Это звало к возмездию

Как узнает солдат, куда его везут? По-всякому: по названиям дороги, станций, населенных пунктов, по скорости передвижения. Медленно — значит, не торопятся, значит, пока острой нужды нет, значит, везут в тыл — может, на переформирование, а может, и насовсем — куда-нибудь на Восток. Летит поезд без остановок, обходит или пролетает стрелой города и крупные станции — значит, торопят, везут туда, где противник не ждет. У всех мысли устремлены в завтрашний день.

И вот «завтра» пришло. Его первым увидел наш водитель И. И. Влахов. На рассвете он разбудил меня и шепотом сообщил:

— Польша…

Я подошел к раскрытой двери теплушки. Прямо перед вагонами — вывески на польском языке. На полустанке — ни одной живой души. Метрах в пятистах — дома. Все под красной черепицей, с аккуратными заборчиками и садиками. Ни пожарищ, ни развалин…

Из труб вьется легкий дымок. На окнах занавесочки, цветы. За поселком — поля, чистые, ухоженные… Я долго наслаждался непривычной тишиной и покоем. Что-то далекое, совсем детское ворвалось в сердце. Хотелось спрыгнуть и побежать по этому полю, по этим садикам и хотя бы на минуту забыть о войне, окунуться в уют и мир… Конечно, это был один из немногих «тихих» уголков на земле многострадальной Польши.

Проснулись и все остальные, сгрудившись в дверях, с любопытством смотрели на чужую незнакомую землю. Что думал каждый в эту минуту? Какие чувства теснились в его сердце? Видел ли он конец войны? Думал ли о том, что на его родной, исковерканной боями земле трудно найти такое вот поле, что позади — пожарища, разруха, и пройдет еще много лет, пока так же мирно в предрассветном тумане будут дремать наши поля и сады…

…Выгрузились западнее Ковеля. Прокуратура армии расположилась в небольшой деревеньке Янув. До середины октября 5-я ударная армия находилась в резерве Ставки ВГК, а затем вошла в состав 1-го Белорусского фронта и сосредоточилась в районе северо-восточнее Варшавы.

Осень в Польше стояла сырая, дождливая. Дороги — сплошное месиво. Но к новому месту дислокации войска армии прибыли точно в срок, совершив 350-километровый марш за одиннадцать ночных переходов.

…Настал и час представляться новому начальнику — на этот раз прокурору 1-го Белорусского фронта генерал-майору юстиции Л. И. Яченину. О нем я знал только то, что он был и оставался прокурором Украины. Целый день мчались мы на «виллисе». Шел холодный дождь, и не однажды приходилось вытаскивать машину с помощью тягачей. Только к вечеру добрались до небольшого польского городка Бяла Подляска. Канцелярия прокуратуры уже не работала, и я направился в домик, где разместился прокурор фронта. Меня встретил невысокий широкоплечий генерал, с небольшими залысинами, с простым открытым лицом и доброй приветливой улыбкой. До самого конца войны мне довелось работать с Леонидом Ивановичем.

Его простота, умение поддержать человека, оказать ему в трудную минуту помощь снискали ему большое уважение военных юристов.


* * *

Командарм Н. Э. Берзарин и член Военного совета Ф. Е. Боков внимательно относились к нашим представлениям, и все свои силы мы вкладывали в то, чтобы Военный совет имел широкую и объективную информацию о состоянии дисциплины в частях. Оперативные работники прокуратуры проводили беседы в войсках, добираясь до отдельных частей. В нашу правовую пропаганду было внесено много нового в связи с выходом за рубеж нашей страны. Перед армией лежала Висла, за ней Варшава и польские земли, а на них — стонущий под фашистским гнетом, исстрадавшийся польский народ. Вместе с политотделом прокуратура поставила целью довести до сознания каждого воина его интернациональную миссию, мысль о том, что он — представитель Советского государства, Советской Армии, носитель высокой социалистической морали, дисциплины и порядка.

В середине декабря состоялось заседание Военного совета армии с участием всех командиров корпусов, дивизий, отдельных частей, начальников политотделов, военных прокуроров, председателей трибуналов, начальников особых отделов. По поручению Военного совета я выступил с докладом об отношении личного состава войск к местному населению. Командующий и член Военного совета рассказали об особенностях воспитательной работы в новой обстановке.

Когда в марте 1945 года подводились итоги Висло-Одерской наступательной операции, было радостно слышать от члена Военного совета, как высоко польский народ оценил поведение советских воинов на территории его освобожденной страны…

Висло-Одерская наступательная операция, которая первоначально называлась Варшавско-Познанской, началась 14 января 1945 года. С магнушевского плацдарма наносила главный удар группа войск, в центре оперативного построения которой находились 5-я ударная и 8-я гвардейская армии. Им предстояло взломать оборону врага я обеспечить ввод в сражение двух танковых армий.

