быстро восстанавливалась после дефолта благодаря дешевому рублю, цены на нефть стремительно росли (в 1999 году они падали до 10 долларов за баррель, а в 2000-м держались в районе 30), рейтинг Путина оставался высоким, парламент почти не сопротивлялся и не мешал принимать жесткий бюджет с сокращенными социальными расходами. Летом 2000 года правительство провело первую реформу — ввело плоскую шкалу подоходного налога в 13%. Идея выглядела рискованной, потому что грозила стране дефицитным бюджетом, но в итоге оказалась невероятно успешной: собираемость налогов поднялась, и бюджет вырос. По итогам года ВВП увеличился на 10% — на два процента больше, чем требовалось, чтобы начать догонять Португалию.

В июле 2000 года Путин выступил с посланием Федеральному собранию. Он специально говорил о налоговой реформе, но окружил экономические вопросы более широким контекстом: «Вопрос стоит гораздо острее и гораздо драматичнее. Сможем ли мы сохраниться как нация, как цивилизация, если наше благополучие вновь и вновь будет зависеть от выдачи международных кредитов и от благосклонности лидеров мировой экономики?» За экономический блок речи отвечали Набиуллина и советник Путина Андрей Илларионов. На следующий год роль Набиуллиной в подготовке послания стала еще значительнее. Она почти не спала две ночи, чтобы доработать текст в «прогрессивно-либеральном тоне». Правда, узнать об этом смогли только журналисты газеты «Ведомости» — благодаря своим источникам в правительстве. Сама Набиуллина публично политику не комментировала, все слова произносил Путин.

Набиуллина и другие экономисты-реформаторы согласились с ролью исполнительных профессионалов, которые работают на достижение конкретных целей. «Я действительно чувствую себя технократом, временно пришедшим во власть для того, чтобы попытаться устроить более рационально государство и сделать так, чтобы потом, когда я уйду из этой государственной власти, мне было проще в этом государстве жить», — объяснял журналистам Греф. Сферу политического они оставляли Путину — в их глазах за этим стояли не цинизм и безразличие, а героика самоотречения.

Лучше всего такую установку суммировал Анатолий Чубайс. В 2003 году он выступил на съезде СПС с зажигательной речью: «Конечно, вы знаете, что именно 12 лет назад, в 1991 году, как раз на вершине развитого социализма, нас позвали, чтобы спасти страну от массового голода. Это известный факт, но чуть менее известен тот факт, что это именно наших отцов в 1941 году, когда Сталин уничтожил весь цвет Советской Армии, позвали защищать Родину. Совсем плохо известен тот факт, что еще раньше Александр II, когда ему нужно было проводить земельную реформу в России и освобождать крестьян, позвал нас, а не кого бы то ни было. А еще раньше Петр I, когда ему нужно было строить великий город и закладывать основы новой России, нас позвал для этого. Так было всегда, потому что всегда, когда в стране нужно что-то создавать, строить, наводить порядок, решать, отвечать за свои решения, преодолевать, добиваться цели, то есть делать, зовут нас, потому что мы — люди дела, потому что мы в России были, есть и будем!»

Совсем скоро реформаторы убедились, что у этого контракта с государством есть и негативная сторона. 25 октября 2003 года сотрудники ФСБ арестовали Михаила Ходорковского — владельца «ЮКОСа», самой эффективной нефтяной компании и одного из крупнейших налогоплательщиков России. Ходорковского обвинили в хищении имущества и уклонении от уплаты налогов. Возмущенный Чубайс собрал представителей бизнеса и подготовил вместе с ними заявление, адресованное президенту. Все они увидели в аресте Ходорковского подрыв того социального контракта, о котором Путин говорил в 1999 году: «Грубые ошибки власти отбросили страну на несколько лет назад и подорвали доверие к ее заявлениям о недопустимости пересмотра результатов приватизации».

