Рассвет сменяет тьму. Книга третья: Идущая навстречу свету

Огонь Благодатный

Время — замечательный и бескорыстный врач. Но затягивает оно раны не столько физические, сколько душевные. А их, этих ран, из года в год становится все больше и больше. На глазах Александра менялась жизнь страны. Он часто бывал в райцентре, где жила мать Татьяна Петровна с двумя дочками и где отчим — полковник милиции Владимир Николаевич Кривичский возглавлял райотдел органов внутренних дел. Сестрички быстро росли и уже ходили в школу.

— Что читаете? — спросил Александр сестер.

— А все, что учителя задают, одни много, другие чуть меньше, — хохотали девочки. — А если бы ничего не задавали, лучше было бы…

— С куклами играли бы! — тоже смеялся Александр и, как взрослый и опытный, наставлял: — Больше читать надо, иначе Дунями-тонкопряхами останетесь…

— Да ну тебя! — шлепали его ладошками девочки.

А сам он много читал: писать и читать — его обязанность как журналиста. Только что прочитал романы «Белые одежды» Владимира Дудинцева, «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова, повести «Зубр» Даниила Гранина и «Ночевала тучка золотая» Анатолия Приставкииа. Что-то ему понравилось, с чем-то он как читатель был не согласен — так оно и должно быть, у каждого свой вкус и свои предпочтения.

— «Белые одежды» и «Дети Арбата» — вот это литература! — серьезно рассуждал Владимир Николаевич. — Я уж не говорю про книги о партизанах или работниках милиции… Или возьмем нашего белорусского писателя Владимира Семеновича Короткевича… Это же классик! Его романы «Христос приземлился в Гродно», «Колосья под серпом твоим» — о Кастусе Калиновском, «Дикая охота короля Стаха», «Черный замок Ольшанский»… Что еще? — Он повернулся к дочерям и добавил: — Много еще!..

— Нам в классе об этом писателе говорили, — надула губки Люда.

— Говорили!.. Им говорили! — развел руками отец. — Читать надо!..

Я вон уже кто?…

— Полковник милиции! — в один голос ответили девочки.

— Да, не генерал!.. Хотя в милиции не генералы, а комиссары… Но не в чине моем дело, а в годах… Слышите, голос хриплый!

— Это оттого, что ты подчиненных ругаешь, — заметила Аленушка.

— А вас не ругать, так вы на голову сядете… Да, гм. Все дело в стаже!.. Сколько мне уже?… А!.. То-то же… Но в любую свободную минуту сажусь и читаю…

— Протоколы, — стали загибать пальцы девочки, — рапорты, донесения и другие бумаги…

— Нужные бумаги!.. Так о чем, бишь, я?… Да, мало, правда, но читаю … Вот и до «Войны и мира» доберусь, будет у меня на столе Толстой Лев Николаевич лежать… А недавно закончил читать три книга Леонида Ильича Брежнева — «Малая земля», «Возрождение» и «Целина»!.. «Хлеб — всему голова…» — вот главные слова Брежнева, выстрел в десятку, в самый, самый ее центр!.. Да, гений!.. Четыре звезды Героя, кавалер ордена Победы!

— Когда ему дали орден Победы? — прикинулся незнающим Александр.

— Неважно когда, — почувствовал подвох Кривичский. — Он маршалом стал, перешагнув чин генерал-полковника… Ну и что? Большому кораблю, как говорится… Даже Золотую медаль имени Карла Маркса имеет!.. Никто в мире такой награды не удостоился… И наш министр внутренних дел Николай Анисимович Щелоков (генерал что надо) по стопам Брежнева идет!.. Да!.. Каждый раз на праздник Октября в Москву милицейскую самодеятельность вызывает и за участие в концерте повышает в чинах… Вот если бы я не хрипел, так запел бы: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» — он закашлялся, схватился за горло. — Я комиссаром из Москвы вернулся бы… Так что вы, — обернулся он к дочерям, — в певческий или плясовой кружок обязательно записывайтесь… Понятно?…

— Так у нас в школе нет таких кружков, — с обидой в голосе ответила Аленушка.

