Рассвет сменяет тьму. Книга третья: Идущая навстречу свету

I

Екатерина не знала, что свекровь заболела, а то обязательно приехала бы в Нагорное, навестила ее, к отцу не заглянула бы, а к ней обязательно бы завернула. В Нагорное ее звала Варвара, а в Красноконский район — Анна Григорьевна Анисова, которая стала теперь председателем райисполкома, женщиной видной и уважаемой в районе. И Екатерина откликнулась бы на ее предложение, но… Но ждали ее на Дальнем Востоке! Отец Егор Иванович все больше становился чужим ей. обзавелся женой, сварливой, неприятной для Екатерины женщиной, своим небольшим хозяйством: десятком курей, несколькими крикливыми гусями и вполне спокойными утками, которых утром, размахивая хворостиной, гонял поплавать по неширокой Тихой Сосне. Жизнью дочери он не интересовался, о Нагорном не спрашивал, словно и не было на свете такой деревни. О Харькове иногда вспоминал, ибо поезд «Харьков — Владивосток» часто останавливался в Алексеевке, и то так, для порядка.

В очередной рейс во Владивосток Екатерина ехала проводницей в последний раз. Об этом очень горевала ее подруга Нина Сергеевна, однако волю свою никому не навяжешь; тайно злился начальник поезда Демид Гаврилович Негорюйцев — хорошую проводницу, особенно для поезда дальнего следования, надо вырастить, выучить, воспитать, а дело это сложное, хлопотливое. Он сам собирался скоро уйти на пенсию, но хотел, чтобы бригада оставалась сплоченной и помнила его. А тут Екатерина, которую он уже видел на своем месте, вдруг заявила, что из Владивостока, наверное, уже в Харьков не вернется, — было отчего проявлять свое недовольство. Возлагал Негорюйцев большие надежды на Алексея Ильича Игнатьева — не получилось! Не состыковались чувства его и Екатерины. «Но почему? — думал Демьян Гаврилович. — Алексей — инженер, на хорошем счету у начальства станции «Харьков», Екатерина — холостячка, не разведенка из-за плохого характера или из-за неверности: муж умер от ран, полученных в войну. И вот… не нашли единого языка, согласия… Правда, он добивался внимания Екатерины, но оказался для нее даже не единицей, а нулем!.. Стало быть, не смог постараться…»

А поезд тем временем шел и шел на восток, натужно подавая сигналы и покоряя километр за километром. А их, этих километров, более десяти тысяч. Зеленый океан тайги, необъятные просторы Сибири и города, города, большие и малые… Небольшой поселок и железнодорожная станция с удивительным названием «Ерофей Павлович»… Уставший паровоз на минуту остановился, пыхтя и отдуваясь густым паром. Удивленные и возбужденные пассажиры, особенно те, кто впервые ехал по этой, казалось, бесконечной дороге, прильнули к окнам вагонов.

— Чудное название станции!..

— Только имя и отчество?! Ерофей Павлович!..

— А фамилия как?…

— Хабаров!.. Ерофей Павлович Хабаров! — тоном знатока, идя по вагонам, говорил Демид Гаврилович Негорюйцев. — Простой мужик, а вот как увековечил имя свое!..

— Простой?!..

— Голь перекатная!..

— Врешь, начальник!..

— Не вру, почитай историю… Если бы каждый из нас сделал хотя бы тысячную частицу того, что сделал Хабаров, какой была бы ныне Сибирь, да и весь Дальний Восток!.. Только не всем это по плечу, хотя… — Негорюйцев, поворачивая туда-сюда голову, посмотрел на свои плечи и заметил: — Хотя не в плечах дело, а в голове, в уме то есть! — И поднял вверх указательный палец.

А поезд уже тронулся, пошел, врезаясь во все новые и новые моря пихтовой, кедровой, сосновой, да и не перечислить какой, тайги! И невольно почти каждый пассажир думал: «Как же ты велика, страна под названием Россия!» И каждый пассажир поневоле гордился, ведь он был сыном или дочерью этой необъятной страны.

На станции в Хабаровске, где поезд стоял довольно долго, пассажиры уже не спрашивали, почему город так называется, знали — без Ерофея Павловича и здесь не обошлось. Этот крупный город был построен на месте захудалой Хабаровки, основанной Ерофеем Павловичем в середине XVII века. Спустя тринадцать лет, в 1880 году, генерал-губернатором Восточной Сибири Николаем Николаевичем Муравьевым он был назван Хабаровском. Отсюда по железной дороге до Москвы восемь тысяч пятьсот тридцать три километра. Путешествие не одного дня! А рядом, чуть вниз по Амуру, и многовековой Китай — Китайская Народная Республика. И что-то там, на границе с этой страной неспокойно.

Шел 1969 год, самый разгар культурной революции.

— Говорят, какие-то хунвейбины прут через нашу границу! — волнуются пассажиры. — Их же как саранчи!..

— С оружием?!..

— И с автоматами, и с цитатниками Мао Дзедуна!..

— Ничего, получат по зубам — успокоятся!.. Вспомнят озеро Хасан!..

Поезд продолжал отстукивать новые километры. Впереди — Владивосток, конечная остановка. Но где-то еще небольшая станция со славным названием Пожарская.

— Что, князь Дмитрий Иванович Пожарский и здесь успел побывать? — интересуются пассажиры.

— Да нет, просто так район называется — Пожарский и для станции ничего иного не придумали… Но там рядом граница с Китаем, по реке Уссури, а посреди реки остров Даманский… Из-за него сыр-бор разгорелся!..

— Кстати, — опять вмешался начальник поезда Демид Гаврилович Негорюйцев. — Даманский — это наш брат, железнодорожник, точнее, инженер-железнодорожник… Утонул в том месте…

— По пьяни?…

— Не знаю, это было очень давно… Тонут и трезвые!..

