Господин учитель III. И пришел слон

Глава 58 Страшная месть

Снизу доносились звуки рояля. Сначала — бодрые и гармоничные, а потом — как будто бы толпа пьяных хромых пыталась разобраться, куда им всем надо, при этом то и дело сталкиваясь и всей гурьбой с матюгами падая на пол. Это Танька учила музыке Дарину.

Я закрыл дверь библиотеки, хоть немного отсекая звуки, и посмотрел на замершую по стойке смирно Диль.

— Формулирую задачу. Есть Феликс Архипович, который позволил себе против меня зловещий выпад. Выпад этот нельзя оставлять безнаказанным, за ним последуют ещё. Ответ должен быть быстрым, жёстким, не вызывать сомнений, откуда прилетел, и при этом с таким нельзя должно быть пойти в суд. Мысли, идеи, предложения?

Диль думала не дольше секунды, однако думала — я успел заметить на её лице тень мыслительной деятельности.

— Я могу оторвать ему голову, предварительно сказав, кто я и от кого. А потом заставить эту голову сожрать Лаврентия. После чего убить его тоже.

— Нет, Диль. Мы не убиваем.

— Ох…

— Не тот жанр.

— Да-да, я понимаю. Прости.

— Ты не виновата. Ты ведь дух, не скованный человеческой моралью. Это я должен обуздывать твои порывы, так что всё нормально. Мы прекрасная команда.

— Ты правда так считаешь?

— Ну конечно. Скажи мне такую вещь. Если с помощью магии Ананке я могу менять реальность, менять будущее — могу ли я с помощью означенной магии это будущее предсказывать?

— Да, конечно. Этот навык развивается отдельно и требует, согласно учебнику, что-то около года регулярных занятий…

— Но?

— Но у тебя есть я, — улыбнулась Диль. — Ни одно учебное пособие не учитывает наличия у заклинателя фамильяра четвёртого ранга.

— И каковы прогнозы?

— Я думаю, результаты будут уже через месяц. Но есть и более быстрый способ получить ответы насчёт будущего. Кстати говоря, этот способ можно использовать для того, чтобы хоть как-то прогнозировать откаты по применению магии.

— А чего ж ты раньше молчала?

— Не сообразила.

— Ты ведь вызубрила весь учебник.

— Этого не было в учебнике. Пока вы прибирались в академической библиотеке, я пролистала несколько книг по амулетам, и новые знания соединились со старыми. Я знаю, как можно изготовить логический амулет прогностического толка.

— Чего?

— Первым делом нужно определиться с формой.

С формой мы определились на следующий день. Даринка осталась у нас ночевать, и утром мы с ней отправились по магазинам игрушек. Танька с нами не пошла, отправилась на занятия, штурмовать твердыни и обескураживать преподавателей своим неистовым рвением.

Даринка радостно скакала рядом со мной, напевая без слов выученные мелодии со вчерашнего урока. А я думал, что как-то всё из рук вон странно сложилось.

Когда Даринка только уехала, мы с Татьяной замерли на краю бездны. Качались, не зная, рухнуть ли в неё или же пока ещё задержаться. Суть заключалась в том, что с отбытием Дарины формальной причины Татьяне ночевать в моей комнате больше не существовало. Мы могли разойтись, как в море корабли.

Но — не разошлись. Это как-то не обсуждалось, не согласовывалось, просто после ужина и нескольких часов в библиотеке мы зашли в мою комнату и легли, как обычно, испытывая напряжённым молчанием сложившуюся ситуацию на прочность. Ситуация оказалась прочна. Через пару дней я заговорил о том, чтобы купить кровать побольше. Танька возразила, что комната довольно мала, и было бы нехудо сломать стенку, чтобы объединить две в одну. Тогда и кровать можно большую. А проще — две вместе сдвинуть. Я заметил, что стена эта — несущая, и, раз пошла такая пьянка, лучше прикупить новый дом. Тут мы сообразили, что уже слишком глубоко планируем совместную жизнь и волевым усилием заставили себя оттормозиться.

А когда Даринка, приехав на побывку, осталась ночевать, то затребовала Таньку к себе. Соскучилась. К тому же, рыжая ей книжки перед сном читала. Интересные, буквосодержащие, не являющиеся литературой. Мама тоже пыталась читать, но витиеватый слог местной литературы погружал Дарину в сон моментально. Сон же, как известно, для усталых взрослых людей, а Даринка была отчаянной, ей хотелось в дикие джунгли, да поскорей.