— Вот я на очередной сессии райсовета подниму этот вопрос, — пообещал Кривичский. — Безобразие!.. Детям ходу не дают!.. Да и что они — почти все там старики и старушки, «Камаринскую» плясать не заставишь. … А то бы во главе с председателем райисполкома пузом наперед: «Ах, комаринский мужик!..» — И он сделал круг на полу, под дружный хохот дочерей, Александра и Татьяны закачался и еле удержался, чтобы не упасть. — Да ну вас! — Кривичский махнул рукой и сел к столу. — Тань, — обратился потом к жене, — ты бы кофе и… по чуть-чуть нам с Сашкой, все-таки сынок редко приезжает к нам…

— Да уж, — пробурчала Татьяна и пошла на кухню.

— А вы, козы, брысь отсюда! — махнул рукой Владимир Николаевич на дочек (им это только и нужно было — тут же побежали из дома на улицу), А у Александра спросил: — Как жизнь, Сашок?… Что газетой на уши читателей вешаете?…

— A-а, разное…

— Больше про освоение Сибири газеты пишут… Это правильно!.. С китайцев спесь сбили — можно дорогу тянуть аж до Якутска!..

— Мне бы дедушку и бабушку увидеть, — откровенно сознался Александр, — что-то часто они мне сниться стали…

— Думаешь о них — вот и снятся…

Татьяна принесла еду и кофе, все на стол поставила, сама присела. Она тоже скучала по родным местам, а недавно получила из Нагорного письмо. Писала Варвара, рассказывала про свое житье-бытье. О дочке Дашутке, которая почти выросла, невестой становится, и еще о том, что ее теща Анисья Никоновна и тесть Афанасий Фомич Званцовы покинули этот свет. Отпевали их в церкви Всемилостивого Спаса, могилки рядом, кресты новые белеют на кладбище. Да еще вести пришли с Дальнего Востока: во время стычек с китайцами на Даманском острове погиб Иван Афанасьевич Званцов. Где теперь Екатерина, никто не знает, но из Владивостока она куда-то уехала, а куда — неизвестно. Сыну Татьяна про деда и бабку решила пока не говорить, а потом видно будет.

— Да, что я хочу вам рассказать, — вдруг услышала она голос Александра. — Лежу я в постели, проснулся, вижу, что еще рано вставать, но окна уже светлые и будто кто-то рядом с моей постелью стоит и, главное, говорит: «Советского Союза не будет». — «Как?! — будто закричал я. — СССР распадется?!» — «Да, — сказал стоящий рядом, — распадется. …» — «Границы и пограничников установят?!» — «Да!»

— Какая чепуха тебе грезится… И вроде не пьешь!..

На этом оживленная беседа окончилась…

Владимир Николаевич ушел на пенсию и теперь часто на местной речке ловил плотву, а каждую осень ездил в лес собирать грибы. О политике помалкивал, когда начинали говорить о правительстве, он лишь отмахивался: не его это, дескать, дело. Всегда очень радовался, когда встречал еще живых партизан — и с кем в отряде бывал, и тех, кто был ему незнаком. Сожалел, что раньше не мог на мир посмотреть: когда мог поехать заграницу — не пускали, а теперь нет никаких препятствий, да годы не те и в карманах пустовато. Пенсия-то полковника милиции неплохая, но все равно он не Демидов: сочный бифштекс в ресторане Парижа не закажешь. А вот Александру повезло: путешествовать по миру может. Вон в Израиль на Пасху собирается — на Голгофу поднимется, в Иордане лицо помоет. «А мне только телевизор», — с тоской и завистью к молодежи подумал Кривичский.

…В Израиль несколько часов полета. И вскоре Александр оказался в Иерусалиме. К счастью, у него в кармане был припрятан номер телефона Оксаны, и он сразу же из гостиницы позвонил ей. Она подняла трубку и с минуту молчала, ошарашенная: никак не ожидала услышать голос Александра. Потом заговорила, пытаясь скрыть свое волнение, что ей с великим трудом удавалось. Договорились встретиться.

— Где? — задал вопрос Александр.

