Господин учитель III. И пришел слон

Глава 67 О том, как полезны своевременные жалобы

Впервые за свою долгую, полную лишений жизнь я присутствовал на педсовете. В актовом зале академии собрались плюс-минус все учителя и даже лаборанты. Я нашёл Леонида, поздоровался, сел рядом с ним. Как раз в этот момент стоящий за кафедрой Фёдор Игнатьевич начал покашливать, привлекая к себе внимание. Бывают такие люди, которые без внимания хиреют. Вот и Фёдор Игнатьевич, видимо, начал хиреть.

— Дамы и господа! — провозгласил он. — Я пригласил вас сюда для того, чтобы вкратце обрисовать ситуацию, в которой мы все благодаря некоторым из вас оказались.

Все, разумеется, начали тихо шуметь и переглядываться. Фёдор Игнатьевич повысил голос при помощи магии воздуха и легко перекрыл нарождающийся ропот.

— На меня поступили жалобы в министерство образования. Не буду говорить, кто за этими жалобами стоит, хотя мне это прекрасно известно.

Фёдор Игнатьевич посмотрел на сереброволосого джентльмена в сером костюме, который сидел двумя рядами ниже меня и являлся деканом спиритуалистического факультета. Джентльмен занервничал, принялся озираться.

— Первая жалоба носила чисто организационный характер и касалась того, что минул уже целый семестр, а я так и не выбрал никого на место своего заместителя. Из-за чего якобы учебный и воспитательный процесс в академии идёт не так хорошо, как хотелось бы жалобщику. В министерстве внимательно изучили наши показатели и пришли к выводу, что по сравнению с конкурирующей академией, что на Побережной, мы по программе ушли далеко вперёд. Несмотря на откровенный саботаж, устроенный некоторыми лицами. Которых мы, в приступе невероятного гуманизма, взяли обратно. Кого-то даже на прежнюю должность, с сохранением жалованья и безо всяких штрафных санкций. Тоже не стану показывать пальцем, это было бы недостойно. Итак, отсутствие человека на обязательной должности мне поставили на вид и попросили в течение месяца эту проблему решить. Месяца мне не потребовалось, решение принято уже сегодня. Анна Савельевна Кунгурцева, с завтрашнего дня, если у вас нет возражений, можете приступать к исполнению обязанностей.

Спиритический декан привстал было, замер в промежуточном состоянии человека, который забыл, встаёт он или садится, потом передумал и таки упал, разочарованный в лучших своих ожиданиях. Анна Савельевна, сидящая тремя рядами выше меня, выглядела изумлённой, и я прекрасно знал, что это не маска. Тут действительно тот случай, когда «не думал, не гадал он, никак не ожидал он такого вот конца».

Вчера мы с Игнатьичем и Танькой долго всё это обсуждали и, под давлением большинства (я был за Кунгурцеву, потому что высоко ценил её в профессиональном плане, Танька же считала, что чем больше женщин будет на управляющих должностях, тем скорее жизнь в целом сделается более танькоориентированной и станет меньше её бесить) Игнатьич согласился, что вариант хороший, а возможно, даже и лучший. Просто если бы не мы, он бы по причине пола эту кандидатуру всерьёз даже и рассматривать не стал. Стереотипность мышления, да-с.

— Это первый момент, — срезал Фёдор Игнатьевич ропот аудитории. — Второй момент, вторая жалоба. Мне вменили в вину то, что я каким-то образом способствую невероятным академическим успехам своей дочери. В министерстве, опять же, на основе анализа отчётов из нашей и конкурирующей академий, пришли к выводам, которые я озвучиваю публично и не перевожу в сферу обсуждений, поскольку здесь имеются прямые директивы министерства, обсуждать которые нам не полагается. Так вот, хотя моя дочь, Татьяна Фёдоровна Соровская, действительно за последние месяцы совершила невероятный академический рывок, всерьёз и небезосновательно собирается в этом году экстерном сдать все экзамены и закончить семилетний курс обучения, на общем фоне её рывок выглядит отнюдь не столь впечатляющим, как хотелось бы подателю жалобы. С сентября месяца средний уровень студентов вырос и серьёзно. Магические способности усилились. Это связывают с тем, что в конце лета в Белодолске был открыт новый магический источник невероятной силы. Нижней границей человека, обладающего магическими способностями, официально считалась величина в два Мережковских, минимальная величина для приёма на службу в академию — четыре Мережковских. Теперь, благодаря своевременно поданной жалобе, стандарты пересмотрели. Преподаватель в академии отныне должен обладать силой не менее шести Мережковских. Повальная проверка начнётся со следующей недели, и с некоторыми коллегами мы будем вынуждены, увы, попрощаться.