Мне же одному было уже как-то непривычно и неуютно. Лежал и думал без сна про всякое. В частности, как так загадочно сложилось, что вот это рыжее чудо сделалось моей невестой. Уж чего никогда бы не смог предположить — так это подобного исхода.

Ну и про месть, конечно, тоже думал. Планы составлял, зловещие и жестокие. Представлял дом Феликса Архиповича, закиданный гнилыми помидорами. Ежели собрать всех преданных мне студентов…

Впрочем, лучше бы поосторожнее. Спиритуалисты, вон, вроде тоже тельняшки на груди рвали от преданности. Однако кто-то же проболтался декану. Который и стуканул Жидкому. В том, что стуканул именно декан спиритуалистического факультета, сомнений у меня не было. Этого персонажа я тоже имел в виду на предмет жестокой мести. Но где же набрать столько гнилых помидоров… Пожалуй, надо купить несколько ящиков свежих и подождать. Сколько же будет помидоров? Один помидор, два помидора… На втором десятке помидоров я уснул.

— Ух ты-ы-ы-ы! — Это мы добрались до магазина игрушек, и Даринка схватила качающуюся коняшку с локоть размером.

— Приучайся мыслить в духе минимализма, — сказал я.

— А?

— Бэ. Человек не может иметь больше вещей, чем его душа. Приобретая что-то, ты привязываешь к этому кусочек души. Поэтому тот, у кого есть много вещей, часто ощущает душевную пустоту — всё раздал и обнищал. Ну или никак насытиться не может, покупает ещё и ещё, потому что не вкладывает душу в имеющееся. Счастлив тот, кто умеет из множества выбрать исключительное и единственное, то, что будет приносить радость. Счастлив тот, кто способен не распыляться, но концентрироваться.

Даринка внимательно слушала, кудрявый продавец в нарукавниках, как у конторского служащего, тоже. И он изрёк в конце:

— Ваши рассуждения, господин, враждебны торговле!

— Верно, — кивнул я. — Но в любом деле важно определиться, чьи интересы мы блюдём: общества или личности. Моё глубокое убеждение: здоровое общество возможно построить только из здоровых личностей. А посему первейшее внимание следует обращать на личность.

Здесь продавцу не нашлось, что ответить. А Даринка сделала какие-то выводы из услышанного, поставила коняшку на место и отправилась дальше, внимательно обозревая содержимое лавки. Я составил ей компанию, только двигался в другую сторону, чтобы не стоять над душой.

Что именно ищу, я не мог сказать. Представлял что-то вроде шара с окошечком, в котором после тряски выскакивают ответы, как в кино. Однако сильно сомневался, что в этом мире найду нечто подобное. Здесь игрушки были сплошь какие-то простенькие, примитивные, не очень использующие даже механические возможности.

Наверное, это было в чём-то правильно. Детям ведь нужно развиваться, включать воображение на всю катушку. А чем сложнее и функциональнее игрушки, тем меньше требуется воображения, чтобы их оживлять. Самая совершенная игрушка — смартфон — вообще ничего не требует. Сиди и тупи в неё, пуская слюни. Можно дальше и не развиваться вовсе, ибо зачем — кругом все взрослые ровно тем самым и занимаются.

Я посмотрел на колоду карт, на грубо сработанные и несуразно большие игральные кости. Близко, да не то, совсем не то…

И вдруг увидел неприметный деревянный предмет о четырёх гранях.

— Что это такое и куда вставляется? — спросил я, взяв предмет и продемонстрировав его продавцу.

— Ах, это… Это торрель, немецкая забава, разновидность нашего кубаря.

— Волчок, что ли?

— Волчок, юла… Но басурмане, извольте видеть, намалевали на нём буквы. Используют для игр со ставками. Ставите, например, деньги, раскручиваете и наблюдаете, какой гранью к верху упадёт. N — это ничего, nihile. G — ganz — всё. H — это halb, половина, то есть. Ну а когда выпадает S — это значит, stell, то есть, нужно ещё пускающему ставку повысить и ход передать.

— Да это же то, что нужно! — воскликнул я. — Забираю. День уже прожит не зря.

— Я тоже выбрала! — подала голос Дарина.

Я повернулся к ней, вздрогнул и перекрестился.