— Кому что Господь нарисует, то и случится, — крестится сидящий у окна вагона старик, сжав в щепотку три пальца правой руки. — Кому наречено утопиться, не повесится…

На маленькой станции «Пожарская» поезд не остановился, хотя большинство пассажиров жались к дверям вагонов — хотели спрыгнуть на перрон. Но, к их разочарованию и крайнему недовольству, не получилось: паровоз вдруг во все свое трубное горло прохрипел «Пока!» и, как шальной, застучал дальше.

— Эх, а так хотелось побыть ревизионистом! — пошутил разочарованный пассажир средних лет в очках, при галстуке, видимо, интеллигент.

— Да что — ревизионистом!.. Уж лучше социал-империалистом! — в тон ему смеясь, сказал второй, тоже средних лет мужчина (так китайцы в своих газетах отзывались о советских людях, которые еще вчера грудью стояли за их свободу, а потом отдавали последнее, что имели, для возрождения и становления новой социалистической Китайской Республики).

— Еще вчера они, как мухи, облепливали наши трактора, учились на них работать, — недовольно заметил третий. — Вот и помогай им после всего этого…

— А сколько оружия в Китай угрохали! — заметил четвертый. — Помогли на свою башку…

— Дурную башку!.. Русский царь говорил своему сыну… царевичу, Николаю Второму кажется, что у России только два союзника — армия и флот!..

— Правильно было сказано…

— Как и немцы-рабочие с нашими пролетариями, друзья — не разлить водой… И они, эти рабочие, казалось бы, насквозь пропитанные марксизмом, с превеликим удовольствием вешали наших же пролетариев… И не дрогнули их мускулистые руки!.. Наоборот, с радостью фотографировались рядом с виселицами и повешенными братьями по классу…

— Видел бы Маркс!..

Поезд со скрипом и визжанием колес о рельсы замедлял ход. За окнами вагонов появились сначала низкие строения, а потом и большие дома. Это начинался Владивосток. Встречавшие заполняли перрон, среди которых немало было моряков, в том числе и офицеров в морской форме. Зоркий глаз Екатерины сразу выхватил среди группы таких офицеров знакомую фигуру капитан-лейтенанта Званцова. В руках он держал букет цветов и крутил головой, бегая глазами по окнам вагонов. Наконец Иван Афанасьевич увидел в окне вагона лицо Екатерины и, радостно улыбаясь, на бегу поднял вверх цветы.

Навстречу капитан-лейтенанту Званцову, кроме смущенной и душевно растроганной Екатерины, вышли из вагона проводница Нина Сергеевна и сам начальник поезда Демьян Гаврилович Негорюйцев. Встретились как уже хорошо знакомые, обнимаясь и целуясь.

— Ко мне, ко мне, все ко мне! — смеясь, скомандовал Иван Афанасьевич.

— Да, да! — дружно и весело повторяли офицеры, пришедшие на вокзал с Иваном Афанасьевичем. — Все к капитан-лейтенанту!..

— Коль приглашают, надо идти, бить станут — побежим, — в свою очередь смеялся Негорюйцев и крепко пожимал руки морским офицерам.

Оказывается, командир части, узнав о приезде Екатерины и о видах на нее капитан-лейтенанта, предложил временное жилье — просторную двухкомнатную квартиру с кухней и со всеми удобствами.

— А там видно будет, — сказали Званцову, — пока обживайтесь здесь.

Так состоялась небольшая по значению, но весьма обильная по застолью пирушка. Много пришло офицеров — одни с женами, другие со знакомыми. Ломились от продуктов и напитков, в том числе и спиртных, два стола: было шумно и весело — «морские волки» соскучились по таким праздникам. Пил и закусывал Негорюйцев, а у самого сердце болело — знал, что это была его последняя поездка в далекий город, которому надлежало владеть Востоком, не напрасно же назвали его Владивостоком!

Любая встреча за столом — не встреча, а посиделки, если не звучат тосты. Выпили и неохотно пропели: «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем!» Самые важные слова здесь были «и снова нальем». Налили.

— За адмирала Невельского Геннадия Ивановича, — поднял бокал с вином один из офицеров.

— За Геннадия Ивановича, за его Николаевск-на-Амуре! — раздались в ответ сразу несколько голосов. — Это в честь его царь Николай Первый сказал: «Где раз поднялся русский флаг, там он опускаться не должен»… За Геннадия Ивановича, вечная и светлая ему память!..

— Не забывайте вице-адмирала Степана Осиповича Макарова… Он геройски погиб в Порт-Артуре!..

— За Макарова! — раздались голоса и зазвенели кубки.

Конечно же, вспомнили адмирала Николая Николаевича Муравьева-Амурского, писателя Владимира Клавдиевича Арсеньева, первого русского купца во Владивостоке Якова Лазаревича Семенова и, к удивлению Екатерины, легендарного богатыря Илью Муромца.

— А при чем тут Муромец?! — искренне удивилась она. — Тихий океан — и Илья Муромец?!..

— Муромец — богатырь, а разве Россия — не великан? — рассмеялся Иван Афанасьевич. — Все свои, никого лишнего!..

— А погибшие матросы с «Варяга»? — вспомнили за столом, и сразу зазвучало несколько голосов:

Дружным хором подхватили песню все сидящие за столом:

— Слышал я как-то от одного умного и очень начитанного человека, — сказал Иван Афанасьевич, — что первым про наш погибший, но не сдавшийся «Варяг» в 1909 году написал австрийский поэт Рудольф Грейнц… Спасибо ему…

— А про то, как появился на этом самом месте город, да еще с названием Владивосток? — повернул раскрасневшееся лицо к Ивану Афанасьевичу изрядно выпивший Демид Гаврилович и кивнул сидящим рядом с ним морским офицерам. — Владивосток!.. Стало быть, владей Востоком! А?