Путин призвал «прекратить спекуляции и истерики» и сказал, что во всем разберутся правоохранительные органы. Слова, которые он произносил, были неотличимы от манифестов реформаторов, мечтавших о диктатуре закона: «Иначе мы никого не научим и не заставим платить налоги и отчисления в социальные фонды, в том числе и пенсионные, [и тогда] нам никогда не переломить оргпреступность и коррупцию». Правда, представления о диктатуре закона у президента были специфические. В декабре 2004 года 77% крупнейшего актива «ЮКОСа», компании «Юганскнефтегаз», было продано по заниженной цене никому не известной «БайкалФинансГруп». Через три дня за десять тысяч рублей «БайкалФинансГруп» была куплена «Роснефтью» — государственной компанией под управлением Игоря Сечина, близкого соратника Путина, занимавшего должность замглавы президентской администрации.

Набиуллина арест Ходорковского никак не комментировала, но не могла не знать об ужасе, в который эти события повергли ее коллег. Ее ближайшая университетская подруга Ирина Ясина работала одним из руководителей организованного Ходорковским фонда «Открытая Россия» и не скрывала своего возмущения произволом властей. «Правила игры не соблюдаем, ничего толкового в сфере бизнеса не делаем, только мешаем. Государство — замечательно было сказано, по-моему, Салтыковым-Щедриным[4] — расположилось в России, как оккупационная армия. <…> Пограбить и убежать», — говорила Ясина.

К этому моменту Набиуллина уже не работала в правительстве — она вернулась в ЦСР, чтобы готовить для Путина экономическую программу к следующим выборам. Большинство экспертов сходилось во мнении, что заявленные реформы начали буксовать. Очевидные успехи в сфере стабилизации (снижение госдолга, инфляции, появление профицитного бюджета) сочетались с провалом в тех сферах, от которых зависела диверсификация экономики (судебная реформа, снижение роли силовиков, развитие собственного технологичного производства).

О том, что атмосфера страха плохо сочетается с экономическим ростом, в ЦСР говорили открыто. В декабре 2004 года Центр провел конференцию «Экономические реформы: российская повестка дня и мировой опыт». На ней Кудрин заявил, что таких высоких темпов роста, как в последние годы, в России больше не будет, а другие экономисты отмечали, что бизнесу приходится работать в ситуации «презумпции виновности». «Реформаторы проиграли силовикам, реформы остановлены, экономический рост прекратился, причем надолго», — подвели итог конференции в «Коммерсанте».

Министр

Окончательно перспективы реформ похоронил провал монетизации льгот в 2004–2005 годах. Идея реформы принадлежала Кудрину — чтобы навести порядок в бюджете, он предложил заменить многочисленные льготы на прямые выплаты. Многие льготники, обманутые предыдущими реформами, приняли эту идею в штыки. По стране начались забастовки, рейтинг Путина упал до 65% — недопустимо низкого для него значения. Кудрину пришлось публично извиняться за ошибку и отыгрывать назад.

Эта ситуация должна была быть особенно неприятной для Путина потому, что Россия в этот момент купалась в нефтяных сверхдоходах и могла залить любую проблему деньгами. Так Путин и решил действовать. Начиная с 2005 года он вместо реформ предпочитал делать ставку на «национальные проекты». По этой схеме он мог сам выбрать проект или задачу и выделить подконтрольному ему игроку деньги на их реализацию. Во многом это напоминало советскую систему ударных строек, только участниками двигали не энтузиазм или государственное насилие, а желание обогатиться.

В 2007 году Набиуллина вернулась в правительство. К этому моменту разговоры о структурных реформах уже сошли на нет. Она сменила на посту министра экономического развития и торговли Германа Грефа — тот ушел заниматься перестройкой Сбербанка, крупнейшего государственного банка страны. «Денег слишком много, уже можно и не менять ничего. В таких условиях работать невозможно», — объяснял он свое разочарование. Набиуллина пришла продолжать то, что начал Греф, без особой надежды на успех, просто чтобы не стало еще хуже. Ей не всегда это удавалось.

Кудрин вспоминал, как в 2008 году Путин собрал экономических чиновников на совещание, чтобы обсудить саммит АТЭС–2012 — экономический форум во Владивостоке, на который должны были собраться главы и представители стран Тихоокеанского региона. В рамках путинской логики нацпроектов при подготовке к саммиту предлагалось закачать деньги в Дальневосточный регион, который по своему развитию сильно проигрывал соседнему Китаю. Решение принимало не правительство, а Совет безопасности. Возникла также идея провести саммит на острове Русский и для этого построить на нем университет. Проблема заключалась в том, что на острове не было никакой подходящей для этого инфраструктуры — не существовало даже моста, который соединял бы его с городом. Стоимость стройки оценивалась в 100 миллиардов рублей, а смысл этой инвестиции оставался туманным. Альтернативным вариантом было просто отреставрировать уже имевшийся университет в городе. Этот план первоначально поддерживала Набиуллина, но когда дело дошло до совещания с Путиным, она не решилась ему возражать. В результате стройку перенесли на остров.

Неспособные настоять на структурных реформах либеральные экономисты пригодились Путину в ситуации, когда возникли настоящие трудности. Еще в 2007 году в США начался ипотечный кризис, в 2008-м он перекинулся на остальной мир. Цена нефти марки Brent упала со 147 долларов за баррель до 34. По аналогии с 1998 годом инвесторы стали ждать дефолта российской экономики. В этот раз его не случилось: правительство влило в экономику сотни миллиардов рублей, которые специально для такого случая были отложены в Стабилизационный фонд. Это помогло примерно за год справиться с масштабным кризисом, но в результате усилило зависимость экономики от государства. Структурные проблемы это тоже не решило — Россия по-прежнему очень сильно зависела от цен на нефть. Через год они снова выросли почти до 80 долларов, но рост ВВП замедлился. Ни о каких 8% в год речь больше не шла, догнать Португалию не получалось.

То, что и экономика, и реформы буксуют, политическое руководство страны вполне понимало. В мае 2008 года Путин передал президентское кресло своему другу Дмитрию Медведеву, а сам занял пост премьер-министра. Когда борьба с финансовым кризисом закончилась и нужно было начинать снова думать про будущее, Медведев опубликовал манифест «Россия, вперед!». В нем новый президент риторически спрашивал: «Должны ли мы и дальше тащить в наше будущее примитивную сырьевую экономику, хроническую коррупцию, застарелую привычку полагаться в решении проблем на государство, на заграницу, на какое-нибудь „всесильное учение“, на что угодно, на кого угодно, только не на себя?» И отвечал: нет. В качестве выхода предлагались строительство «умной» экономики и демократизация общества. Все это нужно было делать постепенно, избегая революционных потрясений.

Еще через полтора месяца Медведев сделал новое программное заявление. В своем блоге — а президент-модернизатор теперь использовал интернет, чтобы общаться с гражданами — он опубликовал видеообращение в День памяти жертв политических репрессий: «До сих пор можно слышать, что эти многочисленные жертвы были оправданы некими высшими государственными целями. Я убежден, что никакое развитие страны, никакие ее успехи, амбиции не могут достигаться ценой человеческого горя и потерь. Ничто не может ставиться выше ценности человеческой жизни». Медведев говорил про историю, но аудитория восприняла его сообщение как реплику в споре о современных преобразованиях. Новый президент по сути утверждал бесперспективность авторитарной модернизации в стране.

Слабым местом Медведева оказалось то, что по сложившимся правилам игры он мог реформировать только те сферы, где не нарушил бы интересы ключевых игроков — близких к Путину силовиков. Такими сферами были цифровизация и инновации. Через две недели после поста про репрессии он выступил с посланием Федеральному собранию Российской Федерации и объявил об организации «мощного центра исследований и разработок»: «Речь идет о создании современного технологического центра, если хотите, по примеру Силиконовой долины и других подобных зарубежных центров. Там будут формироваться условия, привлекательные для работы ведущих ученых, инженеров, конструкторов, программистов, менеджеров и финансистов». Этим центром стало Сколково. Медведев вряд ли об этом думал, но его идея «кармана эффективности» больше всего походила на логику сталинской шарашки, когда государство бросало неограниченные ресурсы на то, чтобы добиться прогресса в разработке высоких технологий, не реформируя остальное общество.

В январе 2010 года члены правительства, включая Набиуллину, отправились на специально организованный для них семинар по инновациям в Массачусетский технологический институт — ведущий профильный американский университет. «Хотелось понять, почему у них получается, а у большинства других стран — и в России тоже — нет», — рассказывал журналисту «Ведомостей» помощник Медведева Аркадий Дворкович. По результатам поездки MIT и Сколково договорились о сотрудничестве. Вскоре в поле за МКАДом начали строить инновационный центр. По поручению Медведева Набиуллина разработала специальный закон, устанавливающий для центра особый правовой режим: государство попыталось ограничить само себя, чтобы не мешать себе создавать инновации.

В июне 2010 года в Москве прошла конференция, посвященная десятилетию экономической программы Грефа и ЦСР. Авторы программы собрались, чтобы подвести итоги своей работы. С одной стороны, они должны были быть довольны — только что закончилось самое выдающееся десятилетие в российской экономической истории, не считая НЭПа 1920-х. Никогда еще на памяти жителей страны они не богатели так сильно и так стабильно. С другой стороны, даже по оценкам самих реформаторов, выполнить задуманное им удалось на 36%. К невыполненным целям относились победа над коррупцией, создание независимых судов, избавление от сырьевой зависимости. Более того, нельзя было сказать, что эти реформы провалились случайно. Нереализованные 64% программы касались концептуального ядра путинской власти.

Российский политолог Владимир Гельман называет возникший в эти годы политический и экономический порядок «недостойным правлением». Его отличают такие черты: извлечение ренты превратилось в главную цель управления; все ключевые решения завязаны на фигуре президента, а остальные игроки лишены автономии; формальные институты работают, только если не мешают извлечению ренты; за ренту друг с другом соперничают неформальные клики. За десять лет в стране окончательно был сформирован кумовской капитализм для своих, и без радикальной политической реформы исправить его не получалось.

Глава Центробанка

Запрос на модернизацию снизу назревал в российском обществе все четыре года президентства Медведева. В октябре 2011 года наставник Набиуллиной Евгений Ясин объяснял в «Ведомостях», что сейчас в стране идеальное время, когда можно провести плавный поворот от авторитарной модернизации к демократической и дать свободу инициативе гражданского общества. В декабре 2011 года случился общественный взрыв. Впервые с момента прихода Путина к власти на улицы вышли десятки тысяч горожан — они протестовали против нечестных выборов в парламент и против «рокировки» Путина и Медведева. Как оказалось, те заранее договорились, что в 2012 году Путин вернется в президентское кресло.

Через месяц в «Ведомостях» вышла очередная программная статья Путина. Тон ее был примирительным: «Мы должны изменить само государство, исполнительную и судебную власть в России. Демонтировать обвинительную связку правоохранительных, следственных, прокурорских и судейских органов. Исключить из уголовного законодательства все рудименты советского правосознания, все зацепки, которые позволяют делать из хозяйственного спора уголовное дело на одного из участников». Только с большой вероятностью вместо настоящего Путина с читателем говорил коллективный голос его либеральных советников. Одной из них наверняка была и Эльвира Набиуллина. Статья сжато и понятно объясняла, как построить в России «нормальный капитализм для каждого». На самом деле ничего из этого Путин делать не собирался.

В мае 2012 года участников митинга на Болотной площади избила полиция, против трех десятков демонстрантов возбудили уголовные дела. У лидеров протестного движения провели обыски. Чтобы ни у кого не осталось сомнений, что медведевская модернизация закончилась, в феврале 2013 года Следственный комитет возбудил уголовное дело о нецелевом расходовании средств в фонде «Сколково», а в апреле в фонд пришли с обысками. В том же феврале Путин предложил Набиуллиной новую ответственную должность главы Центробанка.

На Набиуллиной, рассказывал «Ведомостям» источник в администрации президента, не было лица. Она не хотела работать ни в правительстве, ни вообще на госслужбе и взяла время на размышление. Ее наверняка тревожило, что экономическая политика в России могла стать сильно хуже. Подтверждало ее опасения то, что в качестве альтернативного претендента на пост главы ЦБ, по слухам, рассматривался Сергей Глазьев, которого продвигал друг Путина банкир Юрий Ковальчук.

Глазьев на протяжении двадцати лет играл роль пугала для либеральных экономистов. В 1980-е он входил в кружок реформаторов, образовавшийся вокруг Чубайса, в начале 1990-х — в правительство Гайдара. Осенью 1993 года он подал в отставку, потому что посчитал указ Ельцина о разгоне парламента антиконституционным. После этого Глазьев все жестче критиковал рыночные реформы и своих бывших коллег по правительству. В 1998 году он опубликовал книгу «Геноцид». В ней он доказывал, что рыночные реформы были по сути сознательным уничтожением русского народа, в результате которого в России сократились численность населения и средняя продолжительность жизни, выросли показатели по самоубийствам и алкоголизму, а сама страна утратила суверенитет и научно-технический потенциал. «Превращение первого российского „демократического“ правительства из „правительства завлабов“ в правительство „миллиардеров“ свидетельствует о том, что политика „шоковой терапии“ проводилась отнюдь не бескорыстно, обслуживая вполне конкретные экономические интересы», — писал Глазьев.

Публично Глазьев громче всего заявил о себе в 2003 году, когда его избирательный блок «Народно-патриотический союз Родина» пошел на парламентские выборы с лозунгами вроде «Вернем себе Россию!» и набрал девять процентов. Всю избирательную кампанию Глазьев критиковал олигархов, либералов, СПС и персонально Чубайса. На этих выборах СПС не прошел пятипроцентный барьер и вскоре покинул российский парламент. Глазьев на волне успеха даже принял участие в президентских выборах 2004 года, но набрал на них всего четыре процента.

С тех пор Глазьев не влиял на ключевые решения в стране, но оставался в обойме Путина. В 2012 году тот назначил его своим доверенным лицом на выборах, а после победы на них — персональным советником. Пока Путин определялся с кандидатом на пост главы ЦБ, Глазьев опубликовал свои рекомендации для президента и правительства. Он предлагал резко усилить роль государства в экономике и перестать надеяться на рыночные механизмы. Приватизацию нужно было заморозить, стратегические активы — национализировать и снова вернуться к государственному планированию. Если всего этого не сделать, стране, как писал Глазьев, грозило поражение в финансовой войне с Западом, которая переросла бы в реальную. «Логика воспроизводства сложившейся глобальной финансово-политической системы влечет дальнейшую эскалацию военно-политической напряженности вплоть до развязывания большой войны», — предупреждал он. Это звучало как попытка зачеркнуть все то, за что экономисты-реформаторы боролись всю жизнь.

Набиуллина сомневалась, но согласилась на предложение Путина возглавить Центробанк. «Вот и отлично. Удивим всех», — отреагировал он.

Вступив в должность, Набиуллина сразу же заявила, что без структурной перестройки экономики высокого роста в России не будет — вне зависимости от действий Центробанка. Впрочем, на своей позиции она постаралась сделать все, что было в ее силах: укрепила команду профессионалами и стала наводить порядок в банковской отрасли. Под новым руководством ЦБ начал бороться с незаконным выводом денег за границу и закрывать банки, замеченные в отмывании средств. Одним из самых громких был отзыв лицензии у Мастер-банка — многолетней площадки по обналичке, которую курировали силовики и депутаты.

В начале 2014 года Набиуллина решила впервые выйти в публичное поле в новом качестве и дала личное интервью журналисту Владимиру Познеру на центральном федеральном канале. В течение часа она старалась максимально понятно объяснить телезрителю, что именно делает ее ведомство и как ЦБ старается защитить людей от финансового кризиса и высокой инфляции. «Понимаете, мы в 1990-е годы, в начале 2000-х годов жили в условиях двузначной инфляции, — говорила она. — Вы, наверное, помните, что это такое было. Это совершенно другое качество, когда вы переходите к инфляции шесть-семь процентов. Мы сейчас должны достичь другого качества этой инфляции — три-четыре процента».

Настоящее испытание началось для Набиуллиной весной 2014 года, когда после решения Путина аннексировать Крым против России ввели экономические санкции. Одновременно с этим обрушилась цена на нефть. Курс рубля упал, началось бегство капитала из страны. Как предписывала экономическая теория, нужно было защитить ключевые банки и предприятия и надеяться, что рынок исправит все остальное. Впрочем, теория описывала идеальную рыночную экономику, а не российский кумовской капитализм.

В конце 2014 года к Набиуллиной обратился Игорь Сечин. Его компания «Роснефть» должна была выплатить международным кредиторам семь миллиардов долларов, и он не мог найти этих денег: занять было не у кого, у российских банков не хватало валюты. Сечин придумал схему: «Роснефть» выпускает рублевые облигации, банк «Открытие» через цепочку операций их покупает, а сам под эти облигации берет валюту у ЦБ и отдает ее «Роснефти». Вся операция планировалась тайно. Когда «Роснефть» разместила свои облигации на 800 миллиардов рублей и тут же их продала, рынок воспринял это однозначно: ЦБ обслуживает интересы друга Путина за счет государства. Курс рубля стал падать еще стремительнее, чем раньше.

Чтобы хоть как-то остановить панику, Набиуллина пошла не беспрецедентное повышение ключевой ставки — с 9,5% до 17% за несколько дней — и приняла решение отпустить рубль в свободное падение. «Пусть наше молчание станет холодным ушатом воды для участников финансового рынка», — сказала она подчиненным. Высокая ставка снова сделала депозиты в рублях привлекательными для инвесторов. Это помогло затормозить отток капитала из страны и в конце концов укрепило курс национальной валюты.

В результате жестких мер Центробанка российской экономике удалось преодолеть санкционный кризис. В сентябре 2015 года журнал Euromoney назвал Набиуллину лучшим руководителем Центробанка года. Журнал объяснил свое решение так: «Шоковая терапия сработала. Отказ от поддержки валютного коридора по отношению к доллару позволил ЦБ РФ в ручном режиме заниматься стабилизацией финансовых условий и избежать при этом расточительных интервенций». Несмотря на международную изоляцию России, Набиуллина сохранила репутацию всемирно признанного профессионала.

В 2018 году Международный валютный фонд пригласил ее прочесть почетную лекцию, посвященную борьбе с инфляцией в России. В лекции она рассказала о базовых принципах своей политики: «Если система инструментов денежно-кредитной политики является прозрачной и политика реализуется классическими — я бы даже сказала ортодоксальными — способами, рынки начинают реагировать на шоки более последовательно и со временем стабилизируются самостоятельно, без вмешательства центрального банка». Также она поделилась главным уроком, который извлекла из истории с Сечиным — во время кризиса нельзя идти на компромиссы: «Если я чему-то и научилась за последние пять лет, это тому, что необходимо действовать настойчиво и последовательно». Даже после санкционного кризиса Набиуллина продолжала оставаться убежденной рыночницей.

Триумфом Набиуллиной стало снижение инфляции. В начале 2018 года она достигла рекордно низкого для России показателя в 2,2% и продолжала держаться на невысоком уровне. Это принесло Набиуллиной заслуженное признание не только у экспертов, но и у политического руководства страны. Однако она хорошо понимала, что усилий Центробанка недостаточно, чтобы кардинально изменить ситуацию в экономике. Когда речь заходила об устойчивом росте, она жаловалась на отсутствие независимых судов, эффективного корпоративного управления и улучшения человеческого капитала: «Мы произносим эти слова в практически неизменном виде много лет. Сначала они казались правильными, потом общим местом, потом обращение к теме инвестиционного климата стало казаться пустыми словами чиновников, а теперь они иногда похожи на крик отчаяния». Вместо роли реформатора Набиуллиной досталась позиция кризисного менеджера, который помогает экономике сохранить стабильность, пока государство последовательно наращивает свое влияние и уничтожает остатки рыночной конкуренции. К началу 2020-х годов никакой речи о модернизации и интеграции в мировую экономику уже не шло.

В 2020 году, с началом пандемии коронавируса, Россия снова почувствовала приближение экономических проблем. С января к апрелю цена на нефть Brent, главный гарант экономического благополучия страны, упала в три раза, до 18 долларов за баррель. В последний раз такой дешевой нефть была в середине 2000-х годов. Вслед за нефтью рухнул рубль. Главные деловые газеты страны вышли с обещанием долгого кризиса. Через десять дней Набиуллина выступила перед журналистами. Она сказала, что у нее в руках достаточно инструментов, чтобы финансовой стабильности страны ничего не угрожало. На лацкан черного пиджака Набиуллина повесила яркую брошь-неваляшку. Брошь делали по ее специальному заказу и еле успели к пресс-конференции. Неваляшка транслировала сигнал: российскую экономику опрокинуть невозможно.

Идею с говорящими брошами Набиуллина подсмотрела у Мадлен Олбрайт — американского госсекретаря конца 1990-х годов. Олбрайт была первой женщиной, которой доверили эту позицию. Чтобы усилить свой голос в мужском мире политики, она придумала свой женский инструмент коммуникации. Брошь на лацкане пиджака должна была сообщать то, что сама Олбрайт не могла сказать в открытую: одна из ее любимых брошей изображала разбитый стеклянный потолок — символ новых карьерных возможностей для женщин. Набиуллина освоила этот символический язык в совершенстве. Она появлялась перед журналистами с домиком, аистом, леопардом, дождевой тучей и весами. Все эти броши передавали сигнал о том, что происходит с ключевой ставкой или с экономикой страны. Для Набиуллиной такая игра с публикой означала новый уровень успеха и уверенности в себе. «Центральные банкиры, наверное, и так слишком серьезны <…>. Мы, конечно, работаем над тем, чтобы быть более понятными, с переменным успехом. Брошки — это тоже коммуникация, просто другой язык», — объясняла она.

После того как в феврале 2022 года Владимир Путин отдал приказ о полномасштабном вторжении в Украину, российская экономика подверглась новому санкционному давлению небывалого масштаба. За месяц до этого Набиуллина вместе с главой Сбербанка Германом Грефом встречалась с Путиным, чтобы предупредить его о катастрофических последствиях присоединения донбасских республик к России (о полноценной войне они тогда даже не думали). Они подготовили презентацию на 39 слайдов, чтобы с цифрами показать, как санкции отбросят экономику страны на десятилетия назад. Путин прервал доклад Грефа и попросил подумать, как избежать худшего сценария.

На четвертый день вторжения Набиуллина дала пресс-конференцию. Чтобы «поддержать финансовую и ценовую стабильность и защитить сбережения граждан от обесценения», Центробанк пошел на еще более радикальное увеличение ключевой ставки, чем в 2014-м: с 9,5% до 20%. На конференции Набиуллина была вся в черном и без броши. В своем выступлении она не упомянула ни вторжение, ни Украину.

В начале марта 2022 года Набиуллина записала личное обращение к сотрудникам Центробанка. «Конечно, мы все хотели бы, чтобы такого не произошло», — прямо сказала она, но попросила коллег прекратить политические споры дома, на работе и в соцсетях и сплотиться. «Я считаю своей личной целью сделать так, чтобы люди и компании прошли этот период с как можно меньшими потерями», — объяснила она свою мотивацию работать дальше. Ни Набиуллина, ни ее заместители не подали в отставку. Как и за десять лет до этого, они посчитали, что если уйдут, то на их место придет Глазьев и станет еще хуже. Как и другие российские реформаторы предыдущих десятилетий, они из принципиальных соображений согласились на компромисс, на который не должны были соглашаться.

В 2014 году в финале своего единственного неформального публичного интервью Набиуллина отвечала на анкету Марселя Пруста. Владимир Познер традиционно использовал ее, чтобы раскрыть своих гостей с неожиданной стороны. Журналист спросил: «Оказавшись перед Богом, что вы ему скажете?» — «Правильно ли я поняла свое предназначение?» — ответила вопросом на вопрос Набиуллина.