Господин учитель III. И пришел слон

Глава 65 Мерри, как говорится, Кристмас

— Ты знаешь, Саша, иногда ты делаешь очень романтические вещи, как, например, с этими светящимися шариками, но иногда…

— Давай честно: я тебе сегодня никакой романтики не обещал. Это про другое. Но тоже имеет отношение к празднику.

— Какое же?

— Праздничное настроение человека находится в прямой зависимости от его самочувствия и уровня жизни в целом. Если человек вынужден дышать таким вот… Ну о каком празднике может быть речь? Вообрази, приходит рабочий домой под Рождество, протягивает сыну подарок и выкашливает сверху лёгкое.

— Фу! Саша!

— Вот и ребёнку неприятно. И папе тоже так себе. Давай, сделай доброе дело. У меня не получилось, и я сразу подумал о тебе.

Да, мы с Татьяной стояли возле дымящейся и перманентно горящей кучи угольных отходов за территорией белодолского стекольного завода. Стояли и обоняли специфический запах.

— Почему оно вообще горит? — буркнула Татьяна, нехотя вдаваясь в тонкости ситуации.

— Того не знаю. Может быть, если загрузить Диль ещё большим количеством учебников, то она… А впрочем… Диль! Почему оно вообще горит?

Диль образовалась рядом и объяснила:

— Адсорбция кислорода на частицах угля, экзотермические окислительные реакции.

— Вот, — кивнул я. — Поняла?

— Нет.

— Может взорваться, — добавила Диль. — В любой момент.

— Ужас какой. Танька, спасай!

И переполненная под завязку магической наукой Танька воздела руки. Принялась спасать.

Вышло откровенно так себе. На пару мгновений показалось, что куча стала дымить меньше, но потом всё возобновилось.

— Магия огня тут не работает, — отчиталась рыжая. — Могу потушить водой. Попробую сделать узконаправленный дождь…

— Я бы не советовала, — возразила Диль. — Как раз наоборот — взорвётся, если вода перекроет вентиляцию.

— Может, откачать оттуда все газы? — предположил я. — Не только кислород, но и вообще все, чтобы гореть нечему было.

Диль, подумав, пожала плечами, дальновидно не сказав ничего однозначного. Мало ли как в итоге обернётся.

— Сумеешь? — посмотрел я на Таньку.

— Пафнутий! — сказала та. — Помогай.

Явился енот и сосредоточенно уставился на фронт работ. Танька опять подняла руки, прищурилась. Я почувствовал, как поднимается ветер. Полы моего пальто потянуло к угольному холму и вверх. Дым многократно усилился, пошёл буквально столбом. Но не успел я возразить, что эффект меня совсем не радует — дым начал иссякать. Спустя меньше минуты времени он остановился вовсе.

— По-лу-чи-лось, — пробормотала Танька.

— Подержи так ещё немного, — сказала Диль. — Чтобы точно погасло.

Танька продержалась пять минут, этого хватило. Когда она с тяжёлым вздохом опустила руки, дым не возобновился. Куча уснула. До поры до времени.

— Спасибо тебе огромное, Татьяна Фёдоровна! — Я пожал Таньке руку. — Теперь мы с Диль эту кучу в алмазы преобразуем. Впереди много работы, это немного удручает, однако рано или поздно мы всё это кому-нибудь делегируем.

Со следующего семестра у меня добавляются взрослые самостоятельные люди для изучения ММЧ. Да и студенты уже начнут заниматься практикой. Технологию изготовления алмазов передать не так уж и трудно. Организовать артель — раз плюнуть. Назначить руководителя артели и умыть руки — звучит как план. А город в итоге полностью магифицируется.

Всё-таки вижу себя генератором идей, но никак не их исполнителем. Есть во мне, знаете, этакая жилка демиурга. Рутина мне претит категорически, а вот на креативных должностях чувствую себя как рыба в воде. Жаль, что раньше мне это в голову не приходило, может, и в родном мире устроился бы получше. Работая не по двадцать часов в сутки, а головой. А впрочем, что ни делается, всё к лучшему.

— Отведём тебя домой? — предложил я Таньке.

— А потом ты сюда вернёшься?

— Ну да, надо тут всякое…

— Тогда я останусь.

— А как же учиться, учиться и ещё раз учиться?