— Да как вы смеете! — вскочил декан спиритуалистического факультета, который обладал силой, как мне по секрету сообщил Фёдор Игнатьевич, в пять Мережковских. И это десять лет назад, когда последний раз проводили проверку. А с возрастом — годов этак после сорока — увы, растёт только количество морщин, но никак не магическая сила.

— Смею, Квинтиан Квинтианович, не я, смеет министерство, спорить с которым я не в состоянии. Да, забыл ещё добавить, что моя дочь будет сдавать выпускные экзамены и защищать дипломную работу в присутствии представителей министерства, дабы исключить возможность жульничества с её и моей стороны. Считаю это верным и никаких возражений не имею. На этом, господа и дамы, у меня всё. Если есть вопросы, я готов на них ответить, но, как вы понимаете, спрашивать тут не о чем особо.

Судя по волнению, поднявшемуся в зале, многие имели основания переживать за свои должности. А вот Арина Нафанаиловна выглядела довольной. Её расчёт читался легко. Во-первых, она не преподаватель, и ей не придётся проходить через утомительную проверку. А во-вторых, когда преподаватели вылетят, она вполне сможет претендовать на чьё-нибудь место. Ведь проверка уже закончится, а её уровень по документам (десятилетней давности) — шесть Мережковских.

Как объяснил мне Фёдор Игнатьевич, источник воздействует в первую очередь на молодых, чем моложе — тем лучше. Когда до академиев дорастёт поколение Даринки, тут вообще будет тихий ужас, кто их, таких могучих, будет обучать, неизвестно. Грубо говоря, к каждому, кто моложе двадцати пяти лет, ночью прилетел единорог и вдохнул непосредственно в нос изрядное количество маны.

На взрослых изменения в атмосфере отразились меньше, поэтому взрослые сейчас и суетились. Ведь академические перестановки — это только начало истории. Вскоре перемены коснутся всех уровней жизни Белодолска. Так, если на сегодняшний день обладатель силы в два Мережковских может рассчитывать на какую-нибудь статусную должность, пусть и не очень денежную, но уважаемую, ради которой ещё в очереди остоять придётся, то вскоре, думается, нижняя планка поднимется до трёх Мережковских. Полетит народ с насиженных мест в государственном аппарате. Сократят и реформируют чиновничьи должности.

Единственное, о чём волновался Фёдор Игнатьевич относительно меня, так это о том, что я могу оказаться слабым магом. Ананке, но — слабым. Он уповал на то, что я — единственный в области специались по ММЧ, но полной уверенности, что это даст мне броню от увольнения, у него не было.

Я же не волновался совершенно. Потому что, во-первых, увольнение меня не пугало совершенно: баба с возу — кобыле легче. А во-вторых, я знал свой уровень весьма и весьма чётко. Нет, у меня не было прибора для измерения магической силы. Мы с Диль, как честные люди, не стали его красть. Но у меня был другой прибор, пусть не столь быстрый, однако куда более многофункциональный.

— Торрель, мой магический уровень больше пяти?

— Ganz.

— Больше десяти?

— Nichts.

— Больше семи?

— Ganz.

— Восемь?

— Ganz.

— Будет ли сегодня на ужин камбала?

— Nichts.

— Ты уверен? Я видел, как кухарка пронесла в кухню камбалу.

— Stell.

— Ох и хитришь ты, торрель, ох и юлишь… Одно слово — волчок.

После педсовета у меня в кабинете собрался малый совет, состоящий из меня, Анны Савельевны, Леонида и моей секретарши. На последнюю я глядел с подозрением. Чем дальше, тем больше она склоняла меня к мысли, что является компьютерной программой, косвенно доказывающей то, что я не попал в другой мир, а уснул в виртуальной капсуле, которая дала мне и новую реальность, и ложные воспоминания. Что я есмь такое, как спросил бы Леонид? Если человеку можно переписать память, можно заменить ему реальный мир на нарисованную картинку, при помощи нейромодуляторов изменить поведение, при помощи нейролингвистического программирования изменить убеждения — что тогда человек? На что нам опираться, на что надеяться?