Противник оказывал упорное сопротивление. Но уже в первый день войска нашей армии прорвали главную полосу вражеской обороны и продвинулись вперед до 14 километров. Это предопределило дальнейший успех наступления и своевременное обеспечение ввода 2-й гвардейской танковой армии в сражение. Наступая во взаимодействии с гвардейцами-танкистами, войска 5-й ударной только за день 16 января преодолели с боями более 30 километров и освободили более 200 населенных пунктов. Гитлеровцы дрогнули и покатились на запад. Не давая закрепиться на заранее подготовленных рубежах, передовые отряды корпусов и дивизий преследовали противника. Стремительными и дерзкими ударами они захватывали мосты и переправы, важнейшие узлы коммуникаций и, удержав их до подхода основных сил, совершали новый бросок вперед. Бои не смолкали ни днем, ни ночью. Все труднее и труднее становилось держать связь с прокурорами дивизий. Вместе с войсками они уходили далеко вперед. И все же к вечеру на столе у члена Военного совета лежала наша сводка, помогавшая организовать политическую работу.

…17 января вместе с военным прокурором 266-й дивизии майором юстиции А. В. Колосовым мы побывали в Варшаве. Войска 5-й ударной армии не наступали непосредственно на Варшаву. Но мы с А. В. Колосовым оказались в десяти километрах от нее. Это была первая столица иностранного государства на нашем пути. Как не взглянуть на город?

Объезжая обозы советских и польских частей, сгоревшие немецкие танки, разбитые самоходки, мы часа в четыре вечера въехали в город. Конечно, я не ожидал увидеть сверкающие витрины, роскошные улицы, о которых когда-то читал в польских романах. Я знал и о еврейском гетто, и о восстании варшавян, но я не мог представить того, что увидел на самом деле. Не думал, что такому разрушению можно подвергнуть громадный город, столицу крупного государства… Перед нами лежали мертвые, либо взорванные, либо сожженные, кварталы, здания школ, институтов, фабрик, костелов. Дом за домом, улица за улицей, район за районом, километр за километром… Хмуро шагали между руин воины польских и наших частей.

Жителей почти не было видно, только кое-где на перекрестках стояли женщины и старики. Они молча кланялись идущим воинам, и своим и нашим, плакали.

…Всю обратную дорогу я думал о том, какое же возмездие может искупить подобное злодеяние?!

Много лет спустя, работая в архиве, я прочел донесение о Варшаве Военного совета 1-го Белорусского фронта Верховному Главнокомандующему И. В. Сталину: «Фашистские варвары уничтожили столицу Польши — Варшаву. С ожесточенностью изощренных садистов гитлеровцы разрушали квартал за кварталом. Крупнейшие промышленные предприятия стерты с лица земли. Жилые дома взорваны или сожжены. Городское хозяйство разрушено. Десятки тысяч жителей уничтожены, остальные были изгнаны. Город мертв»[5].

Еще до Польши 5-я ударная армия на своем пути встречала немало концентрационных лагерей. Они получили зловещее название «фабрик смерти». Видели мы их под Сталинградом и Донецком, у Николаева и Одессы. Если удавалось захватить администрацию лагеря, возмездие наступало неотвратимо и быстро. Мы сами заканчивали следствие и дела передавали в армейский трибунал. В тех же случаях, когда фашистам удавалось бежать, следствие устанавливало количество замученных, их имена, исполнителей акции уничтожения, руководителей лагерей и материалы направлялись через прокуратуру фронта в Государственную комиссию по расследованию злодеяний немецко-фашистских оккупантов. Все мы ясно сознавали: виновники не только те, кого нам удавалось покарать. Есть главный виновник, главный преступник, породивший чудовищные злодеяния, — империализм.

27 января 1945 года я вместе с начальником политического отдела армии генерал-майором Е. Е. Кощеевым и председателем военного трибунала подполковником юстиции Н. П. Павленко приехал по своим делам на армейский командный пункт и от командарма узнал, что меня разыскивает прокурор фронта генерал-майор Л. И. Яченин. Я попросил связистов соединить меня с ним по телефону. Через несколько минут дежурный офицер доложил:

— Яченин на проводе…

Леонид Иванович сообщил, что войска маршала И. С. Конева освободили район, где расположен фашистский лагерь Освенцим, и приказал немедленно отправиться и разузнать, какова там обстановка, прибыли ли представители Чрезвычайной комиссии по расследованию фашистских злодеяний или другие работники прокуратуры. Заканчивая разговор, генерал пояснил:

— Сведения нужны для доклада главному военному прокурору… Поскольку вы в данный момент находитесь к лагерю ближе всех, поручаю это вам…

Все мы еще до вступления на территорию Польши были широко наслышаны об этом страшном лагере. Со мною изъявили желание поехать Е. Е. Кощеев и П. П. Павленко. По распоряжению П. Э. Берзарина начальник штаба армии выделил охрану.

