Идеальный шторм

ДУЛО ПУШКИ

В промысле меч-рыбы без самообмана не обойтись. Суда продираются сквозь скверную погоду, и команды обычно просто задраивают люки, включают видеомагнитофон и уповают на прочность стали. Но каждый на ярусном судне знает: где-то там есть волны, способные расколоть его, как кокосовый орех. Океанографы подсчитали, что максимальная теоретическая высота ветровой волны составляет 198 футов — такая волна потопила бы не один нефтяной танкер, не говоря уже о семидесятидвухфутовом ярусном судне.

Но когда привыкаешь себя обманывать, трудно понять, где остановиться. Капитаны постоянно перегружают свои суда, игнорируют штормовые предупреждения, запихивают спасательные плоты в рубку и отключают аварийные радиобуи. Инспекторы береговой охраны говорят, что для многих капитанов-судовладельцев затонуть — настолько немыслимая вещь, что они не принимают даже элементарных мер предосторожности. «Нам не нужен радиобуй, потому что тонуть мы не собираемся» — фраза, которую инспекторы слышат постоянно. Одну из видеозаписей, хранящихся в портлендском отделении береговой охраны и при всякой возможности показываемую местным рыбакам, сняли из рубки промыслового судна во время жестокого шторма. На ней видно, как нос поднимается и опускается, поднимается и опускается над громадными волнами в белых полосах пены. В какой-то момент капитан говорит с лёгким самодовольством: — Ага, вот где надо быть — в своей рубке, в собственном маленьком царстве...

В этот миг экран заполняет стена воды размером с дом. Она не больше остальных волн, но она сплошная, вся в пене и абсолютно вертикальная. Она накрывает нос, носовую палубу, рубку — и вышибает все стёкла. Последнее, что видит камера, — сплошной поток воды, летящий на неё как огромный мокрый кулак.

Чем дальше от берега работаешь, тем меньше оснований для самодовольства. Любой яхтсмен выходного дня знает, что береговая охрана вытащит его из любой передряги, в которую он вляпается, — но ярусники лишены такой роскоши. Они работают за четыреста-пятьсот миль от берега, далеко за пределами досягаемости вертолётов. Поэтому Билли — да любой рыбак открытого моря — испытывает огромное уважение к этому мокрому кулаку. Когда Билли получает по факсу карту погоды, он наверняка сообщает команде, что надвигается что-то очень серьёзное. Есть вполне конкретные вещи, которые можно сделать, чтобы пережить шторм в море, и то, как команда их выполнит — и выполнит ли вообще, — зависит от того, насколько все притерпелись. Билли рыбачит всю жизнь. Может, он думает, что его ничто не потопит; а может, море — это каждый его кошмар наяву.

Хорошая, встревоженная команда начинает с того, что задраивает каждый люк, иллюминатор и водонепроницаемую дверь на судне. Это не даёт набегающим волнам вышибить что-нибудь и затопить трюм. Проверяют люки ахтерпика, где находится рулевой механизм, убеждаются, что всё надёжно закреплено. Многие суда тонут именно из-за затопления ахтерпика. Проверяют фильтры трюмных помп и вылавливают весь мусор из льяльной воды. Убирают всё с палубы — промысловое снаряжение, багры, клеёнки, сапоги — и спускают в рыбный трюм. Снимают шпигатные решётки, чтобы вода свободно сходила с палубы. Подтягивают крепления якоря. Дополнительно крепят бочки с топливом и водой на полубаке. Перекрывают газовые краны на пропановой плите. Закрепляют всё в машинном отделении, что может сорваться и повредить оборудование. Перекачивают топливо так, чтобы часть баков была пуста, а остальные заполнены по максимуму. Это снижает так называемый эффект свободной поверхности — когда жидкость плещется в баках и смещает центр тяжести.

На некоторых судах одному из членов команды доплачивают за присмотр за двигателем, но на «Андреа Гейл» такой должности нет — Билли занимается этим сам. Он спускается по трапу в машинное отделение и проходит по списку: масло в двигателе, гидравлика, аккумуляторы, топливные магистрали, воздухозаборники, форсунки. Убеждается, что пожарная и водяная сигнализация включена, трюмные помпы работают. Проверяет резервный генератор. Раздаёт таблетки от морской болезни. Если один из аутригеров поднят из воды, он опускает его обратно. Определяет своё местоположение на карте и рассчитывает, как погода повлияет на дрейф. Прикидывает в уме курс на случай, если волна вынесет всю электронику. Проверяет аварийное освещение. Проверяет спасательные костюмы. Смотрит на фотографии дочерей. А потом садится и ждёт.

Пока что погода пасмурная, но спокойная — слабый ветер с северо-запада и небольшое волнение. Перед Портлендским штормом 1898 года один капитан записал, что стоял «самый маслянистый вечер, какой вам доводилось видеть», а через несколько часов 450 человек были мертвы. Сейчас не совсем такой штиль, но почти. Ветер держится около десяти узлов, шестифутовая зыбь лениво перекатывается под днищем. Ночью «Андреа Гейл» проходит чуть севернее позиции Альберта Джонстона, и к рассвету они почти добрались до западного края банок, примерно на 52 градусах западной долготы. Полпути до дома. Рассвет сочится розовато-лососевыми клочьями неба, и ветер начинает забирать к юго-востоку. Это называется «заходящий ветер» — он поворачивает против часовой стрелки по компасу и обычно предвещает непогоду. Заходящий ветер — дурной знак: это первое далёкое дыхание области низкого давления, начинающей циклоническое вращение.

Потом приходит новая погодная сводка по факсу:

УРАГАН «ГРЕЙС» ДВИЖЕТСЯ НА СЕВЕРО-ВОСТОК С УСКОРЕНИЕМ. ФОРМИРУЮЩИЙСЯ ОПАСНЫЙ ШТОРМ ДВИЖЕТСЯ НА ВОСТОК 35 УЗЛОВ, РАЗВЕРНЁТСЯ К ЮГО-ВОСТОКУ С ЗАМЕДЛЕНИЕМ ЧЕРЕЗ 12 ЧАСОВ. ПРОГНОЗ ВЕТРА 50–65 УЗЛОВ, ВОЛНЕНИЕ 22–32 ФУТА В РАДИУСЕ 400 МОРСКИХ МИЛЬ.

Это звучит как перечень того, что рыбак меньше всего хочет услышать. На прилагаемой карте ураган «Грейс» изображён гигантским завихрением вокруг Бермудских островов, а формирующийся шторм — плотно сжатыми изобарами чуть севернее острова Сейбл. Каждое судно промыслового флота получает эту информацию. Альберт Джонстон, южнее Хвоста, решает идти на северо-запад, в холодные воды Лабрадорского течения. Холодная вода тяжелее, говорит он, и, похоже, лучше ведёт себя при ветре — не создаёт такого бурного моря. Остальной флот держится далеко на востоке, выжидая, что сделает шторм. Они всё равно не успели бы вернуться в порт. Контейнеровоз «Контшип Холланд», в ста милях южнее Билли, идёт прямо в пасть шторма. В двухстах милях восточнее другой контейнеровоз, зарегистрированный в Либерии «Зара», тоже направляется к Нью-Йорку. Рэй Леонард на шлюпе «Сатори» решил не идти в порт; он держит курс на юг, к Бермудам. «Лори Дон» 8 продолжает тащиться к промысловым районам, а «Эйсин-мару» 78, в 150 милях строго к югу от острова Сейбл, берёт курс на Галифакс, на северо-восток. Билли может либо потратить несколько дней, пытаясь уйти с дороги, либо идти прежним курсом домой. Полный трюм рыбы и нехватка льда наверняка влияют на его решение.

— Он поступил так, как поступили бы девяносто процентов из нас — задраил люки и держался, — говорит Томми Бэрри, капитан «Эллисон». — Он пробыл в море больше месяца. Наверное, просто сказал: «К чертям, хватит с нас этого дерьма», — и продолжил идти домой.

Бостонский офис Национальной метеорологической службы занимает первый этаж невысокого кирпичного здания вдоль пыльной подъездной дороги позади аэропорта Логан. Тяжёлые стеклянные окна дают тонированный обзор терминала шаттлов «ЮЭс Эйр» и пустоши из куч гравия и арматуры. Метеорологи могут поднять глаза от экранов радаров и наблюдать, как самолёты «ЮЭс Эйр» рулят туда-сюда за серым ветроотбойником. Над ним торчат лишь хвостовые стабилизаторы — они скользят, словно серебристые акулы по бетонному морю.

Погода обычно движется с запада на восток через всю страну вместе с воздушным потоком. Грубо говоря, прогноз — это звонок кому-то, кто живёт западнее тебя, с просьбой выглянуть в окно. В первые годы — сразу после Гражданской войны — Национальная метеорологическая служба подчинялась военному ведомству, потому что только у него были дисциплина и средства передачи информации на восток быстрее, чем двигалась сама погода. Когда новизна телеграфа поблекла, службу передали Министерству сельского хозяйства, а в итоге она оказалась в Министерстве торговли, которое курирует авиацию и междуштатные грузоперевозки. Региональные отделения метеослужбы, как правило, располагаются в весьма унылых местах — промзонах по соседству со столичными аэродромами. Окна запечатаны, кондиционирование центральное. Тот воздух, который изучается, внутрь практически не попадает.

Двадцать восьмое октября — ясный, солнечный день в Бостоне, температура около пятидесяти по Фаренгейту, крепкий ветер с океана. Старший метеоролог по имени Боб Кейс расхаживает по комнате с ковровым покрытием, советуясь с дежурными метеорологами. Большинство сидят за массивными синими консолями и сосредоточенно смотрят на столбцы цифр — атмосферное давление, точка росы, видимость — бегущие по экранам. За авиационным столом стоит батарея телефонов «горячей линии»: Управление по чрезвычайным ситуациям штата, региональная связь, ураганная служба. Дважды в день звонит телефон Управления по чрезвычайным ситуациям, и кто-нибудь в кабинете срывается к трубке. Это штат проверяет свою готовность оповестить людей о ядерном ударе.

Кейс — подтянутый, лысеющий мужчина лет пятидесяти пяти. В его кабинете висит спутниковый снимок урагана, который вот-вот обрушится на побережье Мэриленда. Кейс отвечает за выпуск региональных прогнозов на основе спутниковых данных и общенациональной системы, называемой «Ограниченная мелкоячеистая сетка» — координатной сетки, наложенной на карту страны, где узлы являются точками сбора данных. Дважды в день сотни зондов запускаются для измерения температуры, точки росы, атмосферного давления и скорости ветра, и передают информацию обратно с помощью теодолита. Зонды поднимаются на 60 000 футов, а затем лопаются, и приборы спускаются на парашютах. Когда люди их находят, они отсылают их обратно в метеослужбу. Данные с этих зондов, а также от примерно тысячи наземных станций по всей стране, загружаются в гигантские компьютеры «Крэй» в Национальном метеорологическом центре в Кэмп-Спрингс, Мэриленд. Компьютеры прогоняют численные модели атмосферы и выдают прогнозы обратно в региональные отделения, где их корректируют местные метеорологи. Человек по-прежнему «добавляет ценность» к прогнозу, как говорят метеорологи. В прогнозировании есть интуитивный элемент, который не в силах воспроизвести даже самые мощные компьютеры.

Со вчерашнего дня Кейс наблюдает, как так называемая «коротковолновая высотная ложбина» сдвигается на восток от Великих озёр. На спутниковых снимках она выглядит как S-образный изгиб на границе сухого холодного воздуха, идущего с юга Канады. Холодный воздух плотнее тёплого, и вдоль границы между ними развиваются огромные, медленные волнообразные изгибы, которые катятся на восток — как бы на боку, — подобно океанской зыби. Изгиб становится всё более выраженным, пока «гребень» не отрывается от основного тёплого фронта и не начинает вращаться вокруг себя. Это называется «отсечённый минимум», или окклюзионный фронт. Воздух затягивается к центру, система вращается всё быстрее, и через несколько часов перед вами — шторм.

Механизм урагана по сути такой же, как у отсечённого минимума, но происхождение у них разное: ураганы зарождаются в тепловатых водах вблизи экватора. Когда солнце светит на экватор, лучи падают отвесно: квадратный фут света нагревает ровно квадратный фут воды. Чем дальше на север или юг, тем ниже угол падения солнечных лучей и тем большую площадь воды должен нагреть тот же квадратный фут солнечного света — поэтому вода нагревается слабее. Экваториальное море раскаляется всё лето и испаряет огромное количество воды в воздух. Испарённая вода нестабильна и содержит энергию — примерно так же, как валун на вершине холма: одного толчка достаточно, чтобы высвободить разрушительную силу. Точно так же понижение температуры воздуха заставляет водяной пар выпадать дождём и отдавать скрытую энергию обратно в атмосферу. Воздух над одним квадратным футом экваториальной воды содержит достаточно скрытой энергии, чтобы проехать на машине две мили. Одна-единственная гроза могла бы обеспечить электричеством все Соединённые Штаты на четыре дня.

Тёплый воздух менее плотный, чем холодный; он поднимается с поверхности океана, остывает в верхних слоях атмосферы и сбрасывает влагу, прежде чем устремиться обратно к земле. Над зонами восходящего воздуха вырастают мощные кучевые облака — с громом, молниями и невероятно сильным дождём. Пока есть запас тёплой воды, гроза поддерживает себя сама, превращая влагу в ливень и нисходящие порывы ветра. Другие грозовые облака могут выстроиться вдоль передней кромки холодного фронта в «линию шквалов» — грандиозный конвективный двигатель, растянувшийся от горизонта до горизонта.

Ураганы начинаются, когда небольшая неровность — возмущение в пассатах, пылевая буря, уносящаяся с Сахары в море — развивается в воздухе верхних слоёв. Линия шквалов начинает вращаться вокруг этой неровности, затягивая тёплый, летучий воздух и посылая его вверх по формирующемуся вихрю в центре. Чем больше воздуха затягивается, тем быстрее вращение и тем больше воды испаряется с поверхности океана. Водяной пар поднимается по ядру системы и высвобождает дождь и скрытое тепло. В конце концов система раскручивается так быстро, что закручивающийся внутрь воздух уже не может преодолеть центробежную силу и проникнуть в центр. Глаз бури сформировался — столб сухого воздуха, окружённый сплошной стеной ветра. Тропические птицы попадают в ловушку внутри и не могут вырваться. Через неделю, когда система распадётся, фрегаты и цапли могут обнаружить себя над Ньюфаундлендом, скажем, или над Нью-Джерси.

Зрелый ураган — безусловно самое мощное явление на Земле; объединённые ядерные арсеналы Соединённых Штатов и бывшего Советского Союза не содержат достаточно энергии, чтобы поддерживать ураган хотя бы один день. Типичный ураган охватывает миллион кубических миль атмосферы и мог бы обеспечить электроэнергией все Соединённые Штаты на три-четыре года. Во время урагана 1935 года в День труда ветер превышал 200 миль в час, и людей, оказавшихся на улице, буквально обдирало песком до смерти. Спасатели нашли только их обувь и пряжки ремней. Во время урагана выпадает столько дождя — до пяти дюймов в час, — что почва превращается в жижу. Склоны сползают в долины, а птицы тонут в полёте, не в силах прикрыть направленные вверх ноздри. В 1970 году ураган утопил полмиллиона человек в стране, которая ныне называется Бангладеш. В 1938-м ураган залил центр Провиденса, Род-Айленд, десятифутовым слоем океанской воды. Волны, порождённые тем штормом, были столь гигантскими, что в буквальном смысле сотрясали землю — сейсмографы на Аляске зафиксировали их удары за пять тысяч миль.

Уменьшенная версия всего этого движется к Большой Ньюфаундлендской банке: ураган «Грейс», запоздалый каприз сезона, в котором всё ещё достаточно энергии, чтобы раскрутить другой шторм до запредельных значений. В обычных обстоятельствах «Грейс» вышла бы на берег где-нибудь в Каролинах, но тот же холодный фронт, что породил коротковолновую высотную ложбину, преграждает ей путь к суше. (Холодный воздух очень плотен, и тёплые погодные системы отскакивают от него, как пляжные мячи от кирпичной стены.) Согласно атмосферным моделям, рассчитанным на компьютерах «Крэй» в Мэриленде, «Грейс» столкнётся с холодным фронтом и будет отброшена на север, прямо на путь коротковолновой ложбины. Ветер — это просто воздух, устремлённый из зоны высокого давления в зону низкого; чем больше перепад давления, тем сильнее он дует. Арктический холодный фронт рядом с циклоном, усиленным ураганом, создаст перепад давления, какого метеорологи могут не увидеть за всю свою жизнь.

В конечном счёте двигатель всей этой активности — воздушный поток, река холодного воздуха верхних слоёв, несущаяся вокруг земного шара на высоте тридцати-сорока тысяч футов. Штормы, холодные фронты, коротковолновые ложбины — все они рано или поздно увлекаются на восток высотными ветрами. Воздушный поток неравномерен: он бьётся, как вырвавшийся из рук пожарный шланг, отскакивая от гор, виляя по равнинам. Эти неровности создают вихри континентального масштаба, которые вздуваются из Арктики глубокими холодными фронтами. Их называют антициклонами, потому что холодный воздух в них растекается наружу и по часовой стрелке — противоположно циклону. Именно вдоль передней кромки этих антициклонов иногда развиваются волны низкого давления; порой одна из таких волн усиливается до полноценного шторма. Почему и когда — наука предсказывать пока не в силах. Обычно это происходит над местами, где часть воздушного потока сталкивается с субтропическим воздухом — Великие озёра, Гольфстрим у мыса Гаттерас, южные Аппалачи. Поскольку воздух вращается вокруг этих штормов против часовой стрелки, ветра дуют с северо-востока, когда системы уходят в открытое море. Поэтому их называют «норд-остами». У метеорологов для них есть ещё одно название. Они зовут их «бомбами».

Первый признак шторма появляется поздно вечером 26 октября, когда спутниковые снимки обнаруживают лёгкий изгиб на передней кромке холодного фронта над западной Индианой. Изгиб — это карман пониженного давления, коротковолновая ложбина, вмурованная в стену холодного фронта на высоте около 20 000 футов. Это зародыш шторма. Ложбина движется на восток со скоростью сорок миль в час, усиливаясь по ходу. Она следует вдоль канадской границы до Монреаля, сворачивает на восток через северный Мэн, пересекает залив Фанди и проходит через Новую Шотландию в ранние часы 28 октября. К рассвету севернее острова Сейбл бушует настоящий шторм. Высотная ложбина распалась, уступив место приземному циклону, и тёплый воздух вырывается из верхушки системы быстрее, чем затягивается снизу. Это определение усиливающегося шторма. Давление падает больше чем на миллибар в час, и сейблский шторм быстро смещается к юго-востоку — ветер шестьдесят пять узлов, волна тридцать футов. Это компактный плотный циклон, который Билли Тайн в двухстах милях от него пока даже не чувствует.

Канадское правительство поддерживает информационный буй в семидесяти милях к востоку от острова Сейбл, на 43,8 северной широты и 57,4 западной долготы — чуть ближе позиции Билли. Его просто называют буй №44139; таких между Бостоном и Большой Ньюфаундлендской банкой ещё восемь. Они ежечасно передают на берег океанографические данные. В течение всего дня 28 октября буй №44139 не фиксирует практически никакой активности — погода для прогулки на яхточке посреди открытого моря. Но в два часа дня стрелка подскакивает: вдруг волна двенадцать футов, ветер в порывах до пятнадцати узлов. Само по себе это ничто, но Билли наверняка понимает, что видит первые шевеления шторма. Ветер стихает, волна постепенно спадает, но через несколько часов из факса выползает очередная погодная сводка:

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ. УРАГАН «ГРЕЙС» ДВИЖЕТСЯ НА ВОСТОК 5 УЗЛОВ, МАКСИМАЛЬНЫЙ ВЕТЕР 65 УЗЛОВ С ПОРЫВАМИ ДО 80 ВБЛИЗИ ЦЕНТРА. ПРОГНОЗ: ОПАСНЫЙ ШТОРМ, ВЕТЕР 50–75 УЗЛОВ, ВОЛНЕНИЕ 25–35 ФУТОВ.

Билли на 44 северной, 56 западной — и идёт прямо в пасть метеорологического ада. Следующий час море спокойно, пугающе спокойно. Единственный признак того, что надвигается, — это направление ветра: весь день он беспокойно мечется из стороны в сторону. В четыре — юго-восточный. Час спустя — юго-юго-западный. Ещё через час заходит на чистый норд. Держится так час, а потом, около семи вечера, начинает забирать к северо-востоку. И тут всё начинается.

Перемена резкая; «Андреа Гейл» входит в сейблский шторм, как входят в комнату. Мгновенно ветер — сорок узлов, и он свистит в такелаже с тревожным воем. Рыбаки говорят, что по звуку ветра в стальных вантах и тросах аутригеров можно определить его скорость — и степень опасности. Вой — это около девятого балла по шкале Бофорта, сорок-пятьдесят узлов. Десятый балл — визг. Одиннадцатый — стон. Выше одиннадцатого — это то, чего рыбак слышать не хочет. Линда Гринло, капитан «Ханна Боден», попадала в шторм, где ветер показал сто миль в час, прежде чем оторвал анемометр с судна. Ветер, говорит она, издавал звук, которого она никогда прежде не слышала, — глубокую вибрацию, как церковный орган. Только без мелодии; это был церковный орган, на котором играл ребёнок.

К восьми вечера давление упало до 996 миллибар и не собирается выравниваться. Это значит, что шторм продолжает усиливаться, создавая ещё более глубокий вакуум в своём центре. Природа, как всем известно, не терпит пустоты и старается заполнить её как можно быстрее. Волны догоняют ветер примерно к восьми вечера и начинают расти в геометрической прогрессии — удваиваясь каждый час. После девяти все кривые с буя №44139 начинают карабкаться почти вертикально вверх. Максимальная высота волн достигает сорока пяти футов, ненадолго спадает, а затем почти удваивается — до семидесяти. Ветер к девяти вечера поднимается до пятидесяти узлов и постепенно нарастает до пика в 58 узлов. Волны настолько велики, что заслоняют анемометр, и порывы, вероятно, достигают девяноста узлов. Это 104 мили в час — двенадцатый балл по шкале Бофорта. Тросы стонут.

Через несколько минут после вечерней сводки погоды Томми Бэрри выходит на связь с Тайном по однополосной радиостанции. Бэрри из Флориды — крепкий, широкоплечий мужик с зализанными назад волосами и голосом, как будто камни пересыпают в ящике. Его, между прочим, интересует, сколько снаряжения ставить этой ночью. Он в шестистах милях к востоку и думает, что можно выжать ещё немного рыбалки. Разговор, как вспоминает Бэрри, короткий и по делу:

— Мы тут где-то на сорок шестом, Билли. Что у вас?

— Ветер от пятидесяти до восьмидесяти, волна тридцать футов. Было тихо, а теперь разгоняется крепко. Я в 130 милях к востоку от Сейбла.

— Ладно, мы пока подержим снасти на борту, но давай поговорим в одиннадцать. Может, поставим немного по-позднему.

— Хорошо, я свяжусь с тобой после сводки. Расскажу, что тут творится.

— Будем на связи.

После разговора с Бэрри Билли берёт микрофон однополосной радиостанции и передаёт последнее сообщение флоту: — Идёт, ребята, и идёт крепко. Координаты, которые он дал Линде Гринло на «Ханна Боден» — 44 северной, 56,4 западной — отклоняются от его первоначального курса. Похоже, это скорее курс на Галифакс, Новая Шотландия, а может, даже на Луисбург, остров Кейп-Бретон, а не на Глостер, Массачусетс. Луисбург всего в 250 милях к северо-востоку — двадцать четыре часа хода с волной в корму. Может, Билли, заглянув в дуло пушки, решил увернуться на север, как Джонстон. А может, его беспокоит топливо, или ему нужно пополнить запас льда, или он решил, что холодное противотечение у Сейбла выглядит не так уж плохо.

Какова бы ни была причина, Билли меняет курс до шести вечера, не предупредив об этом остальной флот. Все считают, что он идёт прямо в Глостер. Альберт Джонстон на «Мэри Ти», Томми Бэрри на «Эллисон» и Линда Гринло на «Ханна Боден» — все слышат шестичасовую сводку Билли Тайна о погоде. Тревожится только Линда. — Те ребята были напуганы, и нам стало страшно за них, — говорит она. Остальной флот настроен спокойнее. — Мы живём в этом годами, — говорит Бэрри. — Нужно смотреть карты, слушать погоду, разговаривать с другими судами и принимать решение самому. Нельзя просто выйти в море и ждать хорошей погоды.

Центр шторма находится у острова Сейбл, но его дальние западные окраины уже задевают побережье Новой Англии. «Сатори» — уже слишком далеко в море, чтобы отменить поход, — начинает чувствовать шторм ещё утром в воскресенье. Очередная стена тумана наползает с банки Джорджес, и барометр начинает медленное снижение, которое может означать только одно — приближается что-то очень серьёзное. «Сатори» находится в верхней части Большого Южного канала, у мыса Код, и пробирается через всё более беспокойное море. Стимпсон снова заговаривает о прогнозах погоды, но Леонард настаивает, что причин для беспокойства нет. К воскресному утру зыбь начинает громоздиться зловеще и хаотично, и в тот же день, когда Стимпсон включает метеосводку NOAA, она чувствует первые уколы страха: СЕВЕРО-ВОСТОЧНЫЙ ВЕТЕР 30–40 УЗЛОВ, СРЕДНЯЯ ВОЛНА 8–15 ФУТОВ, ВИДИМОСТЬ МЕНЕЕ ДВУХ МИЛЬ ПРИ ДОЖДЕ.

С наступлением темноты ветер, как и предсказывалось, заходит с северо-востока и начинает неуклонно карабкаться вверх по шкале Бофорта. Ясно, что и «Сатори», и судно, с которым они вместе вышли из Портсмута, ждёт тяжёлая ночь. Два экипажа переговариваются по УКВ примерно раз в час, но к полуночи в воскресенье воздух настолько электризован, что рации бесполезны. Около одиннадцати Стимпсон принимает последний вызов с другого судна — «У нас тяжело, потеряли снаряжение с палубы» — и больше их не слышно. «Сатори» в одиночку уходит в ночь, бешено взлетая на волнах и с трудом удерживая управление.

Утро понедельника встречает полноценным штормом — волна нарастает до двадцати футов, ветер зловеще свистит в такелаже. Море приобретает серый, мраморный оттенок — как несвежее мясо. Стимпсон говорит Леонарду, что, по её мнению, шторм будет серьёзный, но тот настаивает, что за сутки всё выдохнется. — Не думаю, Рэй, — отвечает Стимпсон. — У меня плохое предчувствие. Она, Леонард и Байлэндер едят чили, приготовленное матерью Стимпсон, и стараются как можно больше времени проводить внизу, укрывшись от непогоды. Штурманский стол — напротив камбуза по правому борту, и Байлэндер обосновывается там как связист, следя за радаром, прогнозами погоды и отслеживая их положение по GPS. Бросок к берегу сейчас рискован — поперёк судоходных путей и опасных мелей, — поэтому они зарифляют паруса и держатся открытого моря.

В ночь на вторник шторм уходит с побережья, и «первый ветровой импульс» проходит над «Сатори». Метеорадио NOAA сообщает, что условия ненадолго улучшатся, а затем снова ухудшатся, когда шторм развернётся обратно к берегу. К тому времени, впрочем, «Сатори» может оказаться достаточно далеко на юге, чтобы избежать его полной ярости. Они болтаются всю ночь понедельника — барометр чуть поднимается, ветер ослабевает к северо-востоку; но поздно ночью, как злая лихорадка, всё начинается снова. Ветер нарастает до пятидесяти узлов, и за кормой вздымаются огромные тёмные горы воды. Экипаж по очереди стоит у штурвала, пристёгнувшись страховочным концом, и периодически принимает волну через кокпит. Барометр ползёт вниз всю ночь, и к рассвету условия хуже всего, что Стимпсон видела в жизни. Впервые она всерьёз задумывается о том, что может погибнуть в море.

Тем временем в пятистах милях к востоку промысловый флот получает свою порцию. На судне Альберта Джонстона команда настолько перепугана, что просто смотрит видео. Джонстон стоит у штурвала и пьёт много кофе; как большинство капитанов, он не любит отдавать штурвал, пока погода хоть немного не уляжется. На «Андреа Гейл» Билли, вероятно, сам стоит у штурвала, а остальные уходят вниз и пытаются обо всём забыть. Кто-то курит траву — это помогает сохранять спокойствие, — кто-то спит или пытается уснуть. Остальные просто лежат на койках и думают о своих семьях, о подругах, или о том, как сильно им хотелось бы, чтобы этого не было.

— Я представляю это вот так, — говорит Чарли Рид, пытаясь вообразить последний вечер на борту «Андреа Гейл». — Ребята внизу читают книжки, и время от времени в борт бьёт здоровая волна. Они бегут наверх в рубку и спрашивают: «Эй, что там, кэп?», а Билли говорит что-то вроде: «Ну, пробиваемся, ребята, пробиваемся». Если Билли идёт по волне, это, должно быть, чертовски страшная езда. Иногда ты сходишь с вершины одной из таких волн, и она просто уходит из-под тебя. Судно просто падает. Лучше принимать волну носом — по крайней мере так видишь, что на тебя идёт. Это, собственно, и всё, что можно сделать.

Из всех на борту больше всего времени в море провели Багси, Мёрф и Билли — тридцать четыре года на троих, и немалую часть — вместе. Дома у Билли есть фотография: они втроём в море с гигантской меч-рыбой. На Билли высокие сапоги, спущенные до голеней, он сидит на крышке люка и раскрывает пасть рыбы стальным крюком. Смотрит прямо в камеру. Багси стоит сразу за ним, голова склонена набок, худой и отрешённый, как Христос на Туринской плащанице. Мёрф позади, щурится на морские блики — заметно огромный даже под мешковатым рыбацким комбинезоном.

Все они повидали немало опасных ситуаций в море, но у Мёрфа послужной список хуже всех. Рост шесть футов два дюйма, 250 фунтов, весь в татуировках и, судя по всему, убить его крайне сложно. Однажды акула-мако вцепилась ему в руку прямо на палубе, и друзьям пришлось забить её до смерти. Береговая охрана эвакуировала его вертолётом. В другой раз он выставлял ярус, когда шальной крючок вошёл ему в ладонь, вышел с другой стороны и впился в палец. Никто не видел, как это произошло, и его стащило с кормы за борт, в море. Он мог лишь смотреть, как корпус его судна становится всё меньше и меньше над ним, и надеяться, что кто-нибудь заметит его отсутствие. По счастью, другой член команды обернулся через несколько секунд, понял, что происходит, и вытащил его, как меч-рыбу. «Я думал, мне конец, мам», — сказал он потом матери. «Я думал, я покойник».

Но самое страшное случилось в душную, безветренную ночь у мыса Канаверал. Мёрф попробовал спать на палубе, но было слишком жарко, и он спустился вниз — может, там прохладнее. Кондиционер, однако, не работал, и он вернулся на палубу. Он уже засыпал, когда чудовищный скрежет металла поднял его на ноги. Судно резко накренилось, и в трюм хлынула вода. У носа в воде маячила тёмная обтекаемая тень. Когда трюмные помпы заработали и судно выровнялось, они направили на неё прожекторы: их протаранила рубка британской атомной подводной лодки. Она пробила дыру в корпусе и смяла койку Мёрфа, как пивную банку.

При таком количестве катастроф в жизни у Мёрфа было два варианта: решить, что он либо родился в рубашке, либо его смерть — лишь вопрос времени. Он решил, что это вопрос времени. Когда он встретил свою жену Дебру, он сказал ей прямо, что не доживёт до тридцати; она всё равно вышла за него. У них родился сын, Дэйл-младший, но брак распался, потому что Дэйл-старший вечно был в море. А за несколько недель до того, как записаться на «Андреа Гейл», Мёрф заехал к родителям в Брадентон попрощаться — и прощание получилось не из лёгких. Мать напомнила ему, что нужно поддерживать страховку жизни — которая включала оплату похорон, — а он просто пожал плечами.

— Мам, хватит ломать голову о моих похоронах, — сказал он. — Я погибну в море.

Мать опешила, но они поговорили ещё, и в какой-то момент он спросил, сохранила ли она его школьные трофеи. — Конечно, — сказала она.

— Ну вот, сохрани их для моего сына, — сказал он и поцеловал её на прощание.

— У меня перехватило дыхание, — говорит его мать. — А потом его не стало — в буквальном смысле: только что был тут, и вот уже за дверью. Я даже опомниться не успела. Он был грубый, жёсткий мужик. Не домашний человек, прямо скажем.

Мёрф уехал в Бостон в конце июня поездом. (Он боялся летать.) С собой взял «Радость кулинарии», которую дала ему мать, — он обожал готовить на судне. Своё морское одеяло он отвёз к Дебре постирать, но забыл забрать, и Дебра сложила его и убрала до его возвращения. Он обещал, что вернётся к 2 ноября, чтобы повести её на ужин в день рождения. — Уж будь добр, — сказала она. После первого рейса он позвонил и сказал, что заработал больше шести тысяч долларов и собирается послать подарок для Дэйла-младшего. Родителям он не позвонил, потому что Дебра обещала позвонить за него. Он поговорил с сыном, потом попрощался с Деброй и повесил трубку.

Это было 23 сентября. «Андреа Гейл» должна была выйти в море через несколько часов.

К десяти вечера средняя скорость ветра — сорок узлов из норд-норд-оста, порывы вдвое сильнее, и они поднимают огромное море. «Андреа Гейл» — судно с прямой транцевой кормой, то есть корма у неё не заострена и не скруглена, и на попутной волне она не рассекает её, а вскарабкивается по склону. Каждый раз, когда крупная волна подступает к корме, «Андреа Гейл» рыскает в сторону, и Билли приходится бороться со штурвалом, чтобы не развернуло лагом. Разворот лагом — это когда судно оказывается бортом к волне и переворачивается. Стальные суда с полной загрузкой не выходят из такого положения — их заливает и они тонут.

Если Билли всё ещё идёт по ветру, волны захлёстывают корму почти непрерывно, и есть реальная опасность, что сорвёт крышку люка или водонепроницаемую дверь. И вдобавок ко всему, у волн исключительно короткий период: вместо пятнадцати секунд или около того, волны теперь идут с интервалом восемь-девять секунд. Чем короче период, тем круче склоны волн и тем ближе они к обрушению; сорокапятифутовые обрушающиеся волны гораздо разрушительнее пологой зыби вдвое большей высоты. Согласно данным буя №44139, максимальная высота волн 28 октября совпадает с исключительно короткими периодами как раз около десяти вечера. Это сочетание, которое судно размером с «Андреа Гейл» долго не выдержит. Безусловно к десяти — если не раньше, но не позже десяти — Билли Тайн должен был решиться развернуть судно носом к волне.

Если есть манёвр, от которого у капитана волосы встают дыбом, так это разворот в сильном волнении. Полминуты или около того судно стоит бортом к волне — «лагом», — и этого более чем достаточно, чтобы перевернуться. Даже авианосцы в опасности, когда оказываются лагом к большой волне. Если Билли решается на разворот на таком этапе шторма, он убедится, что палуба свободна, и даст полный ход на развороте. «Андреа Гейл» накренится, и Билли будет всматриваться в окна, высматривая, что надвигается. Повезёт — он поймает затишье между волнами, и они развернутся носом к ветру без проблем.

Билли прошёл через множество штормов, и он, вероятно, развернулся раньше, может быть, ещё до разговора с Бэрри. Как бы то ни было, это решающий момент: они больше не идут домой, а просто пытаются выжить. В каком-то смысле Билли уже не у штурвала — у штурвала стихия, и всё, что он может, — реагировать. Если опасность измерять сужающимся коридором возможностей, то возможности Билли Тайна только что сократились ещё на одну ступень. Неделю назад он мог повернуть домой раньше. День назад мог уйти на север, как Джонстон. Час назад мог связаться по рации и узнать, нет ли поблизости других судов. Теперь электрические помехи сделали УКВ практически бесполезным, а однополосная радиостанция работает только на дальнюю связь. Это не столько ошибки, сколько невозможность заглянуть в будущее. Никто, даже метеослужба, не знает наверняка, что сделает шторм.

Однако у курса носом на волну есть свои недостатки. Окна открыты ударам обрушающихся волн, судно жжёт больше топлива, и нос ловит ветер, стаскивая судно под ветер. У «Андреа Гейл» высокий нос, и Билли вынужден постоянно перекладывать руль, просто чтобы держать курс. Можно представить Билли у штурвала, вцепившегося в колесо с усилием и стойкой, с какой несут шлакоблок. Море — хаос, водяные горы сходятся, расходятся, громоздятся друг на друга со всех сторон. Движение судна можно представить как мгновенную равнодействующую всех сил, действующих на него в данный момент, и движение судна в шторме настолько хаотично, что почти лишено закономерности. Билли просто направляет нос в самое пекло и надеется, что его не накроет шальная волна.

О степени опасности, в которой находится Билли, можно судить по тому, что выпало на долю «Контшип Холланд» двумястами с лишним милями восточнее. «Контшип Холланд» — большое судно, 542 фута и 10 000 тонн — способное нести почти семьсот контейнеров на палубе. Оно могло бы взять «Андреа Гейл» в качестве груза. Из судового журнала, 29–30 октября:

04:00 — Судно тяжело работает на очень высокой попутной волне.

12:00 — Судно работает в очень высоком штормовом море (ураганные порывы), вода по палубе и палубному грузу. Судно испытывает сильные нагрузки, ход снижен.

02:00 — Курс выбирается по погоде. Судно не слушается руля. Сильные нагрузки и тяжёлая бортовая качка.

04:00 — Из секции 6 пропали контейнеры.

Иными словами, Билли переживает шторм, который вынудил десятитысячетонный контейнеровоз бросить курс и просто маневрировать ради выживания. Очередная сводка для открытого моря приходит в одиннадцать вечера, и Томми Бэрри обдумывает её, ожидая звонка от Билли. Шторм должен ударить чуть западнее Хвоста, где-то на 42-м и 55-м, но метеослужба знает не всё. Сорок второй и пятьдесят пятый — всего примерно в ста милях к юго-востоку от Билли, так что он куда более надёжный источник местных условий, чем метеорадио. Возможно, думает Бэрри, «Эллисон» мог бы поставить немного снастей этой ночью. Две секции, может быть, восемь миль яруса. Бэрри — самое западное судно основного флота, так что всё, что идёт, ударит по нему первому; но прежде всего это ударит по Билли Тайну. Бэрри ждёт двадцать минут, тридцать, но Билли не выходит на связь. Само по себе это не так страшно — мы там все взрослые мужики, как говорит Бэрри, и сами о себе позаботимся. Может, у Билли руки заняты, может, он спустился вздремнуть, а может, просто забыл.

Наконец, около полуночи, Бэрри сам пытается вызвать Билли. Но не может пробиться — а это уже серьёзнее. Это значит, что «Андреа Гейл» затонула, потеряла антенны, или на борту такой хаос, что никто не может подойти к рации. Бэрри полагает, что дело в антеннах — они закреплены на стальной мачте за рубкой, и хотя стоят высоко, они хрупкие. Большинство ярусников когда-нибудь их теряли, и ничего не поделаешь, пока погода не уляжется. В условиях двенадцатого балла по палубе не пройти, не то что лезть на мачту.

Потеря антенн серьёзно ударила бы по «Андреа Гейл»: это означало бы потерю GPS, радиосвязи, факса погоды и LORAN. А волна, снёсшая антенны, вполне могла сорвать и радар, ходовые огни и прожектор. Билли не только не знал бы, где он находится, — он не мог бы ни с кем связаться и не мог бы обнаружить другие суда поблизости; по сути, он оказался бы в девятнадцатом веке. В этой ситуации ему остаётся только держать «Андреа Гейл» носом к волне и надеяться, что стёкла выдержат. Они из полудюймового лексана, но всему есть предел: «Контшип Холланд» принимал на палубу волны, которые вскрывали контейнеры как консервные банки — на высоте сорока футов над поверхностью. Рубка «Андреа Гейл» вдвое ниже.

Около полуночи происходит нечто любопытное: сейблский шторм слегка ослабевает. Ветер падает на несколько узлов, максимальная высота волн снижается примерно на десять футов. Увеличиваются и периоды волн, а значит, обрушающихся волн меньше; вместо того чтобы пробиваться сквозь стены воды, «Андреа Гейл» поднимается по склону каждой волны и скатывается с её обратной стороны.

У сорокапятифутовых волн наклонный склон составляет шестьдесят-семьдесят футов — почти длина судна. На особенно больших волнах у «Андреа Гейл» корма ещё в подошве, а нос всё ещё взбирается к гребню.

Затишье, если это можно так назвать, длится до часу ночи. В этот момент центр циклона находится прямо над «Андреа Гейл». Возможно, что циклон с его яростными ветрами и исключительно крутым градиентом давления сформировал глаз, подобный глазу урагана. Через два дня спутниковые снимки покажут облака, закручивающиеся к его центру, как вода в водосток. Сухой арктический воздух обвивает циклон полтора раза, прежде чем наконец проникает в центр, — это показатель того, как быстро система вращается. 28 октября центр ещё не столь чётко оформлен, но, возможно, ему удаётся немного смягчить условия. Однако передышка длится недолго; через пару часов волна снова достигает семидесяти футов. У семидесятифутовой волны наклонный склон значительно превышает сто футов. Состояние моря достигло уровней, которых никто на борту, и мало кто на земле, когда-либо видел.

Когда «Контшип Холланд» несколько дней спустя наконец доковылял до порта, один из его офицеров сошёл на берег и поклялся, что больше ногой не ступит на судно. За борт ушли тридцать шесть контейнеров, и судовладельцы немедленно наняли американского метеорологического консультанта для защиты от исков. «Шторм повлёк за собой масштабные разрушения морского транспорта и береговых сооружений от Новой Шотландии до Флориды, — написал Боб Рагузо из «Уэзерньюз» в Нью-Йорке. — Американские учёные назвали его экстремальным норд-остом и присвоили ранг одного из пяти самых интенсивных штормов за период 1899–1991 годов. Зарегистрированные значимые высоты волн были самыми высокими из когда-либо измеренных или рассчитанных. Некоторые учёные назвали его столетним штормом».

«Андреа Гейл» находится в эпицентре этого шторма и почти над мелями острова Сейбл. Весьма вероятно, что она потеряла антенны — иначе Билли связался бы с Томми Бэрри и сказал, что дела плохи, — и уж точно не ставьте снасти этой ночью. С другой стороны, спорно, мог ли шторм одолеть судно Билли так рано вечером; пятидесятипятифутовый «Фэр Уинд» не перевернулся, пока ветер не достиг ста узлов и волна — семидесяти футов. Более вероятный сценарий: Билли удаётся пережить пик около десяти вечера, но судно получает серьёзные повреждения — стёкла выбиты, электроника мертва, команда в ужасе.

Впервые они совершенно, бесповоротно одни.