— Дела давно минувших дней! — пушкинскими словами вновь ответил ему Иван Афанасьевич и добавил, смеясь и грозя пальцем: — Но преданье старины совсем недалекой… 20 июня, это по старому летоисчислению, а по новому 3 июля 1860 года, транспорт Сибирской флотилии «Манджур»… Да, «Манджур»! А командовал этой флотилией капитан-лейтенант, офицер моего чина, — Званцов искоса кинул взгляд на свое право плечо, — Алексей Карлович Шефнер… Он-то и доставил в бухту Золотой Рог небольшое воинское подразделение… Ясно? — Негорюйцев кивнул головой. — Это подразделение русских моряков и основало военный пост, назвав его Владивостоком… Вот так был крещен наш город!.. Прекрасное дали ему имя, пророческое!.. Порт получился превосходный, немножко напоминает порт Ольгу, что рядом, правда, меньше ее, но уютнее, теплее и веселее, — с улыбкой обвел он глазами захмелевших офицеров. — А так… кругом те же дубы, те же в сизой мгле горы, речки журчат, в них много ключей бьет…

— И рыбы, — подсказал кто-то.

— Словом, город действительно прекрасный! Русский — вот что главное!

— Понятно, — кивнул головой Негорюйцев и взял в руку свой бокал с налитым зеленым вином. — Когда я говорю, что вожу поезда до самого Тихого океана, не все люди верят: одни оттого, что не знают — для них во дворе корыто с водой для уток и кур — это и море, и океан, другим напомнить о том, что страна наша огромная, что серпом… по этим самым … резануть, слушать не хотят… Человек без родины — что соловей без песни, — завершил свою мысль Демид Гаврилович и вдруг затянул:

Эту песню знали все с детских лет, поэтому дружно подхватили.

— Не думал я и нс гадал, что будет вот такой свадебный вечер, — улыбнулся Иван Афанасьевич, проводив гостей.

— Думаешь, это свадебный вечер? — в свою очередь улыбнулась Екатерина.

— А как ты думаешь? — задал вопрос Званцов, чувствуя, как в ожидании ответа сильно и часто бьется его сердце в груди.

— Так же, как и ты, — загадочно ответила Екатерина.

На следующий день она провожала «свой», но ставший уже чужим, поезд из Владивостока в Харьков. С проводницей Ниной Сергеевной вдоволь вдвоем наплакались (за слезы платить ведь не надо), обняла за упругую шею Негорюйцева.

— Последний раз обнимаешь, — сказал он ей негромко, но глаза слезой не смочил, а только хмыкнул носом. — Перейду на другую работу, а может, и вовсе на пенсию уйду: сколько ни горбаться, а когда-то выпрямиться надо… В гробу, — добавил он и горько усмехнулся.

— Живи, Демид Гаврюхович, — пошутила Екатерина, — и из поезда не уходи! Ну что это за поезд дальнего следования без Негорюйцева!.. Нет, не годится!..

— Но и ты выходи за Званцова, плодись, размножайся, чтобы проводников на все поезда дальнего следования хватило, — с горечью в голосе улыбнулся Демид Гаврилович.

Поезд ушел, оставив на Дальнем Востоке еще одну свою частичку в виде Екатерины Егоровны Званцовой. И паспорт переписывать не надо было, а только внести в него небольшую поправку.

Заканчивалась зима 1969 года, а жизнь с календарем счастливых дней для Ивана и Екатерины Званцовых только начиналась. Двухкомнатная квартира с видом на залив Золотой Рог, неказистая обстановка в виде казенного шкафа, двух столов, нескольких скрипящих от времени и интенсивного использования задами бюрократов стульев, металлическая кровать с пружинами, подушки, одеяла, простыни — все это пока удовлетворяло молодоженов. Строились планы на будущее, но заветной мечтой, особенно Ивана Афанасьевича, было — взять отпуск и поехать в Нагорное, повидать стариков, по словам Екатерины, уже больных и немощных.

— И отца твоего навестим, — обещал Иван Афанасьевич, подогревая тем самым интерес Екатерины к поездке в европейскую часть страны.

— В Алексеевке? — не то спрашивала, не то уточняла Екатерина. — О, отец там кулаком стал, свое хозяйство завел… Не знаю, — рассуждала она, — как он нас встретит… На первых минутах с радостью, а потом мы будем мешать ему… От всего, что связано с Нагорным, он отрекся окончательно, и даже… от меня! — смеялась она, показывая ровные белые зубы и обозначая еле заметные ямочки на розовых щеках. — Моему отцу по годам еще жить да поживать, а вот для Афанасия Фомича и Анисьи Никоновны жизнь из полноводной реки превратилась в узкий ручеек, да и тот скоро высохнет… Успеть бы нам!

— Да-да, я уже с командиром говорил, он не против отпуска, — сказал Иван Афанасьевич, — вот только с бэтээрами…

— А что с ними… бэтээрами?…

— Да с ними ничего, они железные… Пять машин решено отправить к месту событий, в Пожарский район… Ну, туда, где с китайцами сегодня спор из-за какой-то отмели на реке Уссури…

— О, Господи!.. Мели еще им не хватает…

— Весной эту мель заливает водой, а летом на ней трава выше человеческого роста поднимается!.. Китайские крестьяне косят ее и увозят на свой берег…

— А наши чего не косят, ленятся?…

— Да и ленятся, — махнул рукой Иван Афанасьевич, — травы у нас и без этого островка хватает. …Не в этом дело, спор из-за границы… — Иван перевел дыхание, понимая, что разговор об отмели на реке Уссури с женой на этом не закончится, и решил рассказать ей кое-что о государственной границе с Китаем, а поймет она или нет — это уж ее дело. — Советско-китайская граница проходит не по фарватеру реки Уссури, а по китайскому берегу. Течение Уссури всегда подмывает именно китайский берег, в результате появляется часть суши — островки, так природа распорядилась. И поэтому по чисто формальным условиям, заключенным еще в далеком прошлом веке, такие островки немедленно переходят в состав русской территории. Китайцы с этим не согласны. — Иван Афанасьевич внимательно посмотрел на Екатерину — на лицо ее стала набегать тень, словно внезапные тучи в ясный солнечный день, но он продолжил рассказ — хотел, чтобы она, как жена военного, все знала: — Группы гражданских лиц, да и военнослужащих Китая, стали систематически нарушать пограничный режим и выходить на нашу территорию, откуда всякий раз их выдворяли наши пограничники, правда, без применения оружия, так, кулаками по морде, по шее… Наши-то покрепче, посильнее их будут! — Он поднял руку, показал свой бицепс. — Число таких провокаций росло из года в год: в 1960 году их было сто, в 1962-м — более пяти тысяч. Затем стали совершаться нападения на пограничные патрули. Да! Счет подобным событиям шел уже на тысячи, в каждом из них было задействовано до нескольких сотен человек. Четвертого января этого года на острове Киркинском была проведена китайская провокация с участием пятисот человек… Оказалось, там не хватает техники, поэтому из нашей части пять бэтээров туда перегоняют. Я по гражданской профессии, как ты знаешь, шофер, полуторку в Нагорном гонял, вот мне перегнать их и поручают… Нет-нет, не воевать, а только перегнать… Да и войны там никакой нет, так, иногда мордобой случается… Вот мой отец воевал с китайцами, сам рассказывал, но тогда Китай был империалистическим, а ныне он — социалистический!.. Мы — друзья по классу, пролетарии!.. И на границе успокоятся…

… Юный месяц повесил свой серебряный рог над городом, и над Нагорным он был таким же — сверкающим и спокойным, каким его и видел много лет подряд Афанасий Фомич. И сейчас почему-то он заинтересовался месяцем, остановился посреди двора, снял шапку из меха ягненка и вытер ею вспотевший лоб. «Все бы ничего, — подумал он, — да вот только Аниська сильно прихворнула… Умереть должен раньше я, а не она…» Нагорное утопало в ранней весенней тишине, и месяц опустился вниз и шагал по улицам села, оставляя в застекленных легким мартовским морозцем лужицах талой воды свои следы, выкованные из небесного серебра.

II

Февраль отшумел снежными вьюгами, зима передавала свои права марту. Весной еще не пахло, но под утро затянутые льдинками лужицы с талой водой дружно трещали под ногами горожан.

— Не знаю, как здесь, — заметила Екатерина, возвращаясь домой из магазина с продуктами в авоське, — а в Нагорное к этому времени может и жаворонок прилететь, и грачи облепят вербы и начнут ремонтировать прошлогодние квартиры — старые гнезда. И поднимется в душе такое… такое щемящее, радостное. …А в апреле уже и ласточки прилетят, в сенях примутся лепить свои жилища… Вот это весна! — снимая с головы шапку, а с плеч шубейку, тараторила Екатерина. — Какой шум поднимется, Господи!..

— Здесь уже поднялся, — хмуро заметил Иван Афанасьевич.

— То есть? — спросила мужа Екатерина. — Или секрет?… Забываю, Ваня, что ты у меня военный!..

— Какой секрет, весь мир на ушах! — воскликнул Иван Афанасьевич.

— Ясно, речь идет о Даманском… И что там?…

— Сегодня третье марта. Так вот, — начал вспоминать капитан-лейтенант, — с первого на второе семьдесят семь китайцев, вооруженные карабинами и автоматами Калашникова, переправились на Даманский и залегли на более высоком берегу острова…

— На еще мерзлой земле?!..

— В зимнем камуфляже… Их заметили и позвонили на вторую заставу «Нижне-Михайловка»… Начальник заставы — старший лейтенант Иван, мой тезка… Иван Стрельников… поднял по тревоге пограничников, разделил их на две группы… Одну возглавил сам, а другую — сержант Владимир Рабович… Тридцать два пограничника на двух автомобилях и одном «БТР-60» выехали навстречу гостям… Остановили китайцев. Стрельников, как и положено, спрашивает их: куда, зачем, кто разрешил?… Это, мол, сопредельное государство, русская земля… И приказал убираться восвояси… Вполне законно!.. В ответ один китайский военнослужащий, видимо, командир их, поднял вверх руку, что было сигналом… Раздались выстрелы…

— Боже мой! — воскликнула Екатерина и всплеснула ладонями. — И что?…

— И что… Наповал… Стрельникова и семерых пограничников… Из одиннадцати бойцов Рабовича остались в живых только двое — рядовой Геннадий Серебров и ефрейтор Павел Акулов, которого, уже раненного, китайцы взяли в плен…

— Мы же так верили китайцам! — покачала головой Екатерина.

— Поверю всякому зверю, а тебе, ежу, еще погожу, — покачал головой Иван Афанасьевич и продолжил рассказ: — Оставшийся в живых младший сержант Юрий Бабанский рассказал нам: «Через двадцать минут боя из двенадцати ребят в живых осталось восемь, еще через пятнадцать — пять. Конечно, еще можно было отойти, вернуться на заставу, дождаться подкрепления из отряда. Но нас охватила такая лютая злоба на этих сволочей, что в те минуты хотелось только одного-положить их как можно больше. За ребят, за себя, за эту вот пядь никому не нужной, но все равно нашей земли».

Но и этих не осталось бы в живых, если бы не пришли на помощь пограничники с соседней заставы «Кулебякины сопки» во главе с ее начальником старшим лейтенантом Виталием Бубениным. В тот день китайцы потеряли около двухсот воинов и остановились.

Была надежда на маршала Линь Бяо, который по итогам IX съезда КПК стал официальным преемником Мао. Сам маршал пытался укрепить свою власть, зная о крайне нестабильном положении «фигуры № 2» при Мао Дзедуне. Маршал искал поддержки и у СССР, был прямо связан с передачей разведывательной информации в Москву, в том числе и по конфликту на Даманском. В 1969 году началось восстановление партийного аппарата. Однако военные под командованием Линь Бяо не горели желанием добровольно сдавать свои позиции. Сам Линь Бяо участвовал в печально известном заговоре под названием «Проект 571», целью которого было в том числе и убийство Мао. Но заговор был раскрыт, а самолет, на котором Линь Бяо бежал из Китая в сторону СССР, рухнул при до сих пор не выясненных обстоятельствах на территории Монголии.

Странной оказалась война: с советской стороны — небольшие отряды пограничников, а с китайской — части регулярной армии. Со 2 по 15 марта воевали одни пограничники. А части советской армии стояли и ничего не могли сделать. «Это — пограничный конфликт», — говорили в Москве. Как так? Со стороны Китая воюют регулярные части, артиллерия, минометы, в том числе полк спецназа 49-й полевой армии, однако натренированные бойцы не смогли продемонстрировать приемы кунг-фу в полной мере из-за гололеда и теплой одежды, стеснявшей движения рук. А у наших воинов на вооружении — автоматы и пулеметы, ну, еще бэтээры были — и все! Кроме того, военные получили приказ: не поддаваться на провокации, огонь не открывать, обходиться исключительно собственными силами. Там китайский полк — пятьсот человек, а здесь — только те, кто остался с двух застав. «Как быть, если они стреляют, а ты должен с голой грудью идти на пулеметы?» — недоумевали командиры советской армии. Под Харбином располагался огромный палаточный городок Национально-освободительной армии Китая. Ночью прозвучала тревога. Солдаты были подняты с постели и поставлены в строй. Рядовой этой части Лю Кун, взятый в плен, позже рассказывал на допросе: «Нам вообще ничего не объясняли. Подняли 14 марта ночью по тревоге, в грузовиках перебросили на советскую границу. Я поразился: сколько там уже скопилось солдат — казалось, нас собирали со всей страны. Командир батальона выступил с речью: нужно очистить Чжэньбао от советских «ревизионистов». Он заявил, что, если русские побегут, мы двинемся дальше, займем Владивосток и Хабаровск, чтобы устрашить Брежнева «мощью китайского народа». Все кричали: «Слава председателю Мао!», но до острова не дошли — начался обстрел. Командира на моих глазах разорвало в клочья «Градом», из всей роты осталось в живых три человека. Целую неделю мы собирали куски тел и хоронили их в братских могилах. Если положить всех погибших тогда на Чжэньбао китайцев, трупы придется класть в три ряда. Доволен ли я, что остров стал китайским? Не знаю. Толку от него никакого».

Действительно ли военный конфликт с СССР был спровоцирован, потому что накануне девятого съезда КПК высшие военные чины Китая нуждались в масштабном, а главное — победном мероприятии, чтобы укрепить свою власть и получить как можно больше мест в ЦК партии?

Причин этого конфликта, как и последующих в этом же году нескольких небольших пограничных инцидентов, было множество. Ключевая — общие разногласия СССР и КНР.

Конец 1940-х годов и первая половина 1950-х справедливо называются «медовым месяцем» двух сторон, однако после прихода к власти Хрущева в СССР, смены внутреннего и внешнего курса отношения двух стран стали ухудшаться. Критика культа личности во внутренней политике СССР, «оттепель» со странами Запада, поддержка СССР Индии в китайско-индийском конфликте 1962 года, критика китайцами «советского ревизионизма», всяческие взаимные обвинения — все это создавало негативную динамику в советско-китайских отношениях. За видимыми разногласиями между государствами скрывалось самое главное — Китай при Мао Цзедуне не желал играть вторые роли в советско-американской конфронтации времен холодной войны. И если такая роль была возможна (с оговорками) при Сталине, то при Хрущеве об этом не могло быть и речи.

Мао также боялся влияния СССР на внутреннюю политику КНР, опасаясь, что люди, которые придерживались просоветских или более прагматичных взглядов, чем сам «великий кормчий», отправят его в отставку. Этим и можно объяснить появление явной антисоветской риторики в КНР, что не добавляло позитива в отношениях Москвы и Пекина.

Инциденты вдоль всей советско-китайской границы происходили еще с начала 1960-х годов, однако сам конфликт на острове Даманский, возможно, предопределило другое событие — ввод войск стран Варшавского договора в Чехословакию, и, как следствие, — боязнь китайского высшего руководства так называемой Доктрины Брежнева, что, по-видимому, окончательно подтолкнуло Пекин к более активным действиям весны-лета 1969 года. Боясь прямого вторжения со стороны СССР, власти КНР прибегли к тактике превентивного удара, мощной кратковременной демонстрации силы, чтобы лишить СССР инициативы в возможном конфликте.

Находясь долго на Дальнем Востоке и часто общаясь с мирными жителями, а также с воинами Национально-освободительной армии Китая, Иван Афанасьевич научился сносно говорить на китайском языке и даже читал китайские газеты, за что его особенно ценили в воинской части. И дома он всегда сидел, обложившись своими и иностранными газетами.

— И что там брешут? — по привычке спросила Екатерина, кивнув на газету в руках мужа.

— Смешно, — улыбнулся Иван Афанасьевич.

— Что — смешно? — не поняла Екатерина.

— Передовые статьи газет «Женьминьжибао» и «Цзефанцзюнь» называются «Долой новых царей!». Царем они называли Никиту Хрущева, теперь так называют Леонида Брежнева и Алексея Косыгина… И на них всех собак вешают за дела на советско-китайской границе… По их мнению (вздорному, конечно), двинутые кликой ревизионистов-ренегатов советские войска нагло вторглись на остров Чженьбао на реке Усулицзян, то есть на остров Даманский на реке Уссури, и открыли ружейно-пулеметный огонь по пограничникам Национально-освободительной армии Китая, убив и ранив многих из них…

— Вранье?

— Конечно…

— Так а что же наши, молчат в тряпочку?…

— Да нет, в «Правде» отвечают достойно, вот… — Иван Афанасьевич развернул газету. — Передовая хлестко называется «Позор провокаторам!». И правильно пишут!.. По словам автора статьи, «вооруженный китайский отряд перешел советскую государственную границу и направился к острову Даманскому. По советским пограничникам, охранявшим этот район, с китайской стороны был внезапно открыт огонь. Имеются убитые и раненые…» Все верно!..

— Не напрасно же газета называется «Правда», — задумчиво сказала Екатерина.

— Но самое интересное, что в китайских газетах советские войска показывают синим цветом, а свои — красным!.. Давно ли они стали красными?…

— Серо-буро-малиновые! — рассмеялась Екатерина и тут же поправилась: — Точнее, желтые!.. Это же надо так… А ведь еще вчера они были для нас свои, почти родные… Нет, надо больше думать о себе, о своих крестьянах и рабочих… А то живем в шорах: весь мир революционно настроен, все за нас… Вешают они нас с большим удовольствием!.. Неправду говорю?… Вспомни немцев или мадьяр!.. Да что они там, в Москве, сказками живут?…

Спустя два дня Екатерина проводила Ивана Афанасьевича на Даманский. На помощь пограничникам он повел пять бронетранспортеров.

— Скоро вернусь! — крикнул он Екатерине.

— Не задерживайся! — помахала она ему рукой.

Обстановка на границе становилась все серьезнее. На Даманский остров на вертолете прибыл начальник Иманского погранотряда полковник Демократ Леонов, а вслед за ним — подкрепление с соседних застав Тихоокеанского и Дальневосточного пограничных округов. Были усилены наряды на границе, развернута 135-я мотострелковая дивизия Советской армии с артиллерией и установками системы залпового огня БМ-21 «Град», на фоне которых пять бронемашин, которые доставил на Даманский капитан-лейтенант Званцов, казались игрушками.

Бронетранспортеры были переданы пограничникам, проверены стоящие на них пулеметы.

— Спасибо, товарищ капитан-лейтенант, — водитель невысокого роста, смуглый сержант Иванцов, не только осмотрел хозяйским глазом машины, но и, казалось, ощупал их металлические борта. — Пуля не возьмет, а снарядами мы не дадим хунвейбинам баловаться… Оставайтесь, товарищ капитан-лейтенант, посмотрите, как мы можем их… — озорно смеясь, кивнул Иванцов в сторону расположения китайских войск, — причесать… Правда, причешем!.. Хотя причесок таких, как у нас, у них нет, — сокрушенно пожал плечами сержант.

— Как нет? — возразил Иван Афанасьевич. — А у их партийного вождя?! У Мао? Еще, какая прическа, поднебесная! — Званцов снял бескозырку и погладил свои волосы. — Может, это было в его молодости, а теперь… точно не могу сказать…

Сержант засмеялся.

— А что, я не подведу, — сквозь смех сказал он. — Лишь бы во время боя это порося, — стукнул он носком сапога по колесу бронемашины, — визжало бы и не глохло…

— Не заглохнет, техника проверена, надежная, люби ее — и она попрет хоть до самого Пекина, — успокоил Иван Афанасьевич сержанта, потом подумал немного и махнул рукой: — Хотя зачем нам их Пекин, у нас Москва есть, а также Владивосток… Был во Владивостоке?

— Не довелось, товарищ капитан-лейтенант, а так слыхал… Говорят, город нормальный…

— Когда все утихомирится, приезжай в гости, все главные места города покажу…

— Спасибо, непременно приеду, ежели командир отпустит… А когда под дембеля пойду, тогда… Тогда я сам себе господин… Приеду.

— Адрес я напишу… Сам-то откуда?…

— Я-то?… Я из Нового Оскола, небось, и не слышали о таком чудо-городе?… Это Белгородщина!..

— Как не слыхал?!.. Я из Красноконского района, это рядом с твоим Новым Осколом…

— Красноконск?!.. Так это же в двух воробьиных шагах от нас… Вот те на! — восхитился сержант, раскрыл от удивления рот и долго не мог закрыть. — Удача какая-земляка встретил? И где? На Дальнем Востоке! На краю земли! Скажи кому — не поверит!..

Китайцы выставили против наших пограничников 24-й пехотный полк численностью пять тысяч человек.

Середина марта выдалась по-весеннему солнечной и теплой. Начальник мотоманевренной группы 57-го погранотряда подполковник Евгений Иванович Яншин был вполне доволен-под его командованием находилось восемь бронетранспортеров, пять из которых были доставлены на Даманский капитан-лейтенантом Званцовым.

— Иван Афанасьевич, вы свободны, можете возвращаться во Владивосток, спасибо за доставленные машины, — сказал подполковник Званцову. — Они нам позарез нужны…

— Слушаюсь, товарищ подполковник, — сделал руку под козырек Иван Афанасьевич. — Машины надежные, не подведут… Ну, что они? — кивнул Званцов в сторону китайцев.

— Их не поймешь… Азия, Иван Афанасьевич! — ответил подполковник. … — Наши по громкоговорителям им на их же языке целое утро талдычат о братстве и дружбе, а они будто в рот воды набрали… Я же говорю — азиаты!.. У меня всего лишь сорок пять бойцов, а у них — армия!.. Но ничего, капитан-лейтенант, — не без иронии назвал воинский чин Званцова подполковник и кивнул, прищурив левый глаз: — Справимся…

Званцов и еще пять моряков, водителей бэтээров, стали собираться в обратный путь, однако попрощаться не успели: внезапно на китайской стороне загремели орудия. Противник стал обстреливать позиции советских пограничников. Сначала насчитали тридцать, а потом — шестьдесят стволов китайской артиллерии и минометов. Обстрел был интенсивным. Три роты, это от четырехсот до пятисот солдат пехоты неприятеля, пошли в наступление. Завязался неравный бой.

— А я что говорил? — подмигнул Яншин Ивану Афанасьевичу. — Они, — кивнул он в сторону китайцев, — на любую подлянку готовы…

Два бэтээра его группы были сразу же подбиты. Оставалась надежда на 57-й погранотрад полковника Демократа Леонова, усиленный четырьмя танками Т-62, который пытался атаковать китайцев у южной оконечности острова. К несчастью, танк Леонова был подбит. Полковник пытался покинуть загоревшуюся машину, но не успел — быт убит китайским снайпером.

— Зачем танки подошли так близко к китайским позициям?! — воскликнул Иван Афанасьевич — гибель полковника Леонова поразила его.

— Зато китайцам не позволили выйти на остров, — заметил Яншин.

— Вы правы, товарищ подполковник, — отстреливаясь из автомата, сказал капитан-лейтенант. Это были его последние слова. Шальная пуля прервала его речь. Иван Афанасьевич взмахнул руками и грузно упал на землю, автомат оказался под ним. «Господи, — вдруг подумал он, — как все быстро и просто…» И в тот же миг промелькнула перед его глазами вся жизнь, год за годом, день за днем: молодые года, влюбленность в Евдокию, потом Курильские острова, остров за островом, корабли, моряки, бои, оглушительные выстрелы. И вот теперь этот острый, нестерпимо горячий толчок в грудь, который внезапно оборвал всю цепь событий, бегущую где-то там далеко, далеко… И легкий взлет и полет в бесконечность, и полное равнодушие ко всему и ко всем, оставшимся на земле…

— Капитан-лейтенант… Званцов!.. Иван Афанасьевич! — закричал из своего укрытия подполковник Яншин. — Да не может этого быть!..

— Ах, товарищ капитан-лейтенант!.. Ну почему ты вовремя не уехал во Владивосток?… Все Курилы прошел, остров за островом, — и ничего, ни одна пуля не взяла, а тут… Тьфу!.. Героя не пожалели! — Иванцов, не стесняясь сослуживцев, горько плакал, склонясь над погибшим и рукавом комбинезона размазывая слезы по щекам. — Товарищ капитан-лейтенант. … Как же я теперь жить буду, один был земляк и того, гады, убили… Лучше бы вы, хунвейбины, в меня целились… Он же все Курилы прошел, от японцев их освобождал, и ни одна пуля… все мимо!.. Ты пол-Китая прошел, Порт-Артур брал… Слыхали про Порт-Артур? — повернул он заплаканное лицо к сослуживцам. Но те сурово молчали, у многих под скулами ходили желваки. — Порт-Артур!.. Он наш был, так отдали этим… хунвейбинам!.. И они отплатили нам за нашу щедрость, — кивнул он на погибшего Званцова. — Им позволь — они всех готовы переколошматить…

— Китайские солдаты не при чем, руководство страной у них куриной слепотой страдает, — вмешался в разговор офицер, держа снятую фуражку в руке, — не валите всех в одну кучу… А капитан-лейтенанту вечная память!..

Но Званцов уже не слышал этих слов офицера. Он легко подался, не на ноги, а всем телом, взлетел над землей и… полетел, видя с высоты, как моряки, пригнавшие на остров бэтээры, подбежали к своему командиру и подхватили на руки его бездыханное тело.

— Товарищ капитан-лейтенант!..

— Иван Афанасьевич!..

— Товарищ командир!.. О Господи!..

Иван Афанасьевич с высоты смотрел на гряду Курильских островов и удивлялся, увидев на одном из них Нагорное со знакомой ему с детства каменной церковью и деревянным, жалобно скрипящим при круговых поворотах ветряком рядом с ней, который отчаянно махал и махал полотняными крыльями. Их у него было ровно четыре — капитан-лейтенант запомнил это хорошо.

Под напором превосходящих сил противника советские солдаты вынуждены были уходить с острова. Китайцев оказалось абсолютное большинство. Подошел критический момент. И, нарушая указание Политбюро ЦК КПСС ни в кое случае не вводить советские войска в конфликт, командующий войсками Дальневосточного военного округа генерал-полковник Олег Александрович Лосик приказал открыть огонь из секретных к тому времени реактивных установок залпового огня БМ-21 «Град» 135-й мотострелковой дивизии. Море огня поглотило злосчастный остров. Спусковой крючок полномасштабной войны между СССР и КНР не был нажат.

Слез из глаз вытекло меньше, чем воды в Тихом океане, но все равно много. Музыканты части играли похоронные марши, поэтому голоса Екатерины не было слышно, а она умела голосить — еще мать научила. Но здесь не деревня — не заголосишь, как того требует сердце, да и успокаивать тут же бросятся и не поймут, а ведь русская душа ярко заметна не только в песне, но и в плаче по родному и близкому человеку, ушедшему из жизни, особенно когда эту жизнь у него отняли.

Команда части все понимает, о квартире даже и намека не делают, никто ее отбирать не будет, но Екатерине она не нужна теперь. Привести в нее другого мужчину, пусть и в форме морского офицера, а таких желающих много, — она не сможет, да и Иван, хоть и на том свете, все равно роптать станет — никакими свечами хоть у его портрета в квартире, хоть в храмах Владивостока его не успокоишь.

Она долго стояла в траурной одежде на берегу Золотого Рога, всматривалась в противоположный берег острова Русский, вспоминала капитан-лейтенанта, его желание дожить до того времени, когда через залив будет перекинут широкий мост, соединяющий город с островом, с многочисленными фонарями, ярко горящими по ночам.

«Пусть мне сто лет будет, еле стоять на ногах буду, но чтобы мост был и остров очищен от всякой дряни, — не раз говорил ей Иван Афанасьевич. — Чтобы остров соответствовал своему гордому названию — Русский!»

Иван был уверен, да и она твердо верит в то, что такой мост будет здесь построен. Это так асе верно, как то, что наступит завтрашний день. Этого многие хотят, а жители города, и моряки, что в нем служат, и каждый человек страны, где бы он ни жил. «Они тоже хотят», — подумала она о многочисленных памятниках в городе и решила побывать возле каждого из них. вспомнить об Иване, о том, какой он был замечательный человек — мог бы, говорят, вовремя уехать с острова Даманский и тем самым спастись, но он остался там, не хотел уступать свою землю чужим. Он воин, русский воин!

Тот день закончился на берегу залива. Невысокие волны катились к ногам Екатерины, словно всхлипывая, плескались о камешки у ног и отступали, чтобы вновь и вновь совершать свои набеги. Последние лучи вечернего солнца блеснули в них и погасли. На следующий день шел теплый летний дождик, пригнанный ветром с просторов Японского моря. Чувство неопределенности вновь вывело Екатерину на улицы города. По ним она бродила бесцельно. Мысли ее возникали и дробились, как те волны у берега залива. Но одно она знала твердо: Владивосток придется докинуть.

У памятника Невельскому Геннадию Ивановичу она никогда не была, хотя все время собиралась побывать вместе с еще живым Иваном, но судьба решила по-иному. Четырехгранный обелиск с двуглавым орлом наверху, потом ниши и бронзовый бюст адмирала. «А почему не памятник во весь рост? — подумала Екатерина. — Адмирал достоин этого… Сахалин, как остров, вход в Амур со стороны моря, и город Николаевск-на-Амуре — это его достижения… Не напрасно же царь Николай Первый, имея в виду заслуги Невельского, написал: «Где раз поднят русский флаг, там он опускаться не должен». Об этих словах паря Екатерина уже слышала, но с удовольствием их прочитала еще раз.

Рядом с ней у памятника стояла пожилая женщина, судя по одежде, монахиня, с цветами в руках. Эти цветы женщина бережно положила к бюсту адмирала.

— Царство ему Небесное, защитнику земли нашей, — тихо сказала незнакомка, искоса взглянув на Екатерину, которая от смущения не знала, куда деть свои руки. — Вы нечасто бываете здесь? — почему-то вдруг спросила женщина.

— Да, второй раз, — созналась Екатерина.

— Муж умер?

— Погиб…

— В море?…

— На Даманском…

— А мой в море… Давно уже, — вздохнула незнакомка и сказала: — К Невельскому хожу как к могиле мужа… Правда, редко, когда приезжаю во Владивосток…

Разговорились, познакомились. Незнакомку звали матушка Пелагея. После гибели мужа она ушла в монастырь и приняла схиму. Тихо разговаривая, они вспомнили адмирала Степана Осиповича Макарова.

— Какой человек погиб! — перекрестилась и покачала головой матушка Пелагея. — На ледоколах по северным морям плавал… Погиб в японскую войну… Очень уважали его, даже те же японцы!.. Я читала и наизусть помню несколько строк из стихов молодого японского поэта Исикавы Такубоку, который откликнулся на гибель адмирала… Послушай… — И она стала негромко глухим голосом и даже нараспев читать:

— Хорошие стихи, — тихо сказала Екатерина, — прочувственные… Постепенно, беседуя, они подошли к памятнику Сергею Георгиевичу Лазо, сожженному, говорят, японцами в паровозной топке. Другие доказывают, что интервенты его сначала расстреляли, а потом сожгли… Все равно герой — молдаванин, а погиб за землю русскую. Матушка Пелагея рассказала Екатерине, что она где-то читала, какие слова Лазо бросил в лицо сторонникам старого режима:

— «За кого вы. русские люди, молодежь русская? — сказал он. подвергаясь смертельной опасности, тем, кто его окружил. — За кого вы?! Вот я к вам пришел один, невооруженный, вы можете взять меня заложником… убить можете… Этот чудесный русский город — последний на вашей дороге! Вам некуда отступать: дальше чужая страна… чужая земля… и солнце чужое… Нет, мы русскую душу не продавали по заграничным кабакам, мы ее не меняли на золото заморское и пушки… Мы не наемными, мы собственными руками защищаем нашу землю, мы грудью нашей, мы нашей жизнью будем бороться за родину против иноземного нашествия! Вот за эту русскую землю, на которой я сейчас стою, мы умрем, но не отдадим ее никому…» И ведь не отдали! — тихо воскликнула матушка Пелагея.

Затем они заговорили о путешественнике и писателе, прославившем Дальний Восток, Владимире Клавдиевиче Арсеньеве. Опять больше говорила матушка Пелагея.

— Большой человек, — сказала она, — действительный член Общества изучения Амурского края, Императорского Русского географического общества, Вашингтонского Национального географического общества, Английского Королевского географического общества и… да всех научных организаций не перечислишь!.. И люблю я Арсеньева как писателя! — продолжала матушка Пелагея. — Его книги «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» у меня настольные наряду со священными Старым и Новым Заветами… Читала я и его повести «Сквозь тайгу» и «В горах Сихотэ-Алиня»… Чудесный человек, именами таких людей и полнится культурное богатство земли русской…

Женщины встретились еще несколько раз, подружились. Спустя некоторое время Екатерина, сдав квартиру и все, что в ней находилось, командованию воинской части, покинула Владивосток — уехала с матушкой Пелагией на поезде «Владивосток — Харьков» в один из монастырей необъятной страны.