Отъехав километров восемь от командного пункта, мы свернули на проселочную, но хорошо мощенную брусчаткой дорогу. Навстречу шли танки, самоходки, обозы. Остановив одного из офицеров, я спросил:

— По этой дороге мы попадем в Освенцим?

— Прямо, не сворачивая… Слева будет указатель: «Аушвиц-1», там и повернете, это и будет Освенцим.

Вскоре показались домики с аккуратными садиками — как я потом узнал, поселок администрации и охраны лагеря. Проехав поселок, мы увидели указатель «Аушвиц-1», свернули влево, и сразу же перед нами выросли кирпичные здания, напоминающие военные казармы. Слева высоко упирались в небо похожие на фабричные трубы. Меня поразил подъезд к лагерю — просторная асфальтированная дорога. Вправо и влево от ворот тянулась высокая проволочная стена. В центре — арка, и через всю арку надпись на немецком языке: «Труд делает свободным».

У ворот стояло несколько советских солдат и старшин с автоматами на груди. Я подошел к ним и предъявил удостоверение. Старшина вежливо приветствовал нас, пояснил, что в лагере находятся фронтовые работники «Смерш», что ему приказано никого из населения не пускать, что его осаждают толпы поляков. Действительно, у ворот лагеря толпились сотни женщин, стариков, большинство — плохо одетых, полубосых, в деревянных башмаках. Узнав о бегстве фашистов, они прибежали в надежде найти родных и близких. Увидев нас, жители, кто на ломаном русском, кто на польском языках, начали просить:

— Пане, пустите нас… проше пана…

Особенно убивалась пожилая, с растрепанными волосами, на вид совсем еще не старая, но совершенно седая женщина:

— Там моя цурка, дочь! — кричала она. — Бендже мяла две малэ дзеци… Можэ, пане, они еще живы… Пустите, пане!..

С трудом, скорее жестами, чем словами, мы объяснили людям то, что сказал старшина. Они немного отошли от ворот и застыли в тягостном ожидании.

Мы зашли во двор лагеря. На сторожевых вышках пусто. Повсюду трупы: кое-где немецких солдат, но больше — людей в грязных полосатых арестантских одеждах… У стены деревянного дома они сложены в ровные длинные штабеля. В основном — женщины и дети. Часа три мы пробыли в лагере, разыскали работников «Смерш». Они сообщили, что вот-вот должны прибыть члены Комиссии по расследованию немецких злодеяний вместе с военными прокурорами фронта, что они взяли весь лагерь под свою охрану и вместе с врачами спасают оставшихся в живых.

…Через тридцать с лишним лет я вновь посетил Освенцим. Я шел по опустевшей, музейной, хорошо ухоженной территории, по прибранным и вычищенным баракам, прошагал от них до газовых печей, и мне мнились стоны четырех миллионов замученных здесь русских, поляков, чехов, евреев, стенания женщин, у которых от груди отрывали детей и волокли в газовые камеры, мольба людей, просивших в январе сорок пятого пустить их в лагерь, чтобы найти своих детей, мужей, матерей…

…В четвертом корпусе я услышал глухие рыдания в тишине. Это было в зале возле большого стеллажа, под которым лежали тонны волос — седых, черных, каштановых… Тех самых, которые перерабатывала на промышленное сырье немецкая фирма «Алекс цинк». У стеллажа стояла плачущая женщина.

— Что с вами? — спросил я.

Она посмотрела на меня, затем взяла за руку и сказала по-русски:

— Посмотрите, видите вон ту русую косу? — Из-под груды волос виднелась толстая русая, будто живая, девичья коса. Такие обычно носят школьницы девятых-десятых классов. — Это моей сестры Марыси, — простонала женщина и снова зарыдала. — Я эту косу из тысяч других узнала бы и никогда-никогда не забуду…


* * *

В первых числах февраля наши части подошли к городу Зонненбург и, быстро пройдя его, ушли дальше. Мне же с группой следователей пришлось задержаться. Случилось это вот как: при въезде в только что освобожденный нашими войсками городок нашу машину остановил командир взвода отдельной роты охраны штаба армии старший лейтенант И. П. Огуречников и доложил, что в центре города уцелело здание, в котором размещалось гестапо, и он взял это здание под охрану. Вместе мы направились в дом гестапо. Примерно через полчаса приехал следователь майор юстиции В. С. Шафир и, волнуясь, доложил:

— Генерал Боков просил вас немедленно прибыть в тюрьму… Там сотни расстрелянных…

Мы помчались в тюрьму. Стояла она на окраине города — добротное, даже нарядное здание, и если бы не проволочная изгородь на высоких стенах, наблюдательные вышки с прожекторами и решетки на окнах, можно было бы подумать, что это гостиница или заезжий двор.

