Господин учитель III. И пришел слон

Глава 64 Новый слуга

Посленовогодняя неделя выдалась хлопотной. Для Диль. Она ходила по всем подряд домам, стучала в двери, а когда ей открывали, говорила: «Здравствуйте! Вам не нужно почистить дымоход? Я готова сделать это совершенно бесплатно и в любое удобное для вас время». Многие от неожиданности соглашались. Наверное, одинокие мужчины соглашались, потому что подозревали тут некий эвфемизм. Ну, когда симпатичная девушка с фиолетовыми волосами предлагает вычистить дымоход — это примерно как мускулистый красавец в комбинезоне на голое тело предлагает починить водопровод, а сам даже не знает, как правильно держать разводной ключ. Но Диль на полном серьёзе чистила дымоход, собирала всю сажу до капельки в специальный мешочек, говорила «спасибо» и уходила.

Я тоже не терял времени даром. Наведался на тот самый завод, о котором говорила Диль. Всклокоченный красноглазый административный работник в насквозь пропотевшей рубахе — единственный, кого удалось найти из способных принимать решения, — налил два стакана водки, пока я излагал цель своего визита.

— Пыль? — спросил он, подвинув мне стакан.

— Пыль, — согласился я и отодвинул стакан.

— Бесплатно?

— Бесплатно.

— Значит, вам нужна пыль… Что ж, всё это будет небесплатно, увы, небесплатно.

Он опрокинул стакан в недра свои, болезненно сморщился и закусил, отломив кусочек алоэ с подоконника. — Вся наша жизнь — пыль. А жизнь, знаете ли, бесценна.

— И вправду. Пойду я тогда…

— Как⁈ Погодите.

— Да я покупать не планировал, чего ж зря время терять. Думал, помогу хорошим людям, но раз не надо — так не надо…

— Я ведь шутил. Вы изволили разговаривать с человеком до того, как он принял утреннюю чашку… Утреннюю чашку. Разве можно всерьёз относиться к словам такого человека! Забирайте пыль. Вам много надо?

— А у вас много есть?

— Ну, вот. Для начала. Хотите — забирайте хоть всё. Мы тут скоро подохнем все к чёртовой матери из-за беды этой.

— Господи Боже, — сказал я, глядя широко раскрытыми глазами на предъявленный мне кошмар. — Вы что тут делаете? Сатану призываете?

— Никак нет, стекольный завод у нас, стёкла делаем. А сюда, вот, отходы сбрасывали. А оно, ишь, горит, собака такая, и не гасится никак. Вонька аж до территории идёт.

Передо мной возвышался холм нездорового красного цвета. Он пыхал жаром и обильно дымил к небесам, будто сигнализируя им о творящемся на земле непотребстве.

— Ну, это… — Я почесал в затылке. — Давайте начнём с малого. Запишите мой адрес, и впредь все отходы такого рода — туда.

— Да как скажете. Организуем с нашим удовольствием.

— А насчёт этого адского кургана — даже не знаю, как к нему и подступиться-то… Здесь сидеть, колдовать, разве что…

— А вы, простите, из магов будете?

— Балуюсь немного.

— Ох как. А я при вас в таком неподобающем виде.

— Да ладно. Так, говорите, стекольный завод у вас?

— Так точно-с.

— И чего умеете?

— Всё умеем!

— И шары умеете?

— И шары!

— А матовые шары?

— Не без крепкого словца на производстве, сами понимаете, опять же, стекло — такая паскудная материя…

— Нет, вы не поняли, нужно матировать стекло.

— Это у нас Митрич. Тот и стекло, и стеклодувную трубку, и печи, и меха, и товарищей по цеху матирует… Каждый месяц ему не выдерживают — рожу полируют. А он два дня отлежится, потом приходит весь в синяках — и по-новой. А талантлив — аж заслушаетесь. Думали даже в Москву его свезти, пластинку записать. Оно ж, на покой уйдёшь — не хватать будет. А тут как музыка. Предложили — а он и Москву ту отматировал и даже саму идею граммзаписи…

— Ладно, сведите меня с Митричем.

