Господин учитель III. И пришел слон

Глава 60 Ленивые мечты

К началу декабря снега навалило столько, что коммунальные службы работали не покладая рук. Под коммунальными службами я подразумеваю преимущественно отважных дворников с деревянными лопатами и грустных коней, запряжённых в сани. Снег скидывали на сани и увозили куда подальше, но он каждый день возвращался обратно, падая с неба и вызывая мысли о колесе сансары, метемпсихозе и тому подобных вещах.

В районе академии снег был принят как вызов. Преподаватели магии воды устраивали на всех курсах занятия на улице. Чего только ни делали. Заливали каток, растапливали снег, обращали его в пар. Ребята постарше творили снежных и ледяных големов и устраивали между ними поединки, что преподавателями не поощрялось.

Особенно приятно было смотреть на это всё из окна, попивая горячий кофе или чай и радоваться, что я не дворник и не лошадь и даже не студент. Но, впрочем, будь я дворником, тоже радовался бы. Тому, что после трудной работы меня ждёт тёплый угол и ворчливая жена. А может, сам процесс убирания снега доставлял бы мне удовольствие. Убирал бы его и думал о метемпсихозе, но не знал бы такого слова и лишь вздыхал бы от непонятно щемящего чувства в груди.

Но я не был дворником, а был академическим преподавателем, и жизнь моя протекала по своим законам. Я провёл итоговую работу, которую все сдали неплохо. Принял экзамен у Таньки — придраться оказалось не к чему. Общий экзамен должен был состояться в январе, и я решил не лютовать и отпустить студентов с богом, готовиться самостоятельно. На кафедре присутствовал ежедневно и был открыт для консультаций.

Полина Лапшина от меня отстала категорически. Уж не знаю, послужило ли тому причиной заклинание «Кабачок», возвращение к нормальной жизни Барышникова или ещё какие факторы, но из моего поля зрения она исчезла. Даже к моему предмету, очевидно, утратила интерес — так и не посетила ни одного занятия, хотя эссе я ей одобрил.

На семейном совете мы приняли решение вложиться в ремонт. Неделю дома было шумно и неуютно, однако ступеньки лестницы перестали скрипеть, перила — шататься, всё засверкало новым лаком, и вообще сделалось гораздо приятнее жить.

Танька выматывалась чем дальше, тем больше, но хотя бы научилась отдыхать: лежала временами на полу в библиотеке в позе морской звёздочки и смотрела расфокусированным взглядом в потолок.

— Может, ну его? — спросил я однажды, когда она так лежала. — Убьёшься ведь. Давай я просто уволюсь. Мне несложно.

Насчёт «несложно» — это я привирал. В академическом плане Фёдор Игнатьевич на меня буквально молился. Мне было бы трудно предать эти детские глаза, глядящие с такой надеждой.

— Ни в коем случае, — тоном оракула в трансе ответила Танька. — Общество не должно победить нас.

— Общество ставит условие, мы его так или иначе выполняем.

— Уйти — значит, сдаться, а я хочу победить в борьбе. Не вздумай увольняться, я это восприму как удар в спину, Саша!

— Ладно, ладно. Может, хоть помочь чем? А то неудобно, право слово: ты гранит грызёшь, только крошка летит, а я… Я, не поверишь, весь день сегодня пистолеты чистил и перебирал.

— Скучаешь по Вадиму Игоревичу?

— Очень. Очень глубоко он вошёл в моё сердце. Тебе не понять наших чувств. Это настоящая мужская гетеросексуальная любовь.

— Да, я уже поняла, с кем мне тебя придётся делить все годы нашей семейной жизни.

— Золотой ты человек, Татьяна Фёдоровна.

— Ещё бы! А помочь, может, и можешь. Только не совсем ты. Если тебя не затруднит, предоставь мне Диль в свободное пользование?

— Для каких целей?

— Для образовательных. Она ведь любой материал изучает очень быстро. Мы с нею беседовать сможем. Она бы мне проверки устраивала.

— Она ещё может простыми словами объяснять сложные материи.

— Да, это то, что надо!

— Бери, для тебя ничего не жалко. Диль!

— Да, хозяин?

— Поработаешь немного с вот этой звездой?

— Обозначь спектр приказов, которые я должна исполнять.

Обозначили. На всякий случай я напомнил рыжей:

— Не вздумай её кормить! Покормить чужого фамильяра — страшнее, чем покормить магвая после полуночи.