Соскочив с машины, Шафир подбежал к воротам и закричал на солдат:

— Вы почему стоите здесь, вам же приказано быть во дворе?!

— Страшно там…

Мы вошли во двор. Вдоль бесконечно длинных кирпичных стен — сотни трупов: одни головой к стенке, другие — ногами… Повсюду — ручьи еще дымящейся крови…

Влахов с ужасом закричал:

— Шевелятся!

И я увидел торчащую из-под груды трупов белую руку с длинными пальцами. Пальцы судорожно сжимались и разжимались, словно прося о помощи, а рядом — голая, лежащая на чьей-то разможженной голове нога. Она неистово дергалась, будто человек пытался вырваться из-под тяжести наваленных на нее мертвых тел… Мы бросились к тем, кто еще подавал признаки жизни. Но стоны неслись отовсюду. Сзади нас, у самой стены, вдруг встал, сначала на четвереньки, а затем во весь рост, одетый в одни кальсоны окровавленный человек, поднял руку, что-то крикнул на незнакомом языке и свалился на землю. Мы бросились к нему. Мужчина был мертв.

Сначала мы бегали от одного к другому, вытаскивая тех, кто стонал или подавал голос. Но нас было мало. Тогда я приказал В. С. Шафиру выйти на дорогу и остановить любое подразделение. Я понимал, что это может вызвать недовольство командующего: шли тяжелые бои, и каждый боец был на учете. Но как поступить иначе?

Остановленные саперы помогли растащить груды трупов. Однако немногие из раненых потом выжили.

Когда о задержке роты я сообщил генералу Н. Э. Берзарину, он спросил:

— А что бы сделал прокурор, если бы ему передали дело о таком самоуправстве, да еще в боевой обстановке?

— Если бы прокурором был я, я бы виновного строго наказал за превышение власти. Но если бы мне потом довелось встретиться с таким же Зонненбургом, я поступил бы точно так же.

Присутствующий при этом Ф. Е. Боков невесело улыбнулся, а командарм сказал:

— Вероятно, я тоже поступил бы так же…

Следствие о злодеяниях в зонненбургской тюрьме затянулось. У Государственной комиссии по расследованию фашистских злодеяний не хватало ни людей, ни времени, и я вынужден был поручить это дело следователю майору юстиции В. С. Шафиру. Он догнал нас уже где-то возле Одера, привез ящик с фотографиями и целый том следственных материалов. Помню, что всю ночь читал протоколы допросов, акты экспертиз и долго не мог прийти в себя. В тюрьме за одну ночь было уничтожено около 800 заключенных, среди них советские граждане, поляки, антифашисты — немцы, бельгийцы, французы, датчане, голландцы, австрийцы. Расстрелы производились в ночь на 31 января, когда советские войска приближались к Зонненбургу. Для проведения этой акции из Берлина прибыла группа гестаповцев. Днем 30 января в кабинете директора тюрьмы Т. Кнопса состоялось экстренное совещание, на котором присутствовали заместитель директора тюрьмы Г. Рунг, инспектор П. Клитцинг, часть гестаповцев, прибывших из Берлина. На совещании обсуждались детали акции.

Спасенные советскими врачами узники восстановили на допросах обычную для фашистов картину этой варфоломеевской ночи. С наступлением темноты охрана приказала всем готовиться в дорогу. Было приказано никаких вещей с собой не брать. В полночь загремели засовы, а вскоре и выстрелы во дворе тюрьмы. Многие догадались, в какую «дорогу» их готовят… Поднялся шум. Тех, кто не хотел выходить из камеры, расстреливали на месте. Заключенных соседних камер заставляли выносить трупы во двор и складывать в штабеля возле стен тюрьмы. Тех, кто не подчинялся, жестоко избивали и пристреливали.

Югославский гражданин Векослав Лечек показал: — К нам в камеру ворвались несколько гестаповцев и сразу же открыли огонь… Как я очутился в штабеле — не помню. Вероятно, меня бросили туда, когда я был без сознания. Но хорошо помню, что на меня навалилось что-то очень тяжелое. Я все время хотел крикнуть, но не мог — рот был забит кровью. Я стал задыхаться…

…Через несколько лет я получил от бывшего начальника следственного отдела прокуратуры СССР Г. Н. Александрова письмо, из которого узнал, что советская юстиция продолжает поиски тех, кто осуществлял зонненбургскую акцию.

Загрузка...