Митрич не подкачал. Крепкий суровый мужик лет сорока, но обожжённое, обветренное обитое многими кулаками лицо делало его визуально старше. Он стоял в цеху, среди жарко пылающих печей, широко расставив ноги, как опытный моряк во время качки, пыхтел мятой папиросой и говорил. Вопрос был прост: можно ли сделать матовый шар. В ответ прозвучала целая речь. И впрямь — заслушаешься. Мелькнуло там одно важное для меня слово из двух букв, первая — «д», последняя «а».

— Отлично, — сказал я. — Значит, будет заказ. Чувствую, сработаемся.

Фёдор Игнатьевич с грустью и тоскою смотрел на то, как его бывший каретный сарай из дровяного превращается в угольный. Ну не любит человек перемен, что поделаешь.

— Недоумеваю, Александр Николаевич, над вашей природой. То вы месяц можете едва ли не без движения просидеть, а то за неделю чуть ли не собственный завод открыть норовите…

— Просто у меня чередуются маниакальные и депрессивные фазы. Наверное. Так-то я не специалист, а у вас хороших мозгоправов… Да чего там говорить, самый хороший мозгоправ на текущий момент — это я и есть.

— Лишь бы худого не вышло…

— Как по мне, лишь бы хорошее получилось.

На самом деле не было у меня никаких фаз, просто подсознательно испытывал чувство вины перед Танькой, которая и каникулы проводила, обложившись горой учебников. Такая неукротимая страсть даже немного пугала.

С одной стороны, было понятно, что свадьба для рыжей — шок и стресс, хочет, но боится, а потому, с одной стороны, торопится поскорее сдать экзамены экстерном, а с другой, не позволяет мне совсем уж ускорить процесс и уволиться. Каждый человек должен пройти свой путь, и ни к чему на этом пути стоять. Но из солидарности мне тоже хотелось сделать что-нибудь этакое.

Конечно, пришлось немного смирить амбиции. Праздничную иллюминацию по всему городу сделать к Рождеству — это что-то из области совсем уж неадекватного фэнтези. Поэтому я решил, как всегда, начать с себя. Украсить как следует дом, чтобы впоследствии экстраполировать блага на весь город, страну, а дальше — как получится. Главное, чтобы после того как покончим с домом, остальным уже занимались другие люди. Более умные и компетентные. А я в сторонке постою. Посижу, вернее. Лучше вообще полежу — с книжечкой какой-нибудь, не являющейся произведением искусства, а являющейся буквосодержащим продуктом.

Тем временем Фёдор Игнатьевич подал в газету объявление о найме. «Нужен мне работник: повар, конюх, плотник» — и далее по тексту.

Потянулись люди. Каждый раз, заходя в гостиную, я видел очередную испитую рожу, мечтающую заработать к праздникам. Фёдору Игнатьевичу никто не нравился, оно и понятно.

— Проще алмаз найти, чем хорошего слугу! — сетовал он, спровадив очередного соискателя, который, ко всему прочему, окатил мелькнувшую в дверях Татьяну похотливым взглядом.

— Действительно, — проворчал я, доставая завалившийся за сиденье кресла алмаз. — Может, не с того конца зашли? Объявление — это ж уже крайняя мера. По знакомым не спрашивали?

— Ещё бы не спрашивать. Спрашивал! Ни у кого нет кандидатов.

— А к Серебряковым обращались?

— Помилосердствуйте. После всех этих событий мне обращаться к Серебряковым — как-то совсем уж неудобно. Достаточно уже одного того удовольствия, что вы с Вадимом Игоревичем не перестреляли друг друга.

— Ладно, сам съезжу.

— Александр Николаевич!

— Ну что? Госпожа Серебрякова там вообще одна, в праздники, сын уехал — тоже, конечно, молодец, блин. Подумаешь, в шахматы продулся. В общем, женщина явно обрадуется, если кто-то приедет к ней в гости, откушает чаю с пряниками, выпросит слугу. Тань, поедешь?

— Поеду, а куда?

— К Серебряковой.

— Ох… Я даже не представляю, что мне стоит надеть.

— Да уж надень что-нибудь, не май месяц.

— Фр!

— Давай, десять минут на сборы. Фёдор Игнатьевич, мне тут должны шары привезти — вы получите, пожалуйста, и рассчитайтесь. И не пугайтесь: шары эти — матовые. Вы их где-нибудь тут поставьте, в гостиной. Я вечером всё устрою.