Оксана задумалась, искала в памяти, где назначить место встречи. Но Иерусалим — не Минск и не Москва, Александру город мало знаком, разве что по печати или по фрагментам документальных фильмов либо новостных сюжетов. Наконец Оксана вспомнила о Стене Плача.

— Идет, — согласился Александр, — Стену Плача все в городе знают: не только местные жители, но и паломники…

В тот же день они встретились. Оксана хотела было обнять Александра и, может быть, даже поцеловать, ну, в лоб или щеку, однако он при ее приближении протянул руку. Поздоровались холодно.

— А где же он? — оглянулся вокруг себя Александр.

— Кто — Костя?! — удивилась Оксана.

— Кто же еще, естественно, он… Муж твой!..

— Муж объелся груш! — смущенно улыбнулась Оксана. — Нет его,. Он жив, — поспешила она пояснить. — Жив, но в Иерусалиме его нет, вообще в Израиле…

— Путешествует?…

— В Канаду удрал… Узнал, что скоро в армию призовут, не захотел форму надевать и с первым самолетом в Канаде очутился…

— А я думал, он только Советский Союз, Россию не хочет защищать, — сказал Александр. — А он, оказывается, вообще…

— Ну, такой уж он есть…

— Хватит о нем, слишком много чести… Что будем смотреть?… Ах, да, мы же у Стены Плача… Пойдем поближе, поревем вместе о нашей неудачной любви…

— Слушай, даже не произноси это слово!.. Любовь здесь не к месту, звучит это слово кощунственно…

— Почему?… У меня оно звучало вполне серьезно…

Оксана тяжело вздохнула.

— Давай на бумажках напишем пожелания и оставим их в расщелинах стены, авось повезет…

— Давай напишем… Но лучше посидим где-нибудь в забегаловке. Или здесь забегаловок нет, одни рестораны?

— Все тут есть.

Они нашли уютный ресторанчик: несколько столов, услужливые официанты, из какого-то угла звучит тихая музыка. В таком заведении приятно посидеть, подумать, поговорить о том, о сем. Официант положил на стол листок с меню. У Александра глаза разбежались: что он там только ни увидел — от борща до какого-то розового напитка.

— Читай, читай, — рассмеялась Оксана, кивнув на листок.

— Написано по-еврейски с переводом на русский?! — удивился Александр.

— Знали, что ты придешь сюда, — снова рассмеялась Оксана.

— Борщ пропустим — знакомая похлебка… А вот… бурекас, фалафель, бабагануш, шакшука, рыба Святого Петра… Ого!.. Израильский салат — значит, джахинум… Ну, и дальше — все не запомнишь… Да, вот еще — черн или хамин…

— Черн для ашкенази, а хамин для сефарда, — заметила Оксана.

— А если я ни то и ни другое?…

— Голодай!..

— Еще знакомое — малаух!.. Блин!.. Вот буду есть борщ и блин, хоть он и малаух… На все ото сколько денег надо?… Кстати, откуда у тебя деньги, где работаешь?…

— Пою… вечерами в ресторанах…

— Знаешь еврейские песни?…

— Почему еврейские?… Украинские!.. Не веришь?… Хорошую песню, а главное — ее исполнение, и здесь любят. — Она вздохнула и негромко запела:

Закончив петь, она вытерла ладонью влажные щеки.

— А русские песни поешь?…

— Нет, — покрутила головой Оксана, — здесь певиц из Москвы хватает и без меня.

— Предатели есть у каждого народа, народ предателем не бывает, — сурово ответил Александр.

— Тебе этого не понять, — в том же тоне ответила ему Оксана.

— Да, — кивнул Александр и после паузы с горечью в голосе сказал: — Время уходит, а память остается…

— Память — этого мало, — с грустью в голосе сказала Оксана.

— Какая память! — скорее для себя, чем для Оксаны, негромко сказал Александр и вдруг с улыбкой почти крикнул девушке: — Впрочем, ты ведь в оппозиции!..

— Что?! Не поняла, — округлила Оксана глаза.

— В песенной оппозиции… «Оппозиция» с латинского — «противопоставление»…. Ты в оппозиции к русской песне…

— Какая чепуха!.. Вот Костя… — вдруг вспомнила Оксана. — Костя — оппозиционер!..