— Саша, фр!

— Я настаиваю.

— Я всё это знаю и без тебя!

— Но со мной же гораздо интереснее, чем без меня!

Приближался Новый год, и появилась соответствующая атмосфера. Хотя, если по факту, то Новый год никто особо не отмечал. Переворачивали календарь, закрывали отчётность, переучивались ближайшие триста шестьдесят пять дней писать другое число в документах, поздравляли друг друга — да. Но отмечали по-настоящему лишь неделю спустя, когда наступало Рождество по православному канону.

— Холодно, господа, до отвратительности, — содрогался у меня на кафедре Леонид в толстенном свитере.

Чтобы остановить путаницу и не смущать ни одно помещение эпитетом «старый», я произвёл революцию и первоначальный кабинет принялся именовать «Кафедрой ММЧ», а второй — «Деканатом». Все охотно приняли перемены, которые звучали логично и интуитивно понятно.

«Господа», к которым обращался Леонид, состояли из меня, Бори Муратова и Стефании, которые, усевшись друг против друга за моим столом, строчили какие-то свои спиритически-менталистские работы, как будто больше устроиться было негде. А ещё в спектр господ входила Анна Савельевна Кунгурцева — она, заняв диван, листала артбук какого-то современного художника-пейзажиста, подолгу задерживаясь на каждой странице.

Что до меня — я просто ходил по кабинету с чашкой чаю.

— Холодно и ёлку тащат, — дополнил Леонид свои наблюдения.

Я подошёл к одному из свободных окон, выглянул наружу и убедился, что действительно, некие личности волочат в академию огромную ёлку, норовя подарить нам праздник.

Стефания, вздохнув, отложила перо, взяла из вазочки печенье и макнула в шоколадный фонтан. Подождала пару секунд, пока шоколад затвердеет, и отправила получившийся продукт в рот.

Фонтан имел заслуженную популярность, каждый визитёр так или иначе с ним взаимодействовал. Лично я зачёрпывал чайной ложкой и получал чистейшее удовольствие.

— В такие холода, — гнул своё Леонид, — хочется сесть на корабль и уплыть далеко-далеко, в тёплые страны.

— Ах, что за чушь! Вы, Леонид, только и говорите о том, чтобы куда-то уплыть, а сами и корабль-то лишь на картинке видели, — лениво отозвалась Кунгурцева.

— И что же из того есмь? У человека должна быть мечта!

— Да что же это за мечта… Просто езжайте, и дело с концом. Стоит ли мечтать о том, что можно исполнить, будь желание, хоть нынче же к вечеру.

— Видите ли, Анна Савельевна, я сейчас некоторым образом стеснён в средствах…

— Так вы о деньгах мечтаете? Вот так и говорите, не тешьте себя иллюзиями, мой дорогой. И поверьте моему опыту. Если сейчас, без денег, вы хотя бы не выбираетесь за город раз в неделю на прогулку, то появись у вас деньги, вы ни копейки из них не потратите на путешествия, а лишь усугубите то существование, которое ведёте, потому что именно его полагаете для себя наиболее удобным.

— Вы, Анна Савельевна, женщина жестокая и, не побоюсь этого слова, безжалостная. Впрочем, откровенная, этого не отнять. Однако что же проку будет, признай я всё, как вы расписали? Не останется у меня мечты, что же останется? Скучный бедный человек с ничем не примечательной жизнью. И влачить мне её, серую, до скончания дней своих…

— Это у вас-то жизнь непримечательная? — вмешался я. — Помилосердствуйте, Леонид! Сколько мы с вами жизней спасли?

— Две.

— А Старцев?

— Старцев и так жил не тужил.

— Господин Старцев в путешествие уехал, — высказался внезапно Борис. — Сразу, как выздоровел.

— Ах, да что вы все меня травите, господа⁈ Это становится невыносимым. Есть у вас чистая ложка, Александр Николаевич? Я жажду шоколада.

— На подставке.

— Благодарю-с.

Угостившись от фонтана по моей проверенной методике, Леонид вздохнул и вдруг устремил на Кунгурцеву исполненный каверзы взгляд.

— А у вас самой-то есть мечта, Анна Савельевна?

— Разумеется, есть. Как бы я жила без мечты?

— И что же сие есмь?