— Вот, полюбуйтесь, открытку прислал, — ворчала матушка Серебрякова, показывая нам почтовый прямоугольничек, на котором неизвестный художник акварелью талантливо изобразил некий город. — С Рождеством поздравляет. У меня этих открыток — целый альбом. Вадик праздников, по правде сказать, не любит, хоть и не говорит об этом — постоянно уехать норовит.

— Отчего же так? — спросила Татьяна, аккуратно, одними кончиками пальцев держа чашку с чаем.

— Ах, печальная история, печальное воспоминание… Отец его покинул нас в канун дня рождения Вадика. Иногда мне кажется, будто он думает, что, шатаясь по миру во все праздники, продлит мои дни вечно. Дети… Дети всегда остаются детьми, никто не взрослеет. Продолжают играть в свои игры, лишь повышая ставки, бросая на кон чужие судьбы, чужие жизни… Да, прошу простить, у меня в праздники тоже настроение не поднимается. Но вы, кажется, по делу?

— Истинно, — согласился я. — У нас, знаете ли, проблема нарисовалась: нужен слуга. Хороший — ну, вы понимаете — с родословной. Чтобы всерьёз и надолго.

— Хм. Понимаю. Как интересно совпало… На днях моя кухарка, та, что печёт знаменитые свои пряники, интересовалась, не найдётся ли места для её внука.

— А сколько внуку лет?

— Тридцать восемь. До недавних пор служил у Назимова, но тот его выгнал. Надя — это кухарка — говорит, что безо всякой причины. Охотно верю, Феликс Архипович — тот ещё самодур и под горячую руку горазд совершать нелепейшие поступки, за которые потом держится и уверяет, что так всё и планировалось. Что я могу сказать? Юноша крепкий, здоровый, трудолюбием не обижен. Не слишком сообразителен, однако дело знает и место своё понимает. Женат, что немаловажно. Единственное, конечно, у него будут определённые запросы по жалованью.

Я задумался. Вспомнил каменную рожу слуги, который открывал мне дверь во время визита к Феликсу Архиповичу.

— Ручаетесь, стало быть?

— Да, вполне могу поручиться. Уж, знаете ли, если человек почитай пятнадцать лет выдержал в доме Назимова, где такое творится… Впрочем, распространять слухи — не мой конёк.

— Как же зовут мальчонку?

— Ульян Фабианович я. Зимин. По найму осведомиться пришёл.

— Да-да, мы вас ждали. Я Александр Николаевич. Соровский. Подайте мне, пожалуйста, вон тот шар.

— Который?

— Матовый.

— Да они все…

— Уж какие есть.

— Прошу вас.

— Благодарю.

— Дозвольте вопрос задать?

— Вопросы у нас пока бесплатные, отчего бы не задать.

— Это у вас на палке — алмаз?

— Для простоты будем считать, что да. А для сохранности накроем его матовым шаром. Ну вот, держится. Прямо так бы и погордился собой, да нельзя мне — скромный до невозможности. Давайте-ка остальные установим.

— Как прикажете. Тут ломиком поработать надо. Я, с вашего позволения…

— Дерзайте. Ломик в полнейшем вашем распоряжении. Так за что вас прогнал Феликс Архипович?

— Вы знаете, Александр Николаевич, я вам как на духу: ни за что. После того как та полтергейстина дом порушила, вызверился он совершенно. Будь по-хорошему расстались — я молчал бы. А он меня выставил безо всяких рекомендаций, и это после того как я половину жизни в его доме, верой и правдой…

— Да я понимаю, что за красивые глаза пятнадцать лет жалованье платить не станут.

— Вот и остался. Под сорок лет, супруга считай что нерабочая, двое детей в гимназиях, в долгах как в шелках — и без работы.

— Понимательно. Да бросайте вы долбить, дело неблагодарное.

— Ого! Как же это вы так?

— Магия воздуха, всего лишь. Ну вот, уплотним… Плафон, пожалуйста. Ага, ну вот. Значит, человек вы семейный. Далеко живёте?

— Порядочно. За рекой.

— Н-да, не наездишься. Вариант переезда поближе рассматриваете?

— Отчего ж не рассмотреть. Тут, конечно, аренда выше. За рекой-то, среди заводов… Понятное дело.

— Это ничего, вопрос решаемый. Столбик, прошу вас. Во-о-от, уже почти совсем красиво.