— Да, он всегда спорил со мной… Больше о политике!.. По поводу и без… Он из тех, кому любая власть не по душе… Не понимаю я таких оппозиционеров!.. Не нравится что-то — предлагай свое, что, по-твоему, лучше… А не просто — гав, гав!..

— В смысле? — прищурилась Оксана.

Александр задумался, походил по комнате, потер ладонью лоб.

— Представь себе дорогу, — остановился он перед девушкой, — представь… Дорога не совсем ровная — рытвины, ухабы, и по ней мчится автомобиль… Нет-нет, — отмахнулся Александр, — не автомобиль, а тройка… Гоголевская тройка, помнишь?… То есть Россия, извини за пафос…. Летит во всех дух… и колокольчик с бубенцами звенит… От колес тарантаса комья грязи во все стороны… Комья грязи — это и есть, на мой взгляд, оппозиционеры антирусской закваски… Тройка летит вперед, путь нелегкий, трудный, а тут еще умники-разумники, оппозиционеры разных степеней, пытаются сбить ее с пути, помешать ей!.. Но тройку не остановить никакими завываниями!.. Тысячу лет летит!.. И я хочу, чтобы она летела еще не одну, а несколько тысяч лет, ибо я… я русский!.. Извини, я волнуюсь…

— Понимаю, — снисходительно вздохнула и усмехнулась Оксана и вдруг спросила: — Почему так долго не хотел расписываться со мной?

— Собирался, — развел руками Александр — он не ожидал такого вопроса-капкана, заморгал глазами. — Думал, завтра, думал, послезавтра, да так и…

— Да так я и ушла…

— Любила бы — не ушла… Если любовь кончилась, стало быть, она и не начиналась! — горько улыбнулся Александр. — Это еврейская пословица, я ими запасся на всякий случай. — Потом подумал и сказал: — Может, я и ошибаюсь…

Оксана молча встряхнула головой и вдруг запела:

Александр молча дослушал песню до конца, глубоко вздохнул, не зная, что сказать, и наконец нашел ответ:

— Костя помешал…

— Не напоминай мне о нем, — хмыкнув, сердито проговорила Оксана. — Долго я в этом Израиле не буду сидеть… — резко сменила она тему.

— Тоже в Канаду махнешь?…

— Зачем?!.. Каждая сосна на своем месте красна — так, кажется, по-русски. … Я украинка, на Украину вернусь.

— Понятно, об атаманах Сагайдачном и Дорошенко запоешь!.. О том, как они вели своих казаков на Москву в помощь полякам, как детей запорожцы отрывали от груди у русских матерей, подбрасывали в воздух и секли саблями, как в православных храмах отстойные места и конюшни делали, получив за это благодарность от королевича Владислава и по куску сукна на кафтаны казакам… Пой, восхваляй!.. Не раз слышали уже…

— Все, что ты говоришь, вранье… Атаман Сагайдачный Москвы не брал…

— Ему не позволили взять ее… Хотела бы свинья рога иметь, да Бог не дал!.. Выходит, все, что наплел тебе Константин и его единомышленники, — правда, а что я говорю — вранье… Спасибо!..

Принесли обед. Спор окончился. Наконец успокоились и условились встретиться в храме Воскресения, чтобы посмотреть на Благодатный огонь. «В любом случае пути наши больше не сойдутся», — подумал Александр. Такие же мысли приходили и к Оксане — чувствовала она, что если завтра и увидит в храме Александра, то это будет в последний раз.

…Громкое многоязычие переполняло в эти весенние дни и без того всегда шумные улицы и площади Иерусалима. Люди всех цветов и оттенков кожи плотным потоком медленно двигались по узким каменистым переулкам древней иудейской столицы. Некоторые из паломников несли на плечах тяжелые деревянные кресты, пытаясь испытать страдания и муки гонимого на распятие две тысячи лет назад Иисуса. Пожилая игуменья одного из северных монастырей России в сопровождении двух молодых монахинь и монахини средних лет с подворья русского православного храма Иерусалима, которая сопровождала их, решила пройти последней стезей Христа на Голгофу. Каждый поворот улочки, каждая ступенька, каждый камень города напоминал игуменье о жизни, смерти и воскрешении Спасителя. Сбылось ее заветное желание: побывать в святых местах. Теперь радость усиливалась тем, что происходила эта встреча с Землей обетованной в юбилейном, двухтысячном, году. В русском церковном подворье Иерусалима монахини рассказали игуменье Анастасии и о самом городе, и о последних днях жизни Христа. И хотя все это было ей давно и хорошо знакомо, здесь оно звучало по-особенному, как бы по-новому: вскрывались интересные факты и сама суть событий древности.

— Пройдем и мы путем Господа, по которому он нес свой крест, — предложила игуменья.

— Мы с вами, мать Анастасия, — откликнулись молодые монашки и молча последовали за ней.

Святой путь представлял собой узкие улочки, теснившиеся и изгибавшиеся между каменными стенами домов. Местами улочки поднимались вверх, и приходилось идти по ступенькам. Игуменья понимала, что тогда, две тысячи лет тому назад, все здесь было по-другому. Однако земля под ее ногами, пусть на ней и лежали другие каменные плиты или булыжник, была та же, по которой шел Христос.

— Здесь была Голгофа, — объяснила игуменья, — по-древнему — череп, а по-нашему Лобное место… Представьте себе три креста и троих распятых людей, в центре — Господь, а справа и слева разбойники… Так фарисеи во главе с Каифой не только казнили, но и старались унизить Христа, распяв его вместе с преступниками и как преступника… Но Господь, испытывая невероятные мучения, простил их и тех, кто прибивал его руки к кресту, говоря: они не ведают, что творят… — Игуменья страстно крестилась, а вместе с ней и молодые монашки.

Людей вокруг было множество. Каждый по-своему воспринимал события седой старины и никто не обращал внимания на одетых в черные одежды и беспрерывно молящихся монашек. В Иерусалим каждый год на Пасху съезжаются христиане из всех стран мира. А год миллениума был особенным, в том числе и по количеству паломников. Прежде всего это чувствовалось в храме, где находилась Кувуклия — место погребения Спасителя. Невероятная толкотня, давка, крики, песни, своеобразные ритмичные танцы арабов-христиан сначала приводили в недоумение мать Анастасию, привыкшую к ритуальному порядку и благочинности службы в русской православной церкви. Здесь же давили со всех сторон и на священников. и на епископов, и даже на самого патриарха. И ей вспомнился торжественный выход из алтаря Алексия Второго, открывающего литургию. «Неужели все в Иерусалиме, — думала игуменья, — вот так пели и плясали, дико подпрыгивая, когда вели Спасителя на распятие?» А потом она стала относиться к этому более спокойно: если Бог допускает такое, значит, так и должно быть.

В храме Воскресения и вокруг святыни народу была тьма. Долго ходил Александр. разглядывал толпу, однако Оксаны не увидел, хотя и условились встретиться. Видимо, она раздумала: зачем лишний раз сердце на части разрывать — что упало, то пропало (как говорили древние киевляне на Васильевском спуске, когда в их телеге ломалось колесо и товар. на радость таможенникам, вываливался на землю). С вечера Оксана собиралась в храм Воскресения, чтобы еще раз прочувствовать торжественное снисхождение Благодатного огня. Правда это или фокус, как утверждали ярые атеисты и люди верующие, но враждебно относящиеся к христианству, например мусульмане или кришнаиты, Оксану не интересовало. Она была крещенная, верующая во Христа, и то, как относились к явлению Благодатного огня какие-нибудь буддисты, ей было безразлично. В прежнюю любовь с Александром ей не верилось, однако попытка, как говорят, не пытка: можно при возможности и наладить отношения (пусть и не в полном объеме), а там и любовь, возможно, вернется. Все в руках Господа, и на его промысел у Оксаны теплился слабый огонек надежды.

Но Бог, как говорят, предполагает, а дьявол располагает. Вечером к Оксане пришел знакомый человек, вернее, более знакомый Константину, чем ей, — Геннадий. Он передал ей предложение от Константина ехать к нему в Канаду, объясняя это неистребимой к ней любовью. Однако девушка понимала всю подоплеку этой «любви»: просто у Константина кончились средства к существованию, нужны были деньги, заработать их он уже не мог, выдохся, а для местных тем не годился: мало знал об общественной и политической жизни Канады, конкуренция же между журналистами там была немалая. В Канаде, как и в Соединенных Штатах Америки, сложилась большая русская диаспора. И талантливые исполнители русской песни и вообще русской музыки и танца горячо приветствовались, следовательно, хорошо оплачивались. Только Оксана могла поддержать Константина на плаву; молодая, красивая, одаренная, ее будут слушать на собраниях земляков и, стало быть, платить. Оксана это прекрасно понимала, но, подумав, решила согласиться, ибо осознавала, что путь назад, к Александру, для нее был просто-напросто закрыт. Потому-то у храма Воскресения утром Александр и не увидел Оксаны. Пути у них оказались разные, судьба развела их окончательно.

….Большое, пронизывающее горячими лучами толщу дрожащего марева и уже оттого чуть покрасневшее солнце медленно, незаметно для глаз, тяжело скатывалось с ясного, без единого облачка неба. Перед паломниками лежала холмистая местность, где на одном из холмов, называемом Сионом, возвышался Вечный город — Иерусалим. Известковые стены старых зданий древнего города на заходящем вечернем солнце отливали золотистым и розоватым мягким светом. Казалось, будто нимб Господен вдруг засиял над Святым местом.

Не было две тысячи лет назад этих извилистых тропинок, словно ручейки, сливающихся к городу, были другие, но именно по этой земле шел тогда Иисус навстречу своим тяжким испытаниям.

В стороне по широкому шоссе бежали грузовые и легковые автомобили, над головой гудел самолет, накладывая белый ровный шов на голубую ткань небес, но игуменья не хотела ничего этого ни видеть, ни слышать, иначе лезут в голову неотвязные мысли о том, что в Святом городе все еще кровоточат человеческие раны. Столько прошло времени, как упала первая капля крови Христа, но она до сей поры не высохла: все течет, и течет, и течет…

Поломники решили посетить все четырнадцать остановок, где останавливался Иисус Христос, когда истязатели вели его на место предстоящей казни.

— Здесь в те времена стояла башня Антония, — объяснила монахиня с русского подворья, — здесь жил римский прокуратор Понтий Пилат… Вот на этом месте, где мы сейчас стоим, он и приговорил Господа нашего к смертной казни…

Башни давно нет, но есть женский католический монастырь. Из его ворот навстречу нашим паломникам почти выбежала стайка молодых монахинь и, весело щебеча, пошла по улице легко, радостно, словно на дискотеку. Они завернули в арку, перекинутую через Вия Долороса, на которой написано «Ecce homo».

— «Се человек», — перевела монахиня с подворья. — Пилат вывел Иисуса к людям и, говоря «Се человек», отдал его в руки людей Каифы…

…Придя к храму Воскресенья в Иерусалиме, Александр и не мечтал встретиться с кем-либо из знакомых: в таком муравейнике кого найдешь?! Вместе с кричащими и приплясывающими арабами он хотел было уже втиснуться в храм в надежде увидеть, как сходит на людей Благодатный огонь, как вдруг заметил в сторонке небольшую группку женщин-мусульманок (это было видно по одежде). Невольно взгляд его задержался на одной из них, которая тоже смотрела именно на него. Неужели? Да, это была Гульча.

— Гульча! — почти крикнул Александр и, расталкивая на пути опешивших паломников, бросился к ней. — Гульча!..

— Александр! — протянула она к нему руки. — Это все же ты!..

К великому удивлению женщин-мусульманок, Гульча и Александр не обнялись, а долго трясли друг другу руки.

— Как ты сюда попала?!..

— А ты?!..

— Так в Иерусалиме есть русское православное подворье…

— А ваш Иса — такой же великий пророк Аллаха, как и наш пророк Мухаммед!.. Наши из Афганистана ежегодно приезжают сюда на праздник вашей Пасхи…

— Прекрасно!.. Гульча, как я рад, если бы ты знала!..

— Если бы ты знал!..

Людская толпа захватила их и, словно морская волна, потащила за собой. Так они, крепко прижатые друг к другу, оказались в переполненном храме.

Прожив много лет в монастыре и став игуменьей, мать Анастасия не знала. И никто ей не подсказал, какую конкретно молитву, крестясь, надо произносить здесь, в этом святом месте. И она по привычке стала шептать: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий молитвы ради Пречистых Твоея Матери, праведных и всех святых, помилуй нас. Аминь». Сопровождавшие ее и придавленные к ней пестрой и горланящей толпой молодые монашки, глядя на мать Анастасию, покорно молились. «Упокой, Господи, — снова еле слышно стала шептать игуменья, — души усопших рабов. Твоих: мать мою Аграфену, заблудшего отца моего Егора, воинов Виктора, Иоанна и всех православных христиан. И прости им все прегрешения вольные и невольные, и даруй им Царствие Небесное…»

Годы наложили свой отпечаток на игуменью, на бледном лице ее появилось немало морщин, но большие, бездонные глаза по-прежнему изливали тихое благочестие и красоту. Это была Екатерина Гриханова, как звали ее в миру, по мужу Званцова, а в монашестве — Анастасия, игуменья большого монастыря. Стоя несколько секунд с закрытыми глазами, проникнувшись словами молитвы, она не увидела мгновения, когда в храме вспыхнул Благодатный огонь, но услышала восхищенные голоса молодых монашек. Сотни язычков пламени затрепетали над головами пришедших ко Гробу Господнему и ставших свидетелями Его бессмертия и славы. Молодые монашки зажгли свечу и в ее руке. Свободной рукой игуменья стала креститься, наклоняя голову к Кувуклии. Сделать низкий поклон Гробу Господнему ей мешала толпа людей, которые тянулись к месту погребения, забыв, что превыше всего не физическая близость к Господу, а духовная. Мать Анастасия чувствовала Его присутствие рядом, и с ее губ срывались слова: «Господи, Боже милосердный, всемогущий, паки и паки припадаю к тебе и слезно в покаянии и умилении сердца вопию: помилуй Землю Русскую, утоли все раздоры и настроения, умири сердца, страстьми обуреваемыя, вдохни мужество в сердца стоящих на страже благоустроения Отечества нашего и всех нас озари светом Закона Твоего ангельского, возгрей сердца наши теплотою благости Твоея, утверди волю нашу в воле Твоей».

В какое-то мгновение через сознание, через ожившую память прошла вся ее нелегкая жизнь. Где-то там, далеко на Севере, лежит ее родная земля. Там тоже зазвонили колокола, наполнились храмы, началось всеобщее моление — происходит чудо воскрешения не только Христа, но и самой земли русской, измученной, истерзанной, гонимой, но не сдавшейся, не сломленной, не потерявшей истинной веры в Бога, во все светлое, доброе. И когда самолет, поднявшийся с аэродрома Иерусалима и коснувшийся колесами аэродрома Москвы, привезет в храм Христа Спасителя Благодатный огонь, он океаном разольется по многим православным приходам — от Бреста до Камчатки, по приходам бывшей огромной страны, которая для истинно братских сердец, добрых душ, творческих взлетов, великой культуры русских, белорусов, украинцев являлась славной колыбелью и неодолимой защитницей на пути к возвышенному и прекрасному. И ныне наша могучая Родина, преодолевая все попытки недоброжелателей унизить нас, расколоть, сделать врагами, могучим исполином встает из пепла, стряхивая с себя все, что недостойно человека. Игуменья усердно молилась, губы ее шептали: «Господи, излей благодать Твою на Отчизну нашу, да соединятся все народы ея, населяющие, в одну семью… Да будет хлеб насущный и духовный для всех без изъятия… Да будет мир и любовь между всеми и да будут бессильны козни врагов внутренних и внешних, злых сеятелей плевел на ниве Твоей!..» В нимбе Благодатного огня игуменья усердно молилась о благополучии далекой Родины, которая вдруг в полуночные часы заговорила звонами бесконечных больших и малых колоколов, возвещая свое вхождение в новое Тысячелетие.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.