Император песчаных карьеров. Том 2

Глава 17

К рассвету Сульфур охрип, но не умолк. За ночь он успел поведать нам историю своей жизни. Дважды, с подробностями, о которых никто не спрашивал. Так нам пришлось узнать, что он родился в безымянном оазисе. Что в три года убил скорпиона палкой. Что в пять объявил себя императором песочницы. И что с тех пор масштаб его амбиций только рос.

Кашкай дремал, подложив под голову сковороду. Рагнар придерживался за борт единственной рукой и молчал, глядя в пустоту. Кажется он думал о чём-то важном, но я не лез к нему с расспросами. Собственно в битком набитой пассажирами лодке болтать вообще не тянуло. Жаль только, что Сульфур об этом не знал.

Гелиос сидел на корме и периодически массировал перевязанное бедро. Рана не кровоточила, но наверняка сильно болела; зато боль, по-видимому, отвлекала воина от качки.

Посудина ползла на кристалле Ветра над самым песком. Пять человек в лодке на двоих — в прошлой жизни подобное можно было пережить только в маршрутке в час пик. Только маршрутка не скребёт днищем по барханам.

Казалась, что эта дорога никогда не кончится, однако на середине повествования о пересохшем источнике имени Сульфура на горизонте показались палатки.

Сначала я решил, что это мираж. Но палатки не исчезали, а наоборот, становились всё чётче. Десятка три шатров из выцветшей ткани; дымки от костров поднимались к небу, вокруг лагеря бродили верблюды — типичная деревня кочевников, раскинувшаяся посреди песков.

Жить в такой могли человек сто, если считать вместе со стариками и детьми. Но против пятерых — даже пятьдесят дееспособных человек с оружием представляли критически превосходящую силу. А ведь кочевники бывают и разбойниками, и работорговцами.

Разумнее и безопаснее всего было бы обогнуть селение и не лезть на рожон.

— Обойдём их, — твёрдо заявил я и кивнул Кашкаю, как раз примостившемуся у руля, чтобы тот изменил курс.

— Согласен, — Гелиос одобрительно кивнул, хотя в последние часы его традиционно начала одолевать качка, и даже боль перестала отвлекать, так что теперь бедолага страдал вдвойне.

— А вот и не согласен, — Рагнар впервые за несколько часов открыл рот. — У меня уже голова раскалывается от бесконечного трёпа этого придурка. Мне нужен нормальный отдых, или я его сам убью и кину за борт.

— Духи говорят остановиться! — подхватил Кашкай, оживившись. — Они чуют мясо!

— Это ты чуешь мясо, а не духи, — возразил я.

— Друзья мои! — Сульфур воздел руку к небу. — Великий Сульфур принимает решение! Мы остановимся и дадим моим подданным возможность лицезреть своего правителя!

Три голоса против двух. Демократия в очередной раз победила здравый смысл. Хотя в данном случае это больше походило на бунт.

Кашкай направил лодку к лагерю. По мере приближения я разглядел детали. Шатры были добротные, из верблюжьей шерсти. Между ними сновали люди в длинных балахонах. Женщины хозяйничали: готовили, занимались выделкой шкур, носили что-то на головах в глиняных кувшинах. Дети гонялись друг за другом между палаток. Мужчины у костров точили оружие, чинили сёдла, сбрую и немудрёную утварь.

Обычный кочевой лагерь. Мирный на первый взгляд. Но каждый мужчина носил на поясе длинный кривой нож, а у некоторых за спиной висели арбалеты. В прошлой жизни я бы назвал это «повышенными мерами безопасности». Здесь это означало «готовность к любым неприятностям».

Лодка причалила на краю лагеря. Мы выбрались на песок, и кочевники уставились на нас любопытно и настороженно. Пятеро оборванцев на крохотной посудине — даже с их точки зрения были тем ещё зрелищем.

— Я поговорю с ними, — начал было я, но Сульфур уже вышагивал к лагерю с видом завоевателя.