— А что это всё такое будет, Александр Николаевич? На вид словно фонари, но как будто светиться нечему.

— Мы живём в магическом мире, Ульян Фабианович. Не нужно быть столь скептически настроенным.

— Зовите уж просто Ульяном, да на ты. Неудобно как-то. А я уж к вам — как полагается.

— Как скажешь, Ульян. Первейший долг работадателя — обеспечить работнику условия для комфортного вхождения в новую должность. Подай шар. Ф-ф-фух, зараза, повалил, ни в зад ни вперёд. Зачем ты мне под плафоном нужен? Ф-ф-фу! Ай, да что я дурю-то сам. Помогай, магия воздуха! Ну вот, другое дело. Снег — штука красивая, но иногда мешается. Значит, смотри, Ульян. Дом — вот, перед тобой. Что твоя задача? Следить за приходящими слугами. Следить, чтобы постельное бельё менялось, чтобы завтрак-обед-ужин вовремя, чтобы с уборкой всё хорошо было.

— Да дело-то известное, понятное. Сам кого хотите обучу.

— Дорожку почистить по зиме, вот как сейчас. Снег с шаров матовых обмахнуть.

— Само собой.

— Ещё у нас Дармидонт есть. Человек пожилой, заслуженный. С ним надо будет как-то дружиться. Дармидонт не обсуждается, его в доме наличие является умолчательным. Он будет передавать тебе свой бесценный опыт. Опыт этот необходимо впитывать, но осмысливать. Прошу понять: с Дармидонтом расставаться никто не готов. В случае непримиримого конфликта выбор будет сделан в его пользу. Не ищи тут логики и здравого смысла, Ульян, просто так вот оно всё работает. Основная трудность в том, что придётся как-то вот так, между струйками…

— Не извольте беспокоиться. Уж я за пятнадцать лет между этими струйками… Оно знаете, когда хозяйская дочка за неделю по пять ухажёров тайком от папеньки домой приводит…

— Вижу человека бывалого. Думаю, хорошо всё будет. Но с Дармидонтом всё же прошу — осторожнее.

— Да понимаю, Александр Николаевич. У самого отец только год назад богу душу отдал, ох и натерпелись с ним… Лежачий уж был, но характер — не приведи Господь.

— Соболезную, насчёт отца.

— Чего уж. Своё пожил, грех жаловаться. Под конец только ноги подвели…

— Ну, давай, Ульян, попытаемся поднять всем нам настроение. Отойдём вот сюда, ради лучшего обзора. Уже и темнеет как раз. Ну, трах-тибидох, что ли!

Я хлопнул в ладоши, и все матовые шары, расставленные перед домом на столбиках, одновременно засияли.

— Вот так да! — вытаращил глаза Ульян. — А как же вы это⁈

Шары горели разными цветами. Более того, каждый ещё постепенно менял цвет, создавая эффект волны. Это мы с Диль в порыве вдохновения экспериментировали.

— Ух ты-ы-ы-ы! — выскочила на крыльцо Даринка.

Пальтишко на неё набросить успели, застегнуть уже не далась — прибежала смотреть чудо. Следом за ней в запахнутой, тоже не застёгнутой шубке вышла Татьяна.

— Ну, вот! — Я с чувством глубокого морального удовлетворения отряхнул руки. — Дом Соровских к встрече Рождества готов.

— Что ж соседи-то скажут? — посетовал Фёдор Игнатьевич, показавшись на крыльце.

— Известно, что: «Где взять такое же?» К слову, Фёдор Игнатьевич, я тут между делом собеседование провёл — вот, прошу любить и жаловать, Ульян Фабианович, можно просто Ульян. Человек серьёзный, трудолюбивый, понимающий. Прошу с ним согласовать всякие нюансы вроде размера жалованья и графика работы. На его стороне — ручательство госпожи Серебряковой, чего-нибудь да стоит, не находите?

Даринка окинула взглядом монументальную фигуру Ульяна и со всей детской непосредственностью сказала: «Ого!»

Шевельнулась занавеска на окне гостиной, и я увидел лицо Дармидонта. Мне показалось, что лицо это смотрело недобрым образом. Наверное, просто показалось. Ведь Дармидонт не мог слышать нашего разговора, а на светящиеся шарики злиться — зачем? Они ведь красивые.