— Ну что ж, вот мы и здесь. Снова, — сказал я, глядя в глубину эзотерического отверстия.

— Я надеюсь, до весны мы сюда не вернёмся, — сказала Диль, подпустив в голос извиняющиеся нотки. — Не считая очередного визита.

— А весной, думаешь, надо?

— Ты уже очень много бумаги извёл, боюсь, к весне она вся закончится.

— Тоже верно.

— Что ты пишешь на ней каждый вечер, хозяин?

— Оперу пишу.

— Оперу?

— Ну да. Про себя, про тебя. Про Таньку и Фёдора Игнатьевича. Про Вадима Игоревича и Анну Савельевну. Про всех, в общем.

— Ясно, — соврала Диль. — Начнём?

— Ну не просто же так мы сюда пришли. Начнём…

Я достал из одного кармана торрель, из другого — бумажку с записанным заклинанием. Зажёг над головой огонёк и начал читать.

Заклинание несколько отличалось от того, что я читал для подготовки бумаги, Диль составила его синтетическим путём, но заверяла, что не сработать оно не может. И действительно, дочитав последние слова, я ощутил, как в иностранный волчок изливается сила. По-настоящему много.

Сначала сверкнул и погас браслет-накопитель, потом охнула и качнулась Диль и, наконец, сам я испытал невероятное энергетическое опустошение. Но выжил. Выронил торрель в яму, он там сверкнул загадочным образом и погас.

— Что-то да получилось, — пробормотал я. — Однако закапывать придётся вручную. Я — всё.

— Я тоже всё. Даже невидимкой стать не выйдет…

— Это, получается, мы с тобой как есть будем домой возвращаться?

— Получается… Мне поужинать нужно будет. Обильно. Если хочешь, я могу поймать какую-нибудь дичь в лесу, и ты меня покормишь. Мне, право, всё равно, я и сырое съем.

— Мера человечности в человеке — отношение к тому, что человечности не требует, ибо только здесь, как в зеркале, и отображается истинный облик человека.

— Если нас вместе увидят, могут пойти всяческие сплетни, совершенно тебе не нужные.

— Танька знает, что к чему, а остальные меня ни в коем случае не беспокоят. Да и вообще, разве аристократу не полагается любовница по определению?

— Н-не уверена…

— Вот и я тоже не уверен. Поэтому вместо любовницы у меня ты, Диль. Давай закапывать, что тут ещё сделаешь…

Закапывал я сам. Диль потом только лопату спрятала на верхушке сосны. Чтобы с лопатой не таскаться туда-сюда, мы так придумали. И пошли обратно. Выбрались из лесу, пошли, петляя по улицам, к дому.

Неподалёку от клуба навстречу попался яростно ругающийся Вадим Игоревич.

— О! Александр Николаевич! Какая встреча!

— И вправду неожиданно, Вадим Игоревич. Знакомьтесь, Дилемма Эдуардовна, моя помощница по академической части, близкая подруга Татьяны.

— Очень приятно.

— И мне приятно, Вадим Игоревич. Я много о вас слышала.

— Ваше лицо мне кажется смутно знакомым. Мы не могли раньше видеться?

Виделись они ровно один раз. Диль подавала Серебрякову стакан воды, когда он пребывал в полубессознательном состоянии.

— Я не помню. Возможно, это была мимолётная встреча при обстоятельствах, не предполагающих общения.

— Как вы хорошо сказали. Эх, чёрт…

— Что вы всё ругаетесь? — спросил я.

— Досадую на себя! Проигрался в пух и прах. Нет чтобы остановиться вовремя, когда уже чувствую, что не мой день! Но ведь нет же, проклятый азарт. Три раза подряд, три раза, когда уже думал, что победа в кармане, что бояться нечего, но — раз! — и ладью под вилку. Или ферзя. Этот конь… Верите ли, Александр Николаевич, испытываю желание по возвращении домой всю конюшню на колбасу пустить. Подлая фигура, гнусная!

— В клубе турнир, что ли?

— Ну натурально! Этот, прости-господи, Яков Олифантьевич первый приз взял. А я и банк проиграл, разумеется, и ещё ставки на каждую партию. Эх, мельчает при осёдлой жизни душа, мельчает! Истощается! Обмещанивается даже, я бы сказал. Простор требуется человеческому духу, вызов, приключения! Вот покончим с Барышниковым — и сей же час уеду, чем хотите клянусь. Кстати насчёт Барышникова, выхлопотал я разрешение, можем приступать. Спиритуалист потребуется.

— А я-то сам вообще нужен вам?

— Вообще, нужны. И Анна Савельевна тоже очень нужна, и Леонид, и Бориса обязательно подключим. Слишком уж долго дух пребывает в теле, серьёзные изменения произошли. Чтобы их всех отменить, одного лишь ментального воздействия маловато.

— Иными словами, опять предстоит трудная и кропотливая работа, как со Старцевым…

— Да, примерно как со Старцевым, даже точь-в-точь. Полагаю, только другие области мозга могут быть депрессированы, а в остальном…

— Вот у меня ещё вопрос какой к вам, Вадим Игоревич. А как вы намереваетесь поступить с изгнанным духом?

— Рассеять его, упокоить, в конце-то концов. Что с ним ещё сделаешь, для чего он нужен?

— Правда, безусловно, ваша, однако… Вы ведь мне друг, Вадим Игоревич?

— Разумеется, что за сомнения!

— И, если что, вы поможете мне спрятать труп, не задавая вопросов?

— О Господи… Дайте подумать. Я полагаю, следует вывезти за город, скажу Анисию, чтобы запряг этих трижды проклятых коней, покуда живы.

— Я в вас не сомневался ни секунды. Но трупа у меня пока нет, оставим задел на будущее. А сейчас есть совершенно другой расчёт…

Описывать работу над Барышниковым во всех подробностях означало бы тратить бумагу и время уважаемого читателя без всякой на то нужды. Собрались в палате, пациент был пристёгнут, буйствовал и выражался по-французски непотребным образом. Привычным манером отфотографировали его мозг. Потом у Анны Савельевны при помощи Диль провели анализ и нашли угнетённые области. На следующий день вернулись в палату и изгнали духа, заодно поправив господину Барышникову мозг и менталку. Вот и всё.

Полина Лапшина, которая томилась в коридоре, была немедля допущена в палату, где полноценно обняла бледного и дрожащего, но уверенно стоящего на пути выздоровления несчастного студента Демьяна Барышникова. И были слёзы, и были поцелуи, и все мы, не имеющие к этой сцене прямого отношения, потихонечку удалились праздновать победу.

За прошедшее время я напечатал себе небольшой тиражик визитных карточек без адреса. Адрес у меня всё равно пока в подвешенном состоянии находится, того гляди перееду. А написано было просто: «Александр Николаевич Соровский. Преподаватель магии мельчайших частиц». Про декана я тоже не упоминал, ибо надеялся от этой должности вскоре освободиться.

Одну из этих карточек я в пятнадцать минут восьмого оставил на столе Феликса Архиповича в его домашнем кабинете, где он меня принял, как и обещал. Мы мило поболтали, я сказал, что, в целом, готов всех предать и высморкаться в знамя. Договорились, что завтра я заявлюсь в канцелярию побережной академии для оформления. Я отказался от ужина, откланялся и ушёл. На следующий день, разумеется, ни в какую академию, кроме своей собственной, не явился. В обед, сидя у себя в кабинете, с удовольствием слушал, как Танька читает мне вслух свежую газету.

— «…вылетели стёкла во всех окнах, после чего сам владелец, господин Назимов, выскочил на улицу, имея на голове собственное исподнее, издавал дикие вопли, носился, не разбирая дороги, и остановился, лишь врезавшись таким манером в столб. Вследствие утраты сознания уважаемый ректор обрушился на землю, где и обитал до прибытия кареты скорой помощи. По непроверенным данным в доме бушует сильнейший полтергейст».

— Какой ужас! — Танька опустила газету и посмотрела на меня. — Это совершенно очевидно перебор.

— Думаешь? — усмехнулся я. — Слышала бы ты, что предлагала Диль…

— Мне кажется, что наказание несопоставимо с преступлением.

— А мне так не кажется. Из-за этого человека, назовём его так, я видел грудь Полины Лапшиной. Представляешь себе, как сильно я психологически травмирован? Я ведь ещё даже твоей груди толком не видел. Это неправильно. Когда я её увижу, поневоле буду сравнивать, и этот волшебный момент окажется безобразно испорченным, осквернённым…

— Саша, фр!

— Может, конечно, и фр, однако…

— Погоди… Что значит, толком не видел⁈