Лучник полез за пазуху и извлёк увесистый, подозрительно позвякивающий мешок. На ходу развязал горловину, зачерпнул горсть монет… и швырнул их на песок перед кочевниками. В утреннем свете монеты отливали чистейшим золотом. Да он совсем рехнулся⁈

— Подданные мои! — провозгласил Сульфур, расправив плечи. — Приветствуйте нас, а затем напоите и накормите! Ибо сегодня великий день! День, когда владыка Сульфур впервые остановился на привал с последователями!

Монеты завлекательно блестели в песке. Кочевники замерли на месте. Глаза мужчин расширились при виде золота, женщины зашептались между собой, дети подбежали ближе, разинув рты.

Гелиос, сильно хромая, подошёл ко мне и наклонился к уху.

— Сульфур законченный придурок, — прошипел паладин. — Не стоило светить золотом перед кочевниками. Теперь нас точно прирежут первой же ночью, помяни моё слово.

Я мрачно кивнул. В корпоративном мире это называлось «демонстрация платёжеспособности перед ненадёжным контрагентом». Заканчивалось подобное обыкновенно тем, что контрагент задирал цену или сливал информацию конкурентам. Здесь ставки были выше.

— Ерунда! — отмахнулся Сульфур, услышав наш разговор. — Такого не случится! Весь мир прогибается под волей великого Сульфура!

Он обвёл рукой лагерь и объявил:

— Отныне сия деревня принята в империю Сульфура! Добро пожаловать, подданные!

Кочевники многозначительно переглянулись. Один бородатый мужик что-то шепнул соседу. Оба понимающе ухмыльнулись, потом бородатый кивнул. После этого золото было подобрано с песка в мгновение ока.

После этого нас привествовали — если не как долгожданного нового вождя и его приспешников, то как минимум как дорогих гостей. Это было, конечно приятно, но несколько неожиданно — учитывая мой предыдущий опыт общения с кочевыми обитателями Пустыни.

Здешние жители оказались немногословны, а говорили, хоть и понятно, но странно — в речи их то и дело проскакивали незнакомые гортанные словечки, вроде бы и не совсем непонятные, но неизменно заставляющие ограничиться общим смыслом сказанной фразы.

Бородатый представился нам как Старший. Старший — по каким делам? По разведке местности? По управлению персоналом (простите, жителями)? По перегону верблюдов? — увы, не уточнялось.

Впрочем, он довольно быстро избавил нас от своего общества, показав навес, под которым мы могли расположиться и отдохнуть в тени. Нам принесли даже воду и пиалы грубой, явно ручной работы. А сам Старший испарился, судя по, опять же, не слишком внятному изречению, отправившись командовать организацией готовящегося для нас пира.

Вечер подкрался незаметно. Солнце покатилось к горизонту, окрашивая небо в багровые тона. Кочевники расстарались на славу: над большим костром медленно вращался целый баран на вертеле, жир капал в огонь и шкворчал. Рядом стояли глиняные кувшины с вином. Разлитое по пиалам, оно оказалось мутным и, судя по запаху, было весьма крепким.

Мы сидели у отдельного костра на потёртых коврах. Кажется, это предлагалось считать «местом для особо важных персон». Баранина оказалась восхитительной. Рагнар ел молча, методично пережевывая куски мяса. Гелиос ел аккуратно, откусывая небольшие куски, то и дело осматриваясь по сторонам и не снимая руки с рукояти меча.

Вино отважились пить только двое. Кашкай хлебнул прямо из кувшина, вытер губы драным рукавом и зажмурился от удовольствия.

— Духи одобряют! — объявил он и хлебнул ещё раз.

Сульфур тоже проигнорировал пиалу — поднёс кувшин к губам и принялся жадно пить, запрокинув голову. Вино текло по подбородку и капало на плащ.

— Великолепное пойло! — похвалил он, вытирая рот. — Я нарекаю его Вином Сульфура!

Остальные пить отказались. Я не доверял неизвестному напитку, поданному жителями края, весьма далёкого от виноградарства; сделал вид, что попробовал, одобрительно покивал, но пиалу отставил нетронутой, ловко выплеснув часть вина в песок. Гелиос не пил из принципа. Как это ни странно, не пил и Рагнар, вовсе не брезговавший сомнительным самогоном хромого Якуба. Может, что-то заподозрил, а сказать или хотя бы намекнуть не было случая?

Итак, мы были сыты, но на данный момент весьма уязвимы. Кочевники же улыбались нам и радостно кивали нечёсанными головами (причёски некоторых весьма напоминали «гнездо» Кашкая в лучшие для него времена, и, по-видимому, вызывали у нашего шамана нешуточную зависть).

Кроме того, мне не давал покоя мешок золота, который столь бесцеремонно и непредусмотрительно успел предъявить кочевникам Сульфур. Слава богу, на сей раз он заткнулся — хотя бы до той поры, пока не кончится вино в его кувшине. Но про его несметное богатство теперь знают все кругом.

Оружие по-прежнему было при нас, впрочем, пятеро против целого племени кочевников могли бы выстоять только на борту штурмового крейсера. Так что по всем раскладам выходило, что лучше нам спать в полглаза и держать оружие под руками. А то и не спать вообще.

Я покосился в сторону основного лагеря. Метрах в двадцати от нашего костра собралась группа кочевников. Человек десять, может больше. Они сидели кружком и о чём-то переговаривались. Время от времени кто-нибудь поворачивал голову в нашу сторону.

— Зуб даю, они думают, как нас прикончить, — Гелиос проследил мой взгляд.

— Согласен, — Рагнар отбросил обглоданную кость и положил руку на рукоять трофейного меча, вчера так некстати позабытого в лодке и подобранного после схватки с воскресшим Хашешу.

Сульфур вдруг оторвался от кувшина. Посмотрел на меня прищуренными глазами и задал вопрос, который застал меня врасплох:

— А на кого из вас охотится ифрит?

Все у костра замерли. Даже Кашкай перестал жевать. Рагнар убрал руку с меча, и особым образом сложил пальцы, пытаясь показать придурку, чтобы тот заткнулся; но Сульфур то ли не умел разбирать язык жестов, то ли просто не увидел, что ему показывают. Гелиос повернул голову к лучнику.

— С чего ты решил, что ифрит на кого-то охотится?

Сульфур усмехнулся, стянул сапог с правой ноги и продемонстрировал нам ступню. Точнее, то, что от неё осталось. Все пять пальцев отсутствовали. Гладкие розовые рубцы покрывали обрубки, аккуратные и ровные, как после хирургической ампутации.

— Однажды я тоже совершил обмен, — лучник покрутил босой ступнёй в воздухе. — Благодаря своему легендарному опыту, я прекрасно разбираюсь в духах пустыни и узнал ифрита по синему пламени в глазах. А ещё по тому, как он орал твоё имя, Ветров.

Я помолчал пару секунд. Потом решил, что врать бессмысленно. Человек, который отдал ифриту пальцы ноги и выжил, мог в следующий момент сморозить ещё хрен знает что, и лучше заткнуть его поскорее — любым доступным способом. В данном случае, сказав правду.

— Я ограбил ифрита, — признался я.

Сульфур поперхнулся вином, зашёлся в кашле… а потом начал хохотать. Смеялся долго, запрокинув голову и хлопая себя по колену. Из глаз потекли слёзы. Кочевники у большого костра обернулись на шум.

— Ограбил ифрита! — на полную громкость выдавил он сквозь хохот, вытирая глаза. — Это лучшее, что мне приходилось слышать! За всю мою долгую и насыщенную жизнь! Надо же, обворовал ифрита! Совершенно неподражаемо!

Он утёр слёзы рукавом и ткнул в меня пальцем.

— Именно такими и должны быть воины Сульфура! Дерзкими и безрассудными! Вместе с вами мы построим величайшую импери…

Он осёкся на полуслове. Его прищуренные глаза уставились куда-то мне за спину. Я обернулся через плечо.

К кострам вышли девушки. Штук шесть, может семь. Фигуристые, в длинных полупрозрачных накидках. Лица закