Идеальный шторм

ГЛОСТЕР, МАСС., 1991

МЯГКИЙ осенний дождь стекает сквозь деревья, и запах океана настолько густ, что его, кажется, можно слизнуть прямо с воздуха. По Роджерс-стрит грохочут грузовики, и на палубах судов перекликаются мужчины в футболках, заляпанных рыбьей кровью. Под ними океан вздымается к чёрным сваям и откатывается вниз, к ракушкам. Пивные банки и обломки пенопласта качаются на волне, а разлитая солярка переливается на поверхности, словно гигантские радужные медузы. Суда покачиваются и скрипят на швартовах, чайки ворчат, нахохлившись, и ворчат опять. Через Роджерс-стрит и за угол «Вороньего гнезда», через дверь и вверх по бетонным ступеням, по ковровой дорожке коридора, в одну из дверей слева, растянувшись на двуспальной кровати в двадцать седьмом номере, укрывшись простынёй, спит Бобби Шатфорд.

У него подбит глаз. По комнате разбросаны пивные банки и обёртки от еды, на полу — спортивная сумка, из которой вываливаются футболки, фланелевые рубашки и джинсы.

Рядом с ним спит его подруга, Кристина Коттер. Привлекательная женщина чуть за сорок, с рыжевато-русыми волосами и решительным, узким лицом. В комнате — телевизор, невысокий комод с зеркалом наверху и стул, какие бывают в школьных столовых. На пластиковой обивке — следы от сигарет. Окно выходит на Роджерс-стрит, где грузовики вползают в ворота рыбоперерабатывающих цехов.

Дождь всё идёт. Напротив — «Роуз Марин», где суда заправляются, а через узкую полоску воды — Государственный рыбный причал, где разгружают улов. Причал — по сути огромная парковка на сваях, а на дальнем его краю, за ещё одной полоской воды, — верфь и маленький парк, куда матери приводят играть детей. На парк смотрит с угла Хаскелл-стрит элегантный кирпичный дом, построенный знаменитым бостонским архитектором Чарльзом Булфинчем. Первоначально он стоял на углу Вашингтон-стрит и Саммер-стрит в Бостоне, но в 1850 году его подняли домкратами, перекатили на баржу и перевезли в Глостер. Именно здесь мать Бобби, Этель, вырастила четверых сыновей и двух дочерей. Последние четырнадцать лет она работает дневным барменом в «Вороньем гнезде». Дед Этель был рыбаком, обе её дочери встречались с рыбаками, и все четверо сыновей рыбачили — кто когда. Большинство до сих пор не бросили.

Окна «Вороньего гнезда» смотрят на восток, навстречу рассвету, на улицу, по которой на заре ездят рефрижераторы. Постояльцы редко залёживаются. Около восьми утра Бобби Шатфорд с трудом просыпается. У него льняно-русые волосы, впалые щёки и жилистое тело, знающее тяжёлую работу. Через несколько часов он должен быть на борту ярусника «Андреа Гейл», который уходит на месяц к Большой Ньюфаундлендской банке. Он может вернуться с пятью тысячами в кармане, а может не вернуться вообще. За окном всё сеет дождь. Крис стонет, открывает глаза и, щурясь, смотрит на него. Один глаз у Бобби — цвета переспелой сливы.

— Это я тебе так?

— Ага.

— Господи.

Она разглядывает его глаз. — Как я вообще туда дотянулась?

Они выкуривают по сигарете, натягивают одежду и на ощупь спускаются по лестнице. Металлическая противопожарная дверь выходит в задний переулок; они толкают её и идут к входу с Роджерс-стрит. «Воронье гнездо» — длинное здание в псевдотюдоровском стиле напротив рыбной компании «Дж. Б. Райт» и «Роуз Марин». Витринное стекло считается самым большим барным окном в городе. Для города, где барные окна нарочно делают маленькими, чтобы посетителей через них не выбрасывали, это серьёзное достижение. Внутри — старый бильярдный стол, телефон-автомат у двери и подковообразная барная стойка. «Бадвайзер» стоит доллар семьдесят пять, но зачастую в баре оказывается рыбак, только что вернувшийся с моря, — он угощает всех подряд. Рыбак не умеет держать деньги — они уходят как вода сквозь сеть; один завсегдатай набрал четыре тысячи долларов долга за неделю.

Бобби и Крис заходят и оглядываются. Этель за стойкой, и пара местных ранних пташек уже сжимают бутылки пива. Товарищ Бобби по команде, Багси Моран, сидит у стойки, слегка помятый. — Бурная ночка, а? — говорит Бобби. Багси хмыкает. Его настоящее имя — Майкл. У него длинные нечёсаные волосы, сумасшедшая репутация, и весь город его обожает. Крис приглашает его позавтракать вместе; Багси сползает с табурета и выходит за ними под мелкий дождь. Они залезают в двадцатилетнюю «Вольво» Криса, едут к «Уайт Хен Пантри» и вваливаются внутрь — глаза красные, головы раскалываются. Покупают сэндвичи и дешёвые солнечные очки, потом выбираются обратно в неотступную серость. Крис везёт их назад к «Гнезду», они подбирают тридцатилетнего Дэйла Мёрфи — ещё одного члена экипажа «Андреа Гейл» — и выезжают из города.

Прозвище Дэйла — Мёрф; здоровенный мужик, похожий на медведя-гризли, из Брадентон-Бич, Флорида. Лохматые чёрные волосы, жидкая бородка и раскосые, почти монгольские глаза; на него в городе оглядываются. У него трёхлетний сын — тоже Дэйл, — которого он обожает и этого не скрывает. Его бывшая жена Дебра трижды становилась чемпионкой юго-западной Флориды по боксу среди женщин, и, по всем законам природы, маленькому Дэйлу суждено вырасти крепышом. Мёрф хочет купить ему игрушек перед уходом в море, и Крис везёт троих в торговый центр у Гуд-Харбор-Бич. Они заходят в «Эймс», Бобби и Багси набирают термобельё и свитера на рейс, а Мёрф идёт вдоль полок и заваливает тележку самосвалами «Тонка», пожарными касками и лучевыми пистолетами. Когда тележка уже не вмещает, он платит, и все набиваются обратно в машину и едут к «Гнезду». Мёрф выходит, а остальные трое решают завернуть за угол в «Грин Таверн» — ещё по одной.

«Грин Таверн» похож на «Воронье гнездо» в миниатюре — тот же кирпич и фальшивый фахверк. Через дорогу — бар «Биллз»; вместе три заведения образуют бермудский треугольник глостерского центра. Крис, Багси и Бобби заходят, усаживаются за стойку и заказывают по пиву. Телевизор работает; они рассеянно смотрят, болтают о предстоящем рейсе и вчерашнем безумии в «Гнезде». Похмелье понемногу отпускает. Они берут ещё по кружке, проходит с полчаса, и наконец заходит сестра Бобби, Мэри-Энн. Высокая блондинка, в которую тайно влюблены сыновья-подростки некоторых её подруг, но в ней есть что-то такое серьёзное и строгое, что Бобби всегда при ней подтягивается. — Ой, началось, — шепчет он.

Он прячет пиво за руку и опускает очки на подбитый глаз. Мэри-Энн подходит. — Ты меня что, за дуру держишь? — спрашивает она. Бобби достаёт пиво из-за спины. Она смотрит на его глаз. — Ну и красота, — говорит она.

— Я подрался в центре.

— Конечно.

Кто-то покупает ей винный коктейль, она делает пару глотков. — Я пришла убедиться, что ты сядешь на судно, — говорит она. — И нечего пить с такого утра.

Бобби — крупный, крепкий парень. В детстве он болел — у него был близнец, умерший через несколько недель после рождения, — но чем старше становился, тем крепче. Он играл в американский футбол на пустырях, где переломы случались каждую неделю. В джинсах и толстовке с капюшоном он выглядит настолько типичным рыбаком, что однажды фотограф снял его для открытки с видом набережной; и всё же Мэри-Энн — его старшая сестра, и сейчас не тот случай, чтобы ей возражать.

— Крис тебя любит, — говорит он вдруг. — Я тоже.

Мэри-Энн не знает, как реагировать. В последнее время она злится на Крис — из-за выпивки, из-за подбитого глаза, — но откровенность Бобби сбивает её с толку. Он никогда раньше ничего подобного ей не говорил. Она допивает свой коктейль и уходит.

КОГДА Крис Коттер впервые увидела «Воронье гнездо», она поклялась, что ни за что туда не зайдёт; это место выглядело слишком далеко по той дороге жизни, на которую она не хотела сворачивать. Но так вышло, что она дружила с Мэри-Энн Шатфорд, и однажды Мэри-Энн затащила её за тяжёлую деревянную дверь и перезнакомила со всеми. Место оказалось отличным: люди угощали друг друга как здоровались, Этель время от времени варила огромную кастрюлю рыбной похлёбки, и не успела Крис оглянуться — она стала завсегдатаем. Однажды вечером она заметила высокого молодого человека, который на неё смотрел, и ждала, что он подойдёт, но он так и не подошёл. У него было сухощавое, угловатое лицо, широкие плечи и какой-то робкий, стеснительный взгляд, от которого она подумала о Бобе Дилане. Одних глаз хватило. Он продолжал смотреть, но не подходил, и наконец двинулся к двери.

— Ты куда? — сказала она, загородив ему дорогу.

— В «Моряк».

«Ирландский Моряк» был по соседству, и для Крис это был уже настоящий путь ко дну. Нет уж, думала Крис, я в «Гнезде», и хватит с меня, «Моряк» — это самое дно. И Бобби Шатфорд исчез из её жизни примерно на месяц. Она увидела его снова только в новогоднюю ночь.

— Я в «Гнезде», — рассказывает Крис, — а он через зал, и всё набито битком, и полное безумие, и уже скоро полночь, и мы наконец заговорили с Бобби и ушли на другую вечеринку. Мы были вместе, и да, я привела его к себе, и мы занимались своим делом, нашим пьяным делом, и я помню, как проснулась утром и посмотрела на него и подумала: «Боже мой, какой хороший человек, что я наделала?» Я сказала: вали отсюда, пока мои дети не проснулись, — и после этого он стал мне звонить.

Крис была в разводе с тремя детьми, Бобби разъехался с женой и имел двоих. Он подрабатывал барменом и рыбачил, чтобы расплатиться с алиментами, и жил то на Хаскелл-стрит, то в комнате над «Гнездом». (Там есть десяток-другой номеров, и стоят они сущие копейки, если знаешь нужных людей. Например, свою мать — бармена.) Вскоре Крис и Бобби стали неразлучны, словно знали друг друга всю жизнь. Как-то вечером, за коктейлями в «Маринер» — Крис всё-таки перешла эту грань — Бобби встал на колени и попросил её выйти за него. «Конечно, да!» — закричала она, и после этого совместная жизнь стала для них лишь вопросом времени.

Времени — и денег. Жена Бобби подала на него в суд за неуплату алиментов, и дело слушалось поздней весной 1991 года. Выбор был прост: заплатить или сесть в тюрьму прямо сейчас. Этель нашла деньги, после чего все пошли в бар приходить в себя. Бобби снова сделал предложение Крис — на этот раз при Этель, — а когда они остались вдвоём, сказал, что может получить место на «Андреа Гейл», если захочет. «Андреа Гейл» — известное промысловое судно, которым командовал старый друг семьи Билли Тайн. Тайн, по сути, унаследовал должность от прежнего капитана, Чарли Рида, который уходил из промысла меч-рыбы, потому что заработки начали падать. (На деньги, заработанные на «Андреа Гейл», Рид отправил троих детей в частный колледж.) Те времена кончились, но судно по-прежнему оставалось одним из самых прибыльных в гавани. Бобби повезло, что он получил на нём место.

— На промысле меч-рыбы большие деньги, я расплачусь по всем долгам, — сказал он Крис.

— Хорошо, а на сколько ты уходишь?

— На тридцать дней.

— Тридцать дней? Ты с ума сошёл?

— Мы были влюблены и ревновали друг друга, и я просто не могла себе этого представить, — говорит Крис. — Даже полдня не могла представить.

СУДА ДЛЯ ЛОВЛИ МЕЧ-РЫБЫ также называют ярусниками, потому что их основная снасть — ярус — достигает в длину сорока миль. Ярус наживляется через равные промежутки и ставится, а затем выбирается ежедневно на протяжении десяти-двадцати дней. Суда следуют за меч-рыбой, как чайки за дневным траулером: летом — к Большой Ньюфаундлендской банке, зимой — в Карибское море, восемь-девять рейсов в год. Это крупные суда, приносящие большие деньги, и в порту они редко стоят дольше недели — только чтобы загрузиться снаряжением и сделать ремонт. Некоторые суда уходят ловить рыбу аж к берегам Чили, и для рыбаков в порядке вещей сесть на самолёт до Майами или Сан-Хуана, чтобы занять место на судне. Они уходят на два-три месяца, потом возвращаются, видятся с семьями и снова уходят в море. Это высшая лига рыболовного мира, и многие из них в итоге остаются там же, откуда начали. «Им не хватает мечты», — как выразился один местный.

Но у Бобби Шатфорда мечта как раз была. Он хотел остепениться, разобраться с финансовыми проблемами и жениться на Крис Коттер. По словам Бобби, его жена, с которой он разъехался, была из очень состоятельной семьи, и он не понимал, почему должен столько денег, — но суд, понятно, считал иначе. Свободен он будет только когда выплатит всё, а это семь-восемь рейсов на «Андреа Гейл» — год хорошей рыбалки. В начале августа 1991 года Бобби ушёл в свой первый в жизни рейс за меч-рыбой. Когда судно отходило от причала, он окинул взглядом парковку, но Крис уже уехала. Они решили, что смотреть, как любимый человек уходит в море, — плохая примета.

Крис не знала, когда Бобби вернётся, и через несколько недель стала подолгу сидеть у причала «Роузиз», откуда отходит «Андреа Гейл», высматривая её на горизонте. В Глостере есть дома, где в полу перед окном второго этажа протоптаны дорожки — женщины ходили туда-сюда, глядя в море. Крис не протоптала дорожек, но день за днём наполняла пепельницу в машине. В конце августа на побережье обрушился особенно сильный ураган — «Боб» — и Крис поехала к Этель; они только и делали, что смотрели канал погоды и ждали телефонного звонка. Ураган повалил целые рощи акаций на мысе Код, но с промыслового флота плохих новостей не пришло, и Крис, не успокоившись до конца, вернулась на свой наблюдательный пост у «Роузиз».

Наконец однажды вечером в начале сентября в квартире Крис зазвонил телефон. Звонила новая подруга Билли Тайна из Флориды. Завтра вечером приходят, сказала она. Я прилетаю в Бостон, сможешь встретить?

— Я была сама не своя, я сходила с ума, — говорит Крис. — Я забрала подругу Билли из Логана, и пока меня не было, судно пришло. Мы подъехали к «Гнезду», и через дорогу у «Роузиз» стояла «Андреа Гейл», и я метнулась через улицу, и дверь открылась, и это был Бобби. Он сказал: «А-а-а-а!» — и поднял меня на руки, и я обхватила его ногами, и мы так простояли, наверное, минут двадцать, я не могла от него отцепиться, не могла, прошёл целый месяц, и это было просто невозможно.

Весь бар наблюдал воссоединение через окно. Крис спросила Бобби, нашёл ли он открытку, которую она спрятала в его сумку перед отходом. Нашёл, сказал он. Читал каждый вечер.

— Ну конечно, — сказала Крис.

Бобби поставил её перед дверью и пересказал письмо слово в слово. — Ребята так надо мной издевались, что мне пришлось прятать его в журнал, — сказал он. Бобби затащил Крис в «Гнездо» и заказал ей выпить, и они чокнулись бутылками за его благополучное возвращение. Билли был там со своей подругой, которая висела на нём, Альфред звонил со стойки своей девушке в Мэн, а Багси уже вовсю заправлялся у бара. Вечер взмыл чуть ли не вертикально — все пили и орали, потому что вернулись домой живыми и были рядом с теми, кого любили. Бобби Шатфорд стал теперь членом экипажа одного из лучших ярусников Восточного побережья.

ОНИ провели месяц в море и взяли пятнадцать тонн меч-рыбы. Цены, однако, скачут так бешено, что команда ярусника часто понятия не имеет, как сходила, пока рыба не продана. Да и после этого возможны сюрпризы: бывает, что судовладельцы тайком договариваются с покупателем о заниженной цене, а потом втихую возмещают часть потерь. Так им не приходится делиться всей прибылью с экипажем. Как бы то ни было, «Андреа Гейл» сдала улов компании «О'Хара Сифудз» за $136 812 плюс ещё $4770 за небольшое количество тунца. Владелец, Боб Браун, первым делом вычел расходы на топливо, снасти, наживку, новый ярус, стоянку, лёд и сотню прочих мелочей, набежавших на тридцать с лишним тысяч. Это вычли из валовой выручки, и Браун забрал себе половину оставшегося — примерно $53 000. Общие расходы экипажа — еда, перчатки, береговая обслуга — были оплачены в кредит, а затем вычтены из другой половины, и остаток поделили между командой: почти $20 000 капитану Билли Тайну, по $6453 Пьеру и Мёрфи, $5495 Морану и по $4537 Шатфорду и Коско. Доли рассчитывались по стажу, и если Шатфорда с Коско это не устраивало — вольному воля, ищите другое судно.

Береговая неделя началась лихо. В первый же вечер, ещё до того, как рыбу даже осмотрели, Браун выписал каждому чек на двести долларов, и к рассвету эти деньги были в основном потрачены. Бобби заполз в кровать к Крис часа в два ночи, а четыре часа спустя выполз обратно — помогать разгружать улов. Его младший брат Брайан — сложённый как лесоруб и одержимый одним желанием: рыбачить, как братья — пришёл помогать, с ним ещё один брат, Расти. Боб Браун был на месте, и даже некоторые женщины пришли. Рыбу поднимали из трюма, перебрасывали на причал, а потом закатывали в холодные глубины «Роузиз». Затем вытащили двадцать тонн льда из трюма, отдраили палубу и уложили снаряжение. Рабочий день растянулся на восемь-девять часов. Под вечер Браун приехал с чеками на половину причитающейся суммы — остальное заплатят после того, как дилер продаст рыбу, — и команда перешла улицу в бар под названием «Прэттиз». Гулянка, если это было возможно, превзошла вчерашнюю. «Это в основном холостые парни, которым больше не на что спустить кучу денег, — говорит Чарли Рид, бывший капитан судна. — Пару дней они — короли. А потом снова уходят в море».

Короли или нет, но экипаж всё равно должен каждое утро являться на судно. За рейс неизбежно что-нибудь ломается — трос наматывается на гребной вал и приходится нырять, антенны сносит, рации отказывают. В зависимости от поломки ремонт занимает от нескольких часов до нескольких дней. Потом нужно перебрать двигатель: заменить ремни и фильтры, проверить масло, долить гидравлику, прочистить форсунки, свечи, протестировать генераторы. И наконец — бесконечное обслуживание палубного оборудования. Блоки надо смазать, тросы — сплеснить, цепи и тросы — заменить, ржавчину — зачистить и закрасить. Одна запущенная деталь может убить человека. Чарли Рид видел, как подъёмный блок упал на матроса и начисто оторвал ему руку; другой член экипажа забыл затянуть скобу.

Впрочем, с дисциплиной у команды не как в армии. За ту неделю Бобби несколько раз просыпался в «Гнезде», выглядывал в окно и заползал обратно в кровать. И винить его трудно: отныне его жизнь пойдёт жестокими короткими вспышками между долгими выходами в море, и всё, что у него останется на память, — фотографии, приклеенные к стене, да, может, письмо в сумке. И если мужчинам было тяжело, женщинам было ещё тяжелее. «Я как будто жила одну жизнь, а когда он возвращался — другую, — говорит Джоди Тайн, которая в итоге развелась с Билли. — Я терпела это долго и просто устала, он никогда бы не бросил рыбалку, хотя говорил, что хочет. Если бы ему пришлось выбирать между мной и судном — он выбрал бы судно».

Билли был исключением — он действительно, по-настоящему любил рыбачить. Чарли Рид — тоже; отчасти поэтому они так хорошо ладили. «Это полная свобода — у меня всё уединение мира, — говорит Рид. — Никто не давит, ни из-за чего. И я вижу то, что другим не дано — киты выпрыгивают прямо у борта, дельфины идут за судном. Я ловил такое, чего и в книгах нет — реально жуткое, чудовищное на вид. А когда иду по улице в городе, все со мной уважительно: „Здорово, кэп, как дела, кэп". Приятно, когда семидесятилетний старик говорит тебе: „Здорово, кэп". Красота».

Наверное, надо быть капитаном, чтобы по-настоящему полюбить эту жизнь. (Чек на двадцать тысяч тоже помогает.) У палубных матросов нежных чувств к ремеслу обычно нет; для них рыбалка — каторжная, тупиковая работа, от которой они стараются избавиться при первой возможности. На поминальных службах в Глостере вечно говорят: «Рыбалка была его жизнью» или «Он погиб, занимаясь любимым делом», но по большей части это слова в утешение живым. По большей части молодые глостерские парни оказываются в море потому, что на мели и деньги нужны быстро.

Единственная, похоже, компенсация за такой отупляющий труд — столь же отупляющие кутежи. Рыбак, сошедший на берег после месяца в море, — это маленький денежный тайфун. Он не может избавиться от денег достаточно быстро. Покупает лотерейные билеты по пятьдесят штук и раздаёт по бару. Если что-то выпадает — берёт ещё пятьдесят и ставит выпивку за всех. Через десять минут он оставляет бармену двадцать долларов чаевых и заказывает по новой на весь бар; у тех, кто пьёт помедленней, выстраиваются по две-три бутылки. Когда бутылок скапливается слишком много, вместо них кладут пластиковые жетоны, чтобы пиво не нагревалось. (Говорят, когда кто-то отключается в «Ирландском Моряке», начинаются споры, кому достанутся его жетоны.) Рыбак, вернувшийся из рейса, выглядит так, будто ему лень нагнуться за двадцаткой, если та упадёт на пол. Деньги толкают по стойке, как засаленные карты, и к закрытию недельный заработок вполне может быть спущен. Для некоторых делать вид, что деньги ничего не значат, — единственное утешение за то, чего они на самом деле стоили.

— Последняя ночь — о Боже, пьянка была просто за гранью, — рассказывает Крис. — Бар набит битком, и Багси в жутком настроении, потому что ни с кем не переспал, он прямо из себя выходил. Когда у тебя всего шесть дней, это, знаете, важно. Они пили всё больше и больше, и пора было уходить, а им не хватило ни времени на берегу, ни денег. Последним утром мы проснулись в «Гнезде», потому что нас совсем развезло, и у Бобби был этот огромный фингал — мы немного подрались, ну физически, — это был алкоголь, поверьте. Теперь я об этом думаю и не верю, что отпустила его в море в таком виде. Не верю, что отпустила его в море с подбитым глазом.

В 1850 году Герман Мелвилл написал свой шедевр — «Моби Дик», основанный на собственном опыте плавания на китобойном судне в Южных морях. Книга начинается с того, что рассказчик, Измаил, бредёт сквозь метель по Нью-Бедфорду, штат Массачусетс, в поисках ночлега. Денег у него немного; он проходит мимо одного заведения — «Скрещённые гарпуны» — и решает, что там «слишком дорого и весело». Следующее заведение называется «Меч-рыба», но и оно излучает слишком много тепла и добродушия. Наконец он набредает на «Кашалот». «Свет казался тусклым, — пишет он, — а обветшалый деревянный домишко выглядел так, будто его привезли откуда-нибудь с пожарища, и вывеска скрипела так жалобно и бедно, что я подумал: вот самое подходящее место, чтобы дёшево переночевать и выпить лучшего горохового кофе».

Чутьё его не подвело: его накормили горячим и уложили в одну кровать с каннибалом из Южных морей по имени Квикег. Квикег стал ему названым братом и в конечном счёте спас ему жизнь. С тех пор как существует рыбный промысел, существуют места, принимающие всех этих измаилов — и мёрфов, и багси, и бобби. Без них рыболовство, пожалуй, было бы и невозможно. Однажды вечером рыбак ввалился в «Воронье гнездо» пьяный в стельку после месяца в море. Купюры буквально сыпались у него из карманов. Грег, хозяин бара, забрал деньги — полный расчёт за рейс — и запер в сейф. Наутро рыбак спустился с несколько сконфуженным видом. Ну и ночка была, сказал он. И я просто не верю, сколько денег я спустил...

То, что рыбак способен поверить, будто пропил пару тысяч за одну ночь, говорит о рыбаках многое. А то, что бармен убрал деньги на хранение, говорит многое о том, как рыбаки выбирают свои бары. Они находят места, которые становятся им вторым домом — потому что настоящего дома у многих нет. Ну, мужики постарше — те обзавелись семьями, ипотеками и прочим, — но на ярусниках таких немного. Там в основном вроде Мёрфа, Бобби и Багси — парни, которые прожигают молодость с пачкой десяток и двадцаток в кармане. «Это дело молодое, дело холостяцкое», — говорит Этель Шатфорд.

Поэтому в «Вороньем гнезде» есть что-то от приюта. Оно принимает людей, даёт им место, даёт им подобие семьи. Одни, может быть, только вернулись с Большой Ньюфаундлендской банки, другие переживают свою собственную Северную Атлантику — развод, наркотики или просто паршивый год. Как-то раз в баре худой старик, потерявший племянницу от СПИДа, обнял Этель и просто держался за неё минут пять-десять. На другом полюсе — буйный коротышка-алкоголик по имени Уолли, ходячее свидетельство последствий жестокого обращения с детьми. На нём висит ворох запретительных предписаний, и время от времени он впадает в такую запредельную матерщину, что Этель приходится орать на него, чтобы заткнулся. Но она к нему неравнодушна, потому что знает, через что он прошёл в детстве. Как-то на Рождество она завернула подарок и дала ему утром. (Она имеет обыкновение это делать для всех, кто застрял наверху на праздники.) Весь день Уолли избегал его разворачивать, и наконец Этель сказала, что обидится, если он сейчас же не развернёт эту чёртову вещь. С неловким видом он медленно снял обёрточную бумагу — шарф или что-то такое — и вдруг самый буйный мужик в Глостере стоял перед ней и плакал.

— Этель, — сказал он, качая головой, — мне никто никогда не дарил подарков.

Этель Шатфорд родилась в Глостере и прожила всю жизнь в полумиле от «Вороньего гнезда». В городе, говорит она, есть люди, которые ни разу не ездили в Бостон — а это сорок пять минут, — и есть такие, кто ни разу не переезжал мост. Для понимания масштаба: мост перекинут через такой узкий пролив, что рыболовным судам трудно в нём развернуться. Во многих отношениях моста могло бы и не быть вовсе; немало горожан бывают на Большой Ньюфаундлендской банке чаще, чем, скажем, в соседнем городке по побережью.

Мост построили в 1948 году, когда Этель было двенадцать. Глостерские шхуны ещё ходили к Большой Ньюфаундлендской банке ловить треску с дори. Тем летом, вспоминает Этель, старших мальчишек отпускали с уроков — тушить лесные пожары, бушевавшие по мысу Энн; огонь прошёл через дикое место под названием Догтаун-Коммон — пустоши из болот и ледниковых морен, где когда-то обитали местные безумцы и отверженные. Мост был северной оконечностью бостонской кольцевой шоссе 128 и, по существу, принёс двадцатый век в центр Глостера. В семидесятых «обновление города» закатало набережную в асфальт, и вскоре здесь процветала наркоторговля и был один из самых высоких показателей смертности от передозировки героином в стране. В 1984 году глостерский ярусник «Валгалла» был задержан за перевозку оружия для Ирландской республиканской армии; оружие было куплено на наркоденьги ирландской мафии из Бостона.

К концу восьмидесятых экосистема банки Джорджес начала разрушаться, и город был вынужден пополнять бюджет, вступив в федеральную программу субсидированного жилья. Глостер предоставлял дешёвое жильё людям из других, ещё более бедных, городов Массачусетса, а взамен получал деньги от правительства. Чем больше людей принимали, тем выше росла безработица, что давило на рыболовную отрасль ещё сильнее. К 1991 году рыбные запасы были настолько истощены, что начали обсуждать немыслимое: закрыть банку Джорджес для всякого промысла — на неопределённый срок. Полтораста лет Джорджес, что у мыса Код, была кормилицей новоанглийского рыболовства; теперь она была почти пуста. Чарли Рид, бросивший школу после девятого класса ради работы на судне, видел, к чему всё идёт: «Ни один из моих детей не связался с рыбалкой, — говорит он. — Они просились со мной на судно, а я говорил: „Никуда я вас не возьму. Вдруг вам понравится — при всей этой каторге вдруг понравится"».

Этель работает в «Вороньем гнезде» с 1980 года. Она приходит в 8:30 утра во вторник, работает до 4:30 и потом часто остаётся выпить пару стаканов рома с колой. Так — четыре дня в неделю, иногда ещё и в выходные. Время от времени кто-нибудь из завсегдатаев приносит рыбу, и она варит похлёбку в подсобке. Разливает по пластиковым мискам, а остатки томятся в керамической мультиварке до конца дня. Посетители подходят, нюхают и время от времени зачерпывают.

Понятно, что к такому месту рыбак может привыкнуть. Занавешенные окна обладают неоценимым достоинством: изнутри всё видно, а снаружи — ничего. Весь бар может наблюдать, кто сейчас появится в их общей реальности, а потом задняя дверь предлагает альтернативу необходимости с этим разбираться. «Многих это спасло — от жён, подружек и прочего», — говорит Этель. Пьяных тоже видно: их силуэты шатко проплывают мимо окна, и Этель смотрит, как они замирают у двери, чтобы выпрямиться и набрать воздуха. А потом рывком распахивают тяжёлую бурую дверь и идут прямиком в угол к стойке.

Наверху живут от нескольких часов до нескольких лет, и порой поначалу трудно угадать, что из этого будет. Номер стоит $27,40 за ночь для рыбаков, дальнобойщиков и знакомых, и $32,90 для всех остальных. Есть и недельный тариф для долгосрочных постояльцев. Один человек прожил так долго — пять лет, — что покрасил стены и постелил ковёр. И ещё повесил на потолок пару люстр. Рыбаки, у которых нет банковского счёта, обналичивают чеки прямо в «Вороньем гнезде» (помогает, если у них есть долг перед баром), а те, у кого нет почтового адреса, могут получать корреспонденцию на бар. Это даёт им заметное преимущество перед налоговой, адвокатом или бывшей женой. Бармен, разумеется, принимает сообщения, фильтрует звонки и при случае может соврать. Телефон-автомат у двери имеет тот же номер, что и стационарный, и когда он звонит, посетители знаками показывают Этель — здесь они или нет.

В основном это бар людей, знающих друг друга; незнакомых приглашают выпить. В «Вороньем гнезде» трудно купить себе пиво самому и трудно уйти после одной кружки; если уж пришёл — сидишь до закрытия. Драк в «Гнезде» почти не бывает, потому что все слишком хорошо знакомы, но другие портовые бары — «Прэттиз», «Митчиз», «Ирладнский Моряк» — регулярно разносят сами себя. Этель работала в одном заведении, хозяин которого затевал столько драк, что она отказалась его обслуживать в его же собственном баре; то, что он был полицейским из дорожного патруля штата, дела не улучшало. Джон, ещё один бармен «Гнезда», вспоминает свадьбу, на которой жених с невестой повздорили, и жених ушёл, а за ним, как положено, потянулись все мужчины из компании. Разумеется, они завалились в ближайший бар, и в конце концов кто-то отпустил едкую шуточку в адрес тихого коренастого мужика, сидевшего в стороне. Тот встал, снял кепку и прошёл вдоль стойки, вырубая всю мужскую половину свадьбы одного за другим.

Ближе всего к такому в «Гнезде» был случай, когда в одном конце зала сидела кучка деревенщин, а в другом — несколько чернокожих дальнобойщиков. Дальнобойщики были завсегдатаями «Гнезда», а деревенщины — приезжими, как и компания взвинченных рыбаков, громко трепавшихся у бильярдного стола. В фокусе внимания этой нервной смеси были чёрный парнишка и белый, игравшие в бильярд и ругавшиеся, похоже, из-за наркотиков. Когда напряжение в зале выросло, один из дальнобойщиков подозвал Джона и сказал: «Слушай, не волнуйся, оба эти пацана — отбросы, и мы тебя поддержим в любом случае».

Джон поблагодарил и вернулся мыть стаканы. Рыбаки только что вернулись из рейса и были в стельку, деревенщины бурчали едва приглушённые комментарии насчёт публики, и Джон просто ждал, когда пробку вышибет. Наконец один из деревенщин подозвал его и кивнул через зал на чернокожих дальнобойщиков.

— Жаль, что приходится их обслуживать, но закон есть закон, — сказал он.

Джон подумал секунду и ответил: — Ага, и мало того — они все мои друзья.

Он подошёл к бильярдному столу и вышвырнул пацанов, потом повернулся к рыбакам и сказал, что если им нужны неприятности — их тут хватает. Друзья Джона были особо крупными представителями рода человеческого, и рыбаки дали понять, что всё поняли. Деревенщины наконец ушли, и к концу вечера всё было как всегда.

— Тут приличная публика, — говорит Этель. — Иногда забредают буйные ловцы гребешков, но в основном это просто друзья. Один из лучших вечеров у меня был, когда зашёл ирландец и заказал пятьдесят кружек пива. Было мёртвое воскресенье, и я только посмотрела на него. Он сказал, что его друзья сейчас подойдут, и точно — ввалилась целая ирландская футбольная команда. Они жили в Рокпорте, а это сухой город, и они просто пошли пешком. Прошагали по шоссе 127 все пять миль, и мы были первым заведением на пути. Они пили пиво так быстро, что мы продавали его прямо из ящиков. Они стояли на столах и пели на три голоса.

РАННИЙ рыбный промысел в Глостере был занятием грубым и одним из самых смертоносных. Уже в 1650-х годах экипажи из трёх человек уходили вдоль побережья на неделю в маленьких открытых лодках, где балластом служили камни, а мачты стояли без вант. В сильный ветер мачты иногда сносило. Рыбаки носили просмолённые парусиновые шапки, кожаные фартуки и сапоги из бычьей шкуры, известные как «реджеки». Кормили скудно: на недельный выход один глостерский шкипер записал в провиант четыре фунта муки, пять фунтов свиного сала, семь фунтов морских сухарей и «немного новоанглийского рома». Трапезы, если это можно так назвать, проходили на палубе, под открытым небом, потому что укрыться внизу было негде. Что Бог пошлёт — то и принимай.

Первыми глостерскими судами, достойными этого названия, были тридцатифутовые шебеки. Они несли две мачты, смещённые к носу, имели острую корму и надстройки в носу и на корме. Нос хорошо держал волну, а высокая корма защищала от попутного моря. В кубрик были втиснуты пара коек и кирпичный камин, в котором коптили сорную рыбу. Это было для команды — треска слишком дорога, чтобы тратить её на них. Каждую весну шебеки скребли, конопатили, смолили и отправляли на промысел. На месте суда становились на якорь, и рыбаки ловили на ручную удочку через низкий борт посередине. У каждого было своё место — «бёрт», — которое тянули по жребию и сохраняли на весь рейс. Ловили на две лесы на глубине от двадцати пяти до шестидесяти саженей (150–360 футов) с десятифунтовым свинцовым грузилом, которое выбирали по нескольку десятков раз в день. Плечевые мышцы, нажитые за годы такой работы, делали рыбаков узнаваемыми на улице. Их называли «ручниками», и люди уступали им дорогу.

Капитан ловил свою рыбу наравне со всеми, и оплата зависела от того, сколько каждый поймал. Из рыбы вырезали языки и складывали в отдельные вёдра; в конце дня шкипер заносил цифры в журнал, а языки выбрасывал за борт. Трюм набивали пару месяцев — рыбу либо сушили, либо, позднее, хранили во льду — и шли домой. Некоторые капитаны, попав на косяк, не могли остановиться и грузили судно, пока палуба не уходила почти под воду. Это называлось «загрузка по ватерлинию», и в непогоду такое судно оказывалось в смертельной опасности. Обратный путь занимал пару недель, и рыба оседала под собственным весом, выдавливая из себя лишнюю влагу. Команда откачивала воду за борт, и перегруженные банковские шхуны постепенно всплывали из моря по мере приближения к порту.

К 1760-м годам Глостер имел семьдесят пять рыболовных шхун — примерно шестую часть новоанглийского флота. Треска была настолько важна для экономики, что в 1784 году деревянную скульптуру — «Священную треску» — повесили в Капитолии Массачусетса по инициативе богатого политика по имени Джон Роу. Доходы от одного лишь новоанглийского тресколовства ко времени Революции превышали миллион долларов в год, и Джон Адамс отказался подписывать Парижский мирный договор, пока британцы не предоставят американцам право ловить рыбу на Большой Ньюфаундлендской банке. Итоговое соглашение гласило, что американские шхуны могут свободно ловить в канадских территориальных водах и сходить на берег в безлюдных частях Новой Шотландии и Лабрадора для засолки и сушки улова.

Треска делилась на три категории. Лучшую, так называемую «дюнную рыбу», ловили весной и отправляли в Португалию и Испанию, где она стоила дороже всего. (В лиссабонских ресторанах до сих пор подают бакалау — сушёную треску.) Следующий сорт продавали на внутреннем рынке, а худший — «отбросную рыбу» — использовали для кормления рабов на карибских сахарных плантациях. Глостерские торговцы уходили в Карибское море с трюмами, набитыми солёной треской, и возвращались с ромом, патокой и тростниковым сахаром; когда британцы перекрыли эту прибыльную торговлю во время войны 1812 года, местные капитаны просто выходили в безлунные ночи на судах поменьше. Промысел на банке Джорджес открылся в 1830-х, первая железнодорожная ветка дошла до Глостера в 1848 году, и тогда же появились первые ледовые компании. К 1880-м — расцвету рыболовных шхун — в глостерской гавани стояло четыре-пять сотен парусников. Говорили, что до Роки-Нек можно дойти по палубам, не замочив ног.

Треска была благословением, но сама по себе не объяснила бы такого богатства. В 1816 году рыбак с мыса Энн по имени Абрахам Лурви изобрёл макрелевый джиг, насадив стальной крючок на каплевидный кусок литого свинца. Свинец не только служил грузилом, но и, дёргаясь вверх-вниз, становился неотразимым для макрели. После двух веков наблюдений за этой неуловимой рыбой, проходившей такими плотными косяками, что вода меняла цвет, новоанглийские рыбаки наконец нашли способ её ловить. Глостерские капитаны забросили федеральную субсидию на треску и пошли к острову Сейбл, выставив людей на краспицы высматривать характерное потемнение воды — признак макрели. «Косяк!» — кричали они, судно разворачивалось против ветра, и в воду летела молотая рыбная приманка — «прикорм». Чем протухшей был прикорм, тем лучше привлекал рыбу; запах гнили по ветру означал, что где-то наветренней идёт макрелевая шхуна.

Джиг на макрель работал хорошо, но рано или поздно янки должны были придумать что-нибудь поэффективнее. В 1855 году изобрели кошельковый невод — сеть длиной 1300 футов из просмолённой бечёвки, с грузилами по нижнему краю и пробковыми поплавками по верхнему. Невод укладывали в дори, которую буксировали за шхуной, и когда обнаруживали рыбу, дори быстро обводила косяк и стягивала сеть. Сеть поднимали на борт, рыбу потрошили, обезглавливали и бросали в бочки с солью. Иногда косяк ускользал прежде, чем сеть затягивалась, и экипаж вытаскивал пустоту — «водяной улов»; в другие разы сеть была так полна, что её едва удавалось поднять лебёдкой.

Кошельковый лов считался тогда занятием почти щегольским, и вскоре тресколовы изобрели собственный аналог. Он назывался тубовый трал, и если он эффективнее убивал рыбу, то и людей убивал эффективнее. Теперь рыбаки работали не с борта шхуны, а уходили от неё в шестнадцатифутовых деревянных дори. Каждая дори несла полдюжины трёхсотфутовых ярусов, уложенных в бочонки, с наживлёнными крючками. Экипажи выгребали утром, выставляли ярусы и выбирали их каждые несколько часов. На каждой дори — тысяча восемьсот крючков, на каждой шхуне — десять дори, во флоте — несколько сотен судов. У донной рыбы было по нескольку миллионов шансов в день погибнуть.

Однако выбирать треть мили яруса со дна — работа каторжная и в плохую погоду смертельно опасная. В ноябре 1880 года двое рыбаков, Ли и Дивайн, вышли на дори от шхуны «Дип Уотер». Ноябрь на Большой Ньюфаундлендской банке страшен на любом судне, а на дори — чистое безумие. Их накрыло боковой волной при выборке яруса, и обоих выбросило за борт. Дивайн сумел вскарабкаться обратно в лодку, но Ли, утянутый вниз сапогами и зимней одеждой, начал тонуть. Он ушёл на несколько саженей, когда его рука нащупала ярусный линь, уходивший к поверхности. Он стал подтягиваться.

Почти сразу правая рука напоролась на крючок. Он рванул руку, оставив на зазубренном стальном жале кусок пальца — как кусок селёдки на наживке, — и продолжал тянуть себя вверх, к свету. Наконец он вынырнул и перевалился обратно в дори. Лодка была почти полна воды, и Дивайн, отчаянно вычерпывавший, не мог ему помочь. Ли потерял сознание от боли, а когда очнулся, схватил ведро и стал вычерпывать тоже. Надо было опорожнить лодку до следующей волны. Через двадцать минут опасность миновала, и Дивайн спросил Ли, не нужно ли ему вернуться на шхуну. Ли покачал головой и сказал, что надо закончить выборку. Следующий час он тянул снасть из воды изувеченной рукой. Таков был дориевый промысел в годы его расцвета.

Бывают, впрочем, смерти и пострашнее той, что едва не настигла Ли. Тёплые воды Гольфстрима встречаются с Лабрадорским течением над Большой Ньюфаундлендской банкой, и в результате возникает стена тумана, налетающая без всякого предупреждения. Экипажи дори, выбиравшие снасть, попадали в туман и просто исчезали. В 1883 году рыбак по имени Говард Блэкберн — до сих пор герой Глостера, местный аналог Поля Баньяна — потерял своё судно и провёл три дня в открытом море в январскую бурю. Его напарник по дори умер от переохлаждения, а Блэкберну пришлось заморозить собственные руки на рукоятках вёсел, чтобы продолжать грести к Ньюфаундленду. В итоге он потерял все пальцы. Он добрался до безлюдного берега и несколько дней блуждал, прежде чем его нашли.

Каждый год приносил историю выживания, почти столь же страшную, как у Блэкберна. Годом ранее двое были подобраны южноамериканским торговым судном после восьми суток в дрейфе. Они оказались в Пернамбуку, Бразилия, и добирались домой два месяца. Время от времени экипажи дори даже уносило через Атлантику — они дрейфовали с пассатами, питаясь сырой рыбой и росой. У этих людей не было способа сообщить семьям, что они живы; они просто нанимались на корабль до дому и через несколько месяцев возвращались по Роджерс-стрит — как мертвецы, вставшие из могил.

Для семей, оставшихся на берегу, дориевый промысел породил новый вид ада. Теперь было не просто горе потери — теперь была ещё и мука неизвестности. Пропавшие экипажи дори могли объявиться в любой момент, и поэтому семьи никогда не знали наверняка, что пора горевать и жить дальше. «Мы видели отца, который утром и вечером поднимался на вершину холма с видом на океан, — писала газета «Провинстаун Адвокат» после страшной бури 1841 года, — и, усевшись, часами смотрел вдаль, обшаривая горизонт... в надежде разглядеть хоть точку, за которую можно зацепиться».

И они молились. Поднимались по Проспект-стрит на крутой холм, называемый Португальским, и стояли под двумя колокольнями церкви Богоматери Благого Плавания. Колокольни — одна из самых высоких точек Глостера, и входящие суда видят их за много миль. Между колокольнями стоит скульптура Богородицы, с любовью и тревогой глядящей на свёрток в руках. Это Богородица, которой вверена безопасность местных рыбаков. Свёрток в её руках — не младенец Иисус; это глостерская шхуна.

ПОСЛЕ того как Мэри-Энн уходит из «Грин Таверн», Крис и Бобби допивают и говорят Багси, что ненадолго отлучатся. Выходят из барного полумрака в мягкий серый свет Глостера под дождём и переходят улицу к «Биллз». Бобби заказывает пару «Бадвайзер», а Крис выуживает из кармана монетку и звонит с автомата подруге Тее. Они с Теей когда-то были соседками в муниципальном доме, и Крис надеется одолжить её квартиру на время — чтобы по-человечески попрощаться с Бобби. Ей хочется побыть с ним наедине, а заодно, может, помочь Багси. Вдруг Тея им заинтересуется — он через несколько часов уходит к Большой Ньюфаундлендской банке, но мало ли.

Тея говорит: заходите когда хотите. Крис вешает трубку и возвращается к стойке. Похмелье Бобби превратилось в зверский голод; они допивают пиво, бросают доллар на стойку и выходят. Едут через город к закусочной «Сэмми Джейз» и берут ещё два пива, рыбные котлеты и бобы. Рыбные котлеты — любимая еда Бобби, и он их не увидит, пока не вернётся на берег. Последнее, что рыбаки хотят есть в море, — это рыба. Они быстро расправляются с едой, подбирают Багси и едут к Этель. Крис поругалась с бойфрендом Этель, и ей нужно забрать все свои вещи. Дождь ещё моросит, всё кажется тёмным и гнетущим; они таскают коробки вниз по лестнице и грузят в «Вольво». Набивают машину лампами, одеждой, комнатными цветами, потом сами кое-как влезают и едут через город к муниципальным домам на Артур-стрит.

Тея на Багси не клюнула — оказалось, у неё уже есть парень. Вчетвером они сидят, болтают, пьют пиво, а потом мужчины осознают страшное: они забыли хот-доги. Мёрф, на котором закупка еды для рейса, сам хот-доги не купит, так что если они их хотят — надо ехать самим. Они едут в «Кейп Энн Маркет», Бобби и Багси забегают в магазин и через несколько минут выходят с хот-догами на пятьдесят долларов. Уже вторая половина дня, времени всё меньше. Крис везёт их обратно по Роджерс-стрит, мимо «Уолгринз», «Америколд» и «Гортонз», и сворачивает на гравийную площадку позади «Роуз Марин». Бобби и Багси вылезают со своими хот-догами и прыгают с причала на палубу «Андреа Гейл».

Глядя, как мужчины возятся на судне, Крис думает: этой зимой Бобби будет в Брадентоне, следующим летом — снова здесь, но на месяц за раз будет уходить в море, и ничего тут не поделаешь; Бобби — рыбак и должен кучу денег. Зато у них есть план. Бобби подписал распоряжение, чтобы Боб Браун выдал его расчётный чек за прошлый рейс Крис, и она собирается на эти деньги — почти три тысячи — погасить часть его долгов и снять квартиру в Лэнсвилле, на северном берегу мыса Энн. Может, тогда они будут меньше торчать в «Гнезде». И у неё намечены две работы: одна в «Олд Фарм Инн» в Рокпорте, другая — присматривать за умственно отсталым сыном знакомой. Они справятся. Бобби будет много уезжать, но справятся.

Вдруг с судна доносятся крики: Багси и Бобби стоят на причале лицом к лицу под дождём и вырывают друг у друга канистру с отбеливателем. Кулаки наготове, канистра мотается туда-сюда, и в любой момент один из них может заехать другому. Не заехал; Бобби наконец отворачивается, сплёвывает, матерится и идёт обратно на судно. Краем глаза Крис замечает ещё одного рыбака — Салли, — идущего через гравийную площадку к её машине. Он подходит и наклоняется к окну.

— Я только что получил место на судне, — говорит он, — заменяю какого-то парня, который отказался. — Он кивает на Бобби и Багси. — Ты видишь это? Тридцать дней вместе, а уже начинается?

«АНДРЕА ГЕЙЛ» на профессиональном языке — это ярусник западной компоновки с наклонным форштевнем и скуловыми обводами. Это значит, что нос у неё с большим наклоном, сечение корпуса почти прямоугольное, а рубка расположена не на корме, а в носовой части, на приподнятой палубе, называемой «вэйлбек». Длина — семьдесят два фута, корпус — из сплошной сварной стальной обшивки, построена в Панама-Сити, Флорида, в 1978 году. Дизельный двигатель с турбонаддувом мощностью 365 лошадиных сил, максимальная скорость — до двенадцати узлов. На борту — семь спасательных жилетов первого класса, шесть спасательных костюмов «Империал», аварийный радиобуй (EPIRB) на 406 мегагерц, второй EPIRB на 121,5 мегагерц и автоматически надувной спасательный плот «Гивенс». Сорок миль моноволоконной лесы с разрывной нагрузкой 700 фунтов, тысячи крючков и место для пяти тонн наживки. Льдогенератор, производящий три тонны льда в сутки, стоит на вэйлбеке, а рубка напичкана современной электроникой: радар, LORAN, однополосная радиостанция, УКВ, спутниковый приёмник погоды. На борту есть стиральная машина с сушилкой, а камбуз отделан под дерево и оснащён четырёхконфорочной плитой.

«Андреа Гейл» — одно из самых прибыльных судов в глостерской гавани, и Билли Тайн с Багси Мораном проехали всю Флориду, чтобы занять на ней места. Единственный ярусник в гавани, способный её переловить, — «Ханна Боден», которой командует выпускница Колби-колледжа Линда Гринло. Гринло — не только одна из немногих женщин в этом деле, но и один из лучших капитанов на всём Восточном побережье. Год за годом, рейс за рейсом она зарабатывает больше почти всех. Оба судна — «Андреа Гейл» и «Ханна Боден» — принадлежат Бобу Брауну и берут столько рыбы, что сын Этель, Рики, бывало, звонил с Гавайев узнать, не стоит ли какое-нибудь из них в порту. Когда «Ханна Боден» разгружает улов в Глостере, цены на меч-рыбу падают на другом конце света.

Пока, однако, второй рейс Билли на «Андреа Гейл» начинается скверно. Парни всю неделю пили по-чёрному, и настроение у всех поганое. Никто не хочет снова выходить в море. Последние несколько дней почти любая попытка поработать на судне перерастала либо в ссору, либо в повод перейти через дорогу к бару. Уже 20 сентября, поздновато для выхода в сезон, и Тайн едва набирает полный экипаж. Альфред Пьер — огромный, добрый ямаец из Нью-Йорка — засел с подругой в одном из номеров наверху в «Гнезде». То говорит, что идёт, то что не идёт — весь день так. Бобби где-то на другом конце города с подбитым глазом и похмельем. Багси в скверном настроении, потому что не нашёл женщину. Мёрф жалуется на деньги и скучает по сыну. И — последняя капля — новый член экипажа утром ушёл без всяких объяснений.

Его звали Адам Рэндалл, и он должен был заменить Дага Коско, ходившего в прошлый рейс. Рэндалл приехал из Ист-Бриджуотера, Массачусетс, с тестем — устроиться на работу; подъехал к грунтовой стоянке за «Роузиз» и вышел осмотреть судно. Рэндаллу было тридцать — поджарый, красивый, с копной белокурых волос рок-звезды и холодными голубыми глазами. Сварщик, инженер, аквалангист, рыбачил всю жизнь. Он с одного взгляда отличал ненадёжное судно — он называл их «плитами» — и «Андреа Гейл» была чем угодно, только не этим. Она выглядела так, будто выдержит лобовой удар авианосца. Кроме того, он знал почти весь экипаж, а подруга практически велела не возвращаться, если он не возьмёт эту работу. Три месяца без заработка. Он прошёл обратно через стоянку, сказал тестю, что у него нехорошее чувство, и они вместе уехали — в бар.

Предчувствия нередки у людей, чья работа может стоить им жизни, а в промышленном рыболовстве — до сих пор одном из самых опасных занятий в стране — предчувствия случаются постоянно. Фокус в том, чтобы понять, когда к ним прислушаться. В 1871 году кок по имени Джеймс Нельсон нанялся на шхуну «Сэйчем», уходившую на банку Джорджес. Однажды ночью его разбудил повторяющийся сон, и он побежал на корму к капитану. Ради бога, уходите с банки, молил он, мне снова снился этот сон. Я дважды терпел кораблекрушение после такого сна.

Капитана звали Венцель, старый морской волк. Он спросил, что за сон. — Я вижу женщин в белом, стоящих под дождём, — ответил Нельсон.

Ветра почти не было, и Венцель не впечатлился. Велел Нельсону возвращаться в койку. Вскоре задул лёгкий бриз. Через час штормило, и «Сэйчем» легла в дрейф под зарифлённым фоком. Корпус начал расходиться, и команда встала к помпам.

Они не справлялись с течью, и Венцель отчаянно просигналил находившейся поблизости глостерской шхуне «Пескадор». «Пескадор» спустила дори и сняла экипаж «Сэйчем». Через полчаса «Сэйчем» легла на борт, ушла носом в воду и затонула.

И сегодня к чутью прислушиваются, и страхи принимают всерьёз. Рэндалл ушёл, и у Тайна образовалось ещё одно свободное место. Он обзвонил знакомых и нашёл двадцативосьмилетнего Дэвида Салливана. Салли, как его зовут, был в городе знаменит тем, что однажды морозной январской ночью спас весь экипаж. Его судно, «Хармони», стояло привязанным к другому судну, когда начало набирать воду в открытом море. Его экипаж кричал о помощи, но не мог разбудить людей на соседнем судне, и тогда Салли прыгнул за борт и перебрался по тросу, волоча ноги через ледяную Северную Атлантику. Салливан, другими словами, был из тех, кого хочешь иметь на борту.

Тайн сказал, что заберёт его через полчаса. Салли собрал сумку и сделал несколько звонков — предупредить, что уходит надолго. Вечерние планы отменялись; его жизнь замирала на месяц. Билли заехал около двух, и они вернулись к «Роузиз» как раз к тому моменту, когда Бобби и Багси сцепились. Чудесно, подумал Салли. Он остановился поздороваться с Крис, а потом Билли отправил его в «Кейп Энн Маркет» за продуктами на рейс. Мёрф поехал с ним. В кармане у Салли лежали $4000 наличными.

В промышленном рыболовстве всё, похоже, доведено до крайности. Рыбаки работают не так, как нормальные люди: месяц в море, потом неделя сплошного праздника. Зарабатывают тоже не как все: возвращаются либо на мели, либо с уловом на четверть миллиона в трюме. И когда они закупают продукты на месяц, это не то, что нормальный человек назвал бы «поход в магазин», — это розничная катастрофа библейских масштабов.

Мёрф и Салли едут в «Кейп Энн Маркет» на шоссе 127 и принимаются шагать вдоль полок, сгребая еду в тележки охапками. Пятьдесят буханок хлеба — хватает заполнить две тележки. Сто фунтов картошки, тридцать фунтов лука, двадцать пять галлонов молока, стейки на восемьдесят долларов. Каждую полную тележку они откатывают в конец зала и берут новую. Стадо тележек растёт — десять, пятнадцать, двадцать штук, — и покупатели нервно косятся и уступают дорогу. Мёрф и Салли хватают всё что хотят и помногу: мороженые сэндвичи, кексы «Хостесс», бекон с яйцами, арахисовое масло, стейки портерхаус, шоколадные хлопья, спагетти, лазанью, замороженную пиццу. Всё — лучшего качества, и единственное, чего они не берут, — рыба. Напоследок — тридцать блоков сигарет, на целую тележку, — и они сгоняют свои тележки, словно стадо стальных бычков. Магазин открывает для них две кассы, и пробивают полчаса. Итог почти разоряет Салли; он платит, пока Мёрф подгоняет грузовик к погрузочной рампе, и они забрасывают всё в кузов, а потом везут на причал «Роузиз». Пакет за пакетом они спускают четыре тысячи долларов продуктов в трюм «Андреа Гейл».

На «Андреа Гейл» есть небольшой холодильник на камбузе и двадцать тонн льда в трюме. Лёд не даёт наживке и продуктам испортиться на пути туда, а меч-рыбе — на пути обратно. (В крайнем случае он годится и для хранения мёртвого члена экипажа: однажды на «Ханна Боден» умер старый рыбак-алкоголик, и Линде Гринло пришлось спустить его в трюм, потому что береговая охрана отказалась высылать вертолёт.) Промышленное рыболовство без льда попросту невозможно. Без дизелей — может быть; без LORAN, факсов погоды, гидравлических лебёдок — может быть; но не без льда. Свежую рыбу иначе не доставишь на рынок. В старые времена банковские рыбаки заходили в Ньюфаундленд солить и сушить улов перед обратной дорогой, но с приходом железных дорог в 1840-х всё изменилось. Внезапно еду стало можно перевозить быстрее, чем она портилась, и ледовые компании выросли буквально за ночь. Они резали лёд из прудов зимой, засыпали его опилками и продавали шхунам летом. Правильно упакованный лёд хранился так долго — и стоил так дорого, — что его возили в Индию и всё равно оставались в прибыли.

Рынок свежей рыбы изменил промысел навсегда. Капитаны шхун больше не могли возвращаться домой не спеша с трюмом солёной трески — теперь это была гонка. Несколько гружёных шхун, входящих в порт одновременно, могли обвалить рынок и погубить всех, кто шёл следом. В 1890-х одна шхуна была вынуждена сбросить двести тонн палтуса в глостерскую гавань, потому что её опередили шесть других судов. Перегруженные шхуны, выстроенные как гоночные яхты, мчались домой сквозь осенние штормы со всеми парусами и палубой на уровне воды. Непогода топила эти изящные суда десятками, но многие нажили состояния. А в городах вроде Бостона и Нью-Йорка люди впервые стали есть свежую атлантическую треску.

Мало что изменилось. Рыболовные суда по-прежнему мчатся к берегу, как сто пятьдесят лет назад, и мелкие суда — те, на которых нет льдогенераторов — по-прежнему покупают лёд на «Кейп Понд Айс», расположенной в низком кирпичном здании между «Фелиция» Oil и «Паризи Сифудз». Раньше «Кейп Понд» нанимала людей пилить лёд на местном пруду огромными ледовыми пилами, а сейчас лёд делают рядами 350-фунтовых блоков — «канов». Каны похожи на увеличенные формы для льда из домашнего холодильника. Их извлекают из морозильных камер в полу, скатывают на подъёмники, поднимают на третий этаж и тащат по рольгангу люди с огромными стальными крюками; они работают в здании-холодильнике и носят футболки ««Кейп Понд Айс» — самые крутые парни в округе». Ледяные блоки сбрасывают в жёлоб, где они попадают в стальной дробильный барабан, прыгают и грохочут в жутких судорогах, пока все 350 фунтов не перемалываются в крошку и не вылетают через шланг в трюм стоящего снаружи промыслового судна.

«Кейп Понд» — одно из сотен предприятий, втиснутых в глостерскую набережную. Суда приходят в порт, сдают улов и неделю ремонтируются и снаряжаются к следующему рейсу. Приличная волна может на несколько секунд полностью накрыть ярусник — «Просто становится очень темно», — так описывает это Линда Гринло, — и на ликвидацию последствий такой трёпки уходят дни, а то и недели. (Одно судно пришло в порт перекошенным.) Большинство судов ремонтируется на Глостерской морской верфи — слиповом заводе, работающем с 1856 года. Это массивная деревянная рама на стальных катках, которая движется по двум рельсовым путям из воды на берег. Шестисоттонные суда выставляют на кильблоки, закрепляют и вытягивают на сушу двойной дюймовой цепью через систему огромных стальных редукторов. Редукторы были изготовлены сто лет назад и с тех пор не менялись. Всего три слипа: один во Внутренней гавани и два на Роки-Нек. Слип во Внутренней гавани — самый лёгкий из трёх — заканчивается в замасленном подвальчике со странно мавританскими на вид кирпичными арками. Два других окружены знаменитыми галереями и фортепианными барами Роки-Нек. Туристы беспечно проходят мимо механизмов, способных сорвать их летние домики с фундамента.

«Андреа Гейл» подновили на верфи, но основные работы были проведены в Сент-Огастине, Флорида, в 1987 году. К корме добавили почти три фута для размещения двух топливных цистерн по 1900 галлонов; вэйлбек нарастили на девять футов в корму; а стальной фальшборт по левому борту подняли и удлинили на восемнадцать футов. Кроме того, на вэйлбеке разместили двадцать восемь бочек с топливом, семь бочек с водой и льдогенератор.

В сумме на вэйлбек добавили, пожалуй, около десяти тонн стали, топлива и оборудования. Вес был добавлен высоко — примерно на восемь футов выше палубы и вдвое выше ватерлинии. Центр тяжести судна сместился — совсем чуть-чуть. «Андреа Гейл» теперь сидела в воде глубже и несколько медленнее возвращалась из крена.

Зато теперь она могла уходить в море на шесть недель. В этом, собственно, и был смысл; и ни один человек на борту не стал бы спорить.