— Сие есмь, как вы выражаетесь, Луна.

— Как, простите?

— Я бы хотела погулять по Луне.

— Как же… К чему?

— Ну, видите ли, Земля наша вся окутана коконом иллюзий, которые создаём все мы, глядя на реальность, и нет от них спасения, нет у меня таких сил, чтобы преодолеть их. А Луна — Луна свободна и людей на ней вовсе нет. Очень бы мне хотелось по ней прогуляться, подышать, так скажем, чистейшим воздухом незамутнённой истины.

— Но это же невозможно!

— Ну разумеется. Мечта и должна быть невозможной, иначе её имеет смысл назвать просто целью и достигать.

— Какая-то, как вы выражаетесь, чушь. Что проку тратить себя на несбыточные фантазии?

— Ах, Леонид, вы унылый материалист, не будемте спорить.

— Да, я материалист и горжусь этим! И вовсе я не унылый. А попросту вы — женщина, и ваш ум настроен на всяческий романтизм.

— Я уверена, у Александра Николаевича тоже есть несбыточная мечта.

— Александр Николаевич, рассудите немедля! Есть у вас подобная ерундовина?

— Вы знаете, была.

— Ну так озвучьте, не томите нас!

— Была у меня мечта жить наполненной смыслом жизнью, не ощущать себя лишь бесполезным винтиком в огромном механизме, о назначении которого могу лишь гадать, а, напротив, ощущать, что поток жизни хлещет непосредственно через меня, что каждое моё действие направлено не на одно лишь презренное выживание, но действительно делает лучше жизнь окружающих меня людей и мою, как следствие.

— Но вы ведь так и живёте!

— Так я и говорю: была мечта.

— Но если сие сбылось, то, по теории госпожи Кунгурцевой, мечтой оно и не было. Речь о несбыточном!

— Было время, когда это казалось несбыточным. Что я могу поделать? Не в моей власти изменить прошлое и заставить себя тогдашнего думать иначе. Хотя… — Я призадумался о границах возможностей магии Ананке. — Впрочем, ладно, это уже слишком глубокие философские темы, не для нынешней ленивой атмосферы.

— Ну а сейчас? — не отставал Леонид. — Сейчас у вас имеется какая-нибудь такая несбыточная фантазия, вроде прогулок по Луне?

— Ну… пожалуй. Только вам не понравится.

— Нет уж, извольте!

— Что ж, извольте. Хочу понять замысел мироздания во всей его сложности и полноте.

— Да я вас умоляю, нет никакого замысла! Случайность, искра, реакция — и вот они, мы. Напридумывавшие себе философий переразвившиеся животные.

— А дух? — вставил Боря.

— Дух! Эманации и не более того. Как будто дух что-то доказывает в плане детерменированности Вселенной. Бред!

— А я в Бога верую, — подключилась вдруг к обсуждению Стефания. — И вообще наша семья очень верующая. Так что мне мечта Александра Николаевича понятна, но не близка, ибо человеку открыто ровно столько, сколько положено, и больше не надо.

— Так на то и мечта, чтобы несбыточная, — улыбнулся я и Стефания улыбнулась мне в ответ.

— Че-пу-ха! — заводился всё сильнее Леонид. — Верующая! Никакая вы не верующая, госпожа Вознесенская. Будь вы верующей — сейчас постились бы, а вы шоколад лопаете.

— Дух силён, — невозмутимо пожала плечами Стефания. — Плоть немощна. — И макнула в фонтан очередную печенюшку.

— С женщинами положительно невозможно разговаривать. У вас, юное создание, полагаю, тоже есть мечта?

— Да. Я хочу купаться в облачках.

— Что-о-о⁈ — Леонид аж подпрыгнул от возмущения. — Да известно ли вам, что такое облака⁈

— Известно. И что с того? Хочу, чтобы они были густые, мягкие, тёплые, чтобы можно было в них нырять и плавать внутри. И никого вокруг на многие километры. Чтобы купаться вовсе без одежды.

Вздрогнул и покраснел Боря, глядя на свою замечтавшуюся подругу. Захлопала в ладоши Анна Савельевна.

— Вас, я полагаю, спрашивать бессмысленно, — буркнул в адрес Бориса Леонид. — У вас сейчас мечта с лица читается не хуже, чем с листа. Рабы! Рабы иллюзий!

— Не обольщайтесь на свой счёт, — сказала Кунгурцева. — Весь ваш матёрый материализм — точно такая же иллюзия, как и всё остальное. И вот она ваша мечта: чтобы весь мир был сугубо материален и понятен, и чтобы никто не думал иначе, дабы не потрясать основы вашей драгоценной иллюзии. Вы как маленький хомячок, представивший себе клетку и мечтающий, чтобы она стала настоящей.

— Вы… Да вы… Да это уже вовсе переходит всякие границы!

В гневе бросив ложечку на стальной поднос, Леонид выскочил из кабинета, будто его кто-то пнул для ускорения. Дверь сразу не закрылась. Её поймал, чтобы частично вдвинуться внутрь, охранник Борис Карлович.

— Здравствуйте, Александр Николаевич. Вам тут письмо пришло.

— Письмо? Очень интересно. Здравствуйте, заходите. Чайку? Шоколад отменный имееся в неограниченных количествах.

— Нет-нет, благодарю, сладкого не почитаю совершенно. Я вот только письмецо вам предоставлю — и откланяюсь. С глубоким почтением-с.

Борис Карлович ушёл, а письмо осталось у меня в руках. Здоровенный конверт из плотной коричневой бумаги, залепленный сургучом и с небрежно выведенным чернилами моим именем в качестве адресата.

А отправителем значилось министерство магических дел.

— Ну вот, принесла нелёгкая, — вздохнул я.

— Что-то плохое? — спросила Стефания.

— Ну, денег вряд ли прислали. Значит, скорее всего, работать придётся. За бесплатно.

— Открывайте, — посоветовала Кунгурцева. — Я думаю, что всё не так уж плохо. В воздухе разлита атмосфера праздника, никто не посмеет её портить.

— Ваши бы слова, да богу в уши…

Атмосфера праздника встретила меня и дома. В гостиной появилась приличных размеров ёлка, наполнившая пространство хвойным запахом. В совокупности с роялем ёлка отвоевала себе практически всю гостиную. Принимать тут сколько-нибудь приличное число гостей, как на танькином дне рождения, например, было уже невозможно.

Над ёлкой трудились двое: Татьяна и Дарина. Первая держала стремянку, а вторая балансировала наверху, пытаясь надеть на ёлкину верхушку звезду.

Я стоял молча, пока всё не получилось, и только когда Дарина спустилась, поздоровался.

— Тебя, наконец, выгнали из дома? — указал я на кресло, в котором лежала выбранная Дариной игрушка.

Это был редкостно невменемого вида клоун с чёрными волосами, улыбкой психопата, вращающимися глазами и болтающимися на шарнирах руками и ногами. У всех, кроме Дарины, при виде этой игрушки возникало навязчивое желание бросить её в огонь. Игрушку, само собой, не Дарину.

— Нет. Мама затеяла уборку, и я боюсь, что она выбросит Бляма.

— Кого⁈

— Куклу так зовут: Блям, — пояснила Таня.

— Почему?

— Дарина, покажи!

Мелкая схватила клоуна, подняла ему руку и отпустила. Рука предсказуемо упала.

— Блям-м-м! — прокомментировала ситуацию Дарина и захохотала.

Мы с Танькой переглянулись. Рыжая, улыбаясь, пожала плечами.

— Отец у себя?

— Да, в кабинете. Случилось что-то?

— Пока не знаю…

Фёдор Игнатьевич долго читал письмо, словно пытаясь достать некий дополнительный смысл из междустрочного пространства. Однако весь смысл был на поверхности и, судя по унылому лицу благодетеля, нас этот смысл не радовал.

— Отвертеться не получится?

— Что вы, как тут отвертишься. Если министерство требует доклад, значит, надо идти и делать.

— Под самый Новый год…

— Ну, что ж такого, что Новый год. Видимо, после Рождества собираются принять некое решение.

— А чего от меня ждут-то? Или это простая формальность?

— Кгхм… Видите ли, про дисциплину эту заговорили в Москве ещё года три назад. Тогда же разошлась неофициальная рекомендация начать её разрабатывать. Тут Лаврентий подвернулся, следом — вы… Полагаю, не вы один такой преподаватель. Хотят каким-либо образом всё это дело стандартизировать. Вас же не затруднит написать доклад?

— Диль, нас не затруднит написать доклад?

— Нет, хозяин.

— Нас не затруднит. Напишем.