— И поневоле приходишь к концепции души. Мельчайшей неделимой частицы не улавливаемой никакими органами чувств или приборами, которую нельзя изменить, на которую нельзя повлиять. Если души и не существует, то не верить в неё — означает передать хаосу бразды правления, и тогда уже всё дозволено и ничто не может служить критерием истины.

Внимательно меня выслушав, секретарша подняла руку и сотворила крестное знамение.

— Вот теперь это даже похоже на диалог, — согласился я.

Нет, ну правда. Откуда она взялась? Куда девалась по ночам? Почему общалась почти исключительно при помощи троеперстного крещения? Как её вообще зовут? По идее, в канцелярии можно получить эту информацию. В общем, пока всё выглядит так, будто её сюда просто запрограммировали. Жуткое впечатление. Но я не из пугливых. Меня ещё в детстве раздражали американцы, сбивающие тарелки инопланетян. Непознанное нужно впускать в свою жизнь и исследовать в меру сил и способностей, а не колотить его подносом по голове с визгом: «Уходи, не хочу, непонятное!»

— Дела, дела творятся, — говорил Леонид, блуждая по кабинету с чашкой кофе. — Хорошо, что к лаборантам требования минимальные. А то куда ж я, с моими-то четырьмя Мережковскими.

— У вас, может, уже больше, — заметил я. — Всё же источник создал фон…

— И всё равно — хорошо быть бесправным лаборантом.

— Я — заместитель ректора… — Анна Савельевна, сидя в прострации на диване, смотрела куда-то в угол, образованный стеной с оружием и потолком. — Немыслимо…

— Вы же хотели, — сказал я.

— Откуда вы знаете?

— Да ещё на дне рождения Татьяны…

— Я ведь не сказала, что хочу.

— Любезная моя Анна Савельевна! Да если женщину довести до такого состояния, что она вынуждена говорить мужчине, что хочет — грош цена такому мужчине.

— Золотые слова, — пробормотал Леонид. — В их честь — запущу шоколадный фонтан. Отметим назначение Анны Савельевны. Вы составите компанию?

— Разумеется. Обожаю шоколад.

— Ну-с, горшочек, вари!

— За назначение!

— За назначение!

— Ура!

— Александр Николаевич, я в совершенной растерянности. Намекните, чего ждёт от меня Фёдор Игнатьевич на новой должности?

— Фёдор Игнатьевич от вас ждёт, что вы закроете дырку в отчётах, не больше и не меньше. А я жду, что вы его немного разгрузите. Со стороны, возможно, не видно, однако он работе отдаёт всего себя и даже больше. Работает в минус, можно сказать. Как результат — выгорает.

— Я ему когда ещё говорил, что отдыхать надо — сие есть факт.

— Ох, Господи, это ведь работать придётся.

— Я вам, Анна Савельевна, очень сочувствую, однако иногда мы вынуждены делать и такие подлые вещи.

— Прекрасно понимаю. И не возражаю… Опять же, прибавка к жалованью очень и очень хорошая, весьма придётся кстати.

— Навскидку не могу придумать ситуации, когда бы деньги пришлись не кстати.

— Легко. К примеру, если вы тонете посреди океана, то набитый деньгами чемодан будет вас весьма удручать.

— Леонид, вы… Ай, да ну вас, в самом деле. Вот, возьмите лучше.

— Что это за презренная кипа бумаг?

— Это — исследования лучших московских урологов. Изучите, предстоит работа.

На самом деле это был тщательный конспект, выполненный Диль по итогам прочтения иномирных книжек. Верные традиции, книжки мы жгли, но изначально запоминали наизусть. Спасибо Рэю нашему Брэдбери за идею. А то, что написано пером, уже не вырубишь топором. Знания официально принадлежали этому миру.

— Послушайте, Александр Николаевич, вы что, на полном серьёзе собираетесь лечить весь этот сброд?

— Не я — вы.

— Я⁈

— Ну вы же, в конце-то концов, лекарь по образованию! Вы и на курс ММЧ ко мне ходите. Скоро вы станете вполне самодостаточным специалистом. А тут — хороший шанс построить карьеру, сделать имя.

— Но какое имя! Какое!

— Нормальное имя. Вот скажите, Анна Савельевна, разве человек, спасающий людей от такого прескверного недуга — это постыдно?

— Ах, что за чушь, это достойно высшей почести.

— Вы не понимаете, о чём говорите! Ладно бы речь шла о достойных людях, но записался ведь один сплошной сброд! У них ни денег, ни положения в обществе. И к чему им вообще лечиться? Мне кажется, природа распорядилась ими весьма мудро.

— Вы, Леонид, не скрепно рассуждаете. Народонаселение в Российской Империи должно увеличиваться, а тут — препятствие. Кое вы можете устранить. Да вам орден дадут.

— Вы полагаете?

— Разумеется. Предприятие национальной значимости. Думаю, можно рассчитывать и на памятник. Разумеется, посмертно, иначе как-то неудобно. И тем не менее.

— Хм. Что ж, слова ваши не лишены некоторого резона.

— Я, Леонид, фраппирована. Неужели вас может заставить действовать только личный интерес? Неужели труд ради блага людей вас нисколько не вдохновляет?

— Ни в малейшей степени, Анна Савельевна. И вас тоже, и всех остальных. Просто я предельно с собой честен, только и всего.

— Александр Николаевич прав. Вы — невозможный человек.

— И сие, прошу заметить, составляет предмет моей особой гордости. Все выдающиеся деятели были и будут эгоистами, думающими только об удовлетворении собственных потребностей и желаний! Невозможно, госпожа Кунгурцева, изобрести паровой двигатель, воображая счастливые лица едущих в поезде детишек! Но азарт, желание сотворить нечто небывалое, подчинить законы природы, выйти за рамки человеческих возможностей — вот что направляет человеческий дух к свершениям.

— Не будемте спорить, нам всё равно не прийти ни к какому соглашению. Александр Николаевич, могу я разорить вас на ещё одну чашечку кофе?

В жизни часто так бывает: услышал слово, которого раньше не знал, и оно начинает появляться везде и всюду. Слышишь его на улицах, встречаешь в книгах, которые сто раз читал ещё в детстве, видишь написанным на стене чьей-то уверенной рукой. Вот и с источником вышло примерно так же. До сих пор о нём, как мне казалось, никто не говорил, и не было даже никакого понимания, зачем он нужен, и почему это так здорово. Мне, во всяком случае, никто ничего не говорил. У меня даже возникло подозрение, что источник и нужен-то сугубо для того, чтобы плясать вокруг него голышом. Как знать, может, именно этим все те учёные маги и занимаются, что понаехали на мою малую родину.

Однако когда я зашёл в клуб «Зелёная лампа» немного развеяться, встретил там доселе не представленного мне господина Аляльева, отца известного друга деревьев Степана. Представили. Господин Аляльев велел принести нам напитки, после употребления которых тяжко вздохнул и сказал, что дело его семьи переживает не лучшие времена.

— Не говорю супруге, она весьма впечатлительна, однако этот бал, который должен был затмить Серебряковых, изрядно ударил по бюджету. Я полагал, что все издержки быстро покроются из прогнозируемой прибыли, но из-за этого источника люди стали гораздо меньше обращаться в распределители. И в качестве клиентов — без браслетов теперь обходится больше людей, в повседневной жизни оно сделалось почти ненадобным. И в качестве поставщиков. А те, что продолжают ходить, объединяются в профсоюз и норовят поднять расценки. Не знаю, что и делать…

— Беда, — сказал я. — Советовать воздержусь, я в таких делах не очень-то сведущ…

— Понимаю. Жизнь складывается так, как складывается. Что нам остаётся? Приспосабливаться. Кстати говоря, Александр Николаевич, у меня есть одна идейка, которая может быть выгодна и нам, и вам. В качестве собственника части источника вы могли бы очень выгодно вложить свою долю. Если интересно — я поделюсь соображениями.

— Излагайте, — развёл я руками. — Выслушаю с превеликим любопытством.