— Я сегодня с утра уже училась, училась и ещё раз училась. В четвёртый раз не хочу. Мне, знаешь ли, вообще страшно головой шевелить. Кажется, она такая тяжёлая, что того гляди оторвётся и полетит… Да, тяжёлая, но и лёгкая, такое вот странное ощущение.

— Понимательно. Ну тут да, подышать свежей угольной пылью — должно на пользу пойти. Диль, раздобудешь тачку?

— Да, вот.

— Ты ж моя расторопная. Ну и дерюжку какую-нибудь.

Смысл дерюжки был тот же, что и у матовости стеклянных шаров. Вера моя в человечество — поистине безгранична. Настолько, что поставить посреди города на палке конкретный алмаз я бы поостерёгся. Матовый шар — дело иное.

— Что это вы такое везёте? — спросил сторож на проходной, когда через два часа мы с Танькой шли обратно.

Я толкал перед собой тачку, содержимое которой было закрыто дерюгой, любезно предоставленной Диль.

— Алмазы, — сказал я.

— Шутите, господин… То понимаю. Но вы тряпочку-то поднимите, порядок такой.

Я поднял. Сторож с минуту ошалело глядел на полную алмазов тачку.

Уголь уминался в алмазы примерно в соотношении шесть к одному. То есть, кусок угля превращался в алмаз размером в шесть раз меньше. И всё равно количество алмазов, в которые можно было преобразовать угольный курган, поражало воображение.

— Это как же? — с тоской сказал сторож.

— Знаете, я и сам в некоторой растерянности. Ну, вот как-то так, да. Сложная ситуация, не знаю, что будет дальше с экономикой. Я просто хотел сделать красивое Рождество, а потом понеслось — одно за другое, третье за четвёртое…

— Нельзя ведь…

— Да можно, я договорился, что угольные отходы отдают.

— Разве ж это уголь…

— И да, и нет.

— Всё колдовство ваше, господское. Тьфу!

И сторож, обиженный и раздосадованный, отвернулся. Танька поправила тряпку, и мы вышли за проходную.

— Сколь удивительно складывается жизнь, — рассуждала моя невеста по пути. — Не так давно мы с трудом сводили концы с концами, а теперь… Теперь возим алмазы целыми тележками.

Шли до города и по городу. Встретили тройку весело настроенных предрождественских девушек. Как охарактеризовала их потом востроглазая Танюха, все трое — мещанки, знатностью рода похвастать не могли. Однако их это нисколько не удручало. Они хихикали и стреляли глазками. Разумеется, внимательно изучили взглядами нас и вынесли вердикт. Девушки не особенно старались говорить тихо, проходя мимо.

— Ах, бедняжка, влюбиться в нищего рабочего!

— И он тоже хорош. Толкать грязную тачку в обществе приличной девушки.

— Это у них ненадолго. Скоро она поймёт, что в мире есть куда более достойные кавалеры.

— Вот и я ей говорю: куда ж ты, глупая! Да разве на мне одном свет клином сошёлся? — подхватил я, остановившись. Остановились и девушки. — Спасибо вам огромное, теперь-то хоть со стороны услышит всё это — может, и задумается. Позвольте вас отблагодарить.

Я откинул дерюгу, выбрал три средненьких алмаза и вручил их потерявшим дар речи девушкам.

— Мерри, как говорится, Кристмас, — подмигнул я и, вновь закрыв тележку, покатил её дальше.

В ближайшие месяцы газеты пестрели сообщениями об избитых рабочих и старьёвщиках, которые имели неосторожность ходить по городу с тачками. Мне было грустно читать эти сообщения.

— Саша, уж в этом ты точно не виноват! — успокаивала меня Танюха.

— Знаю… А всё равно тягостно на душе. Всегда печально получать доказательства того, что нельзя осчастливить человечество. Можно только создать нечто более-менее приличное на вверенном тебе участке мироздания и надеяться, что, глядя на тебя, и другие последуют примеру.

— Или пойдут войной, чтобы отобрать твой участок…

— Или так. На этот случай хорошо иметь под подушкой пулемёт.

Пулемётов под подушкой у меня было — мама не горюй. И магия Ананке, и магия мельчайших частиц, и Диль, и даже целая коллекция оружия в кабинете. Так что вторжений я мог не опасаться. Тем не менее, я оторвал клочок от бумаги Ананке и сжёг его, предварительно написав: «Жители Белодолска забыли о тележке, полной алмазов, и людей с тележками больше никто не бил и не грабил».

— Что жжёшь? — спросила Танька, спустившись вечером в гостиную.

Она уже была в пижаме, готовая ко сну, однако ей было странно ложиться в мою постель, когда меня там не было.

— Сердца людей, — зевнул я, шурудя в камине кочергой. — Глаголом. И прочими прилагательными.

— Ого, какая там кипа бумаги. Что это, Саша?

— Да, роман писал.

— Роман? Ого… Я и не знала. Не получился?

— Отчего же? Прекрасно получился.

— Но зачем ты его сжёг?

— От жадности. Написал, прочитал, сжёг. Теперь никто, кроме меня, не сможет сказать, что читал его. Я исключительный.

— Ты такой забавный, Саша… Идём спать.

— Идём, но только спать. Я сегодня что-то совсем… как выжатый лимон.

— Но мы ведь и так только спим. До свадьбы.

— Да, правда. Забыл.

— Ты действительно таким усталым выглядишь.

— Не обращай внимания, утром буду как новенький.

Тем не менее, вверх по лестнице я забирался, опираясь Таньке на плечо. Она его безропотно подставляла. И вопросов больше не задавала. Вернее, задавала, но другие. Сообразно своему скачкообразному взрослению Танька очень чутко научилась распознавать области, в которых собеседник не готов продолжать разговор, и тактично их обходила.

— А когда мы поженимся, я смогу ходить без тапочек?

— Сможешь, конечно. Но недолго.

— Почему?

— Ну, тебе, верно, захочется и какими-то другими вещами заниматься. Не только босиком по дому ходить.

— Я… не очень тебя понимаю.

— Это ничего, после свадьбы — поймёшь.

— Сашка!

— Что?

— Ну, фр!

— И нечего фыркать. Я тебя обо всём с самого начала предупреждал.

— Это же просто ноги.

— Да всё в этом мире — просто. Даже сложное из простого собирается. Что ж теперь поделаешь…

Новый слуга приживался хорошо, обязанности свои исполнял достойно. Его присутствие даже благотворно повлияло на Дармидонта — он начал вставать и активно принимать участие в хлопотах. Подняла старика, само собой, ревность. Оскорблённое самолюбие заставляло его порхать по дому, подобно бабочке.

Мы все, затаив дыхание, ждали конфликтов, но новичок, как оказалось, и вправду прошёл отличную жизненную школу. В отношениях с Дармидонтом он ставил себя в положение ученика и всем сердцем взыскал премудрости. Дармидонт, ожидавший гонористого отпора, терялся и нехотя мудростью делился. Показывал, где что лежит. Рассказывал, кто что и когда ест.

Ульян каждое утро чистил дорожку, ведущую к двери, отряхивал снег с матовых шаров той же метёлочкой, которой уборщица побеждала в доме пыль.

Шары стали привлекать внимание соседей. К Фёдору Игнатьевичу зачастили в гости. Спрашивали, где он достал такие изумительные фонарики. Фёдор Игнатьевич переводил стрелки на меня. Я же за символическую плату обеспечивал желающих. В ночь перед Рождеством практически вся наша улица сияла праздничным образом.

Когда рождественским утром я, зевая, вошёл в столовую и сел на своё обычное место, то обнаружил пустую кофейную чашку. Я взял её, внимательно осмотрел в поисках подвоха. В самой чашке подвоха не было, а под ней, на блюдечке он обнаружился. Бумажка с нарисованной стрелочкой.

Стрелочка указывала в сторону гостиной. Хочешь не хочешь, надо идти. Иначе день никак не начать. А разве можно не начать рождественский день? Ни в коем случае.

В гостиной композиция была двойной и не очень корректной с точки зрения живописи. За внимание зрителя с порога начинали бороться два объекта, и у каждого из них были свои сильные и слабые стороны, что мешало выделиться безоговорочному победителю.

С одной стороны, рояль — штука большая и глобальная, периодически разражающаяся музыкой. С другой — подумаешь, рояль. У всех есть рояль в этом мире.

Конкуренцию роялю составляла ёлка. На неё работало то, что ёлка появлялась в доме нечасто, к тому же она была богато украшена и вечерами даже светилась при помощи наших с Диль авторских алмазов. Против неё работало то, что ёлка — привычный символ новогодних праздников, и если тебе не семь лет, то внимание ей достаётся по остаточному принципу, как бы хитро ни наряжали лесную красавицу.

В общем, если всё подытожить, то, несмотря на глобальность обоих объектов, по прошествии дней складывалось впечатление, что гостиную попросту захламили сверх всякой необходимости.

Но конкретным этим утром взгляд притянул целый лист бумаги, лежащий на полу. На нём тоже была нарисована стрелка, и указывала она в сторону ёлки. Вернее, на то самое место под ёлкой, где стоял свёрток.

Я присел на пол рядом с ним, потыкал пальцем. Обёрточная бумага зашуршала. Поставив чашку рядом, я разорвал упаковку и достал невзрачный металлический кофейник, даже, кажется, бэушный.

— Что ты умеешь? — спросил я у пустого сосуда. — Ты можешь обеспечить меня кофием?

Кофейник пыхнул жаром и потяжелел.

— Ого!

Я наклонил кофейник над чашкой, и та наполнилась чёрной жидкостью. В ноздри скользнул характерный запах. Я поднял чашку, сделал глоток.

— И зачем, спрашивается, мой мир пошёл по пути развития науки и техники? Бессмысленная трата человеческих ресурсов. Слава магии! Волшебству — слава!

На плечи мне опустились две ладошки.

— С Рождеством, Сашка! Я замучилась эту штуку разыскивать. Очень рада, что тебе понравилось.

— Ещё бы не понравилось! Впрочем, позволь и мне не остаться в долгу. Посмотри.

— Куда?

— Сюда, вот, на ветку.

— А что это?

— Не знаю. Требует разбирательства.

Танька сняла с ветки маленький свёрточек, совершенно неприметный, как будто просто кто-то повесил мятую бумажку от нечего делать.

Но в бумажку оказались завёрнуты золотые серёжки с ярко-красными драгоценными камнями.

— Найти в праздники трезвого ювелира тоже было задачей непростой… А камни — чистейшей воды самопал. Прокачанные и модифицированные.

Глаза Таньки сверкнули синхронно с красными алмазами. Она вздрогнула от неожиданности. Посмотрела на меня.

— Вот так вот, да.

— Это… Это же чудо какое-то!

— Магия мельчайших частиц, как она есть.

— Почему ты нас такому не учишь⁈

— Маленькие вы ещё. Не готовы.

Серьги Татьяна испытала этим же вечером, за праздничным ужином. В миниатюре был произведён фурор. Даринка смотрела, открыв рот, и не могла отвести взгляда от светящихся камешков. Впрочем, она точно так же, разинув рот, смотрела и на ёлку, и на матовые шары снаружи. Но на шары всё-таки меньше — они были матовые.

Сама Дарина тоже не осталась без подарков. Ей вручили новое платье. Символические презенты преподнесли её родителям — которые, конечно же, тоже сидели за столом вместе с нами. Старший брат Дарины ожидаемо компанию нам не составил — он где-то зависал со сверстниками, развлекаясь так, как ему было угодно.

Фёдору Игнатьевичу мы с Татьяной также сделали подарок после долгих совещаний. Мы притаранили ему новое кресло в кабинет. Больше всего оно напоминало королевский трон, стоило соответственно, однако для хорошего человека — ничего не жалко. Поэтому Фёдор Игнатьевич выглядел в кои-то веки абсолютно довольным жизнью. Угадали с подарком, чего уж.

— Скажите тост, Александр Николаевич, — попросил он.

Я поднялся, взял бокал с виноградным соком и сказал:

— Что ж. Я не любитель говорить публично, несмотря на мою профессию. Буду краток. Спасибо всем присутствующим за то, что вы украшаете своим существованием этот мир и, в меру своих сил и возможностей, превращаете его в нечто приятное глазу и сердцу. Надеюсь, что и через год мы с вами соберёмся точно так же, и меньше нас не станет… — Тут я задумчиво посмотрел на Таньку и добавил: — Может, даже станет чуть больше, хотя это пока и вряд ли. Но — не важно! Последнее время мы все откровенно отдыхали. Даже работая — отдыхали. Сама жизнь как будто встала на паузу в честь праздников и дала нам возможность немного перевести дух, проветрить головы. Надеюсь, все успели воспользоваться этим преимуществом, потому что скоро начнётся новый раунд. Поздравляю всех с Рождеством и желаю сил справиться со следующим годом! Ура!

Силы нам понадобились. Уже буквально с первого дня, последовавшего за каникулами. Новый раунд принялся закручиваться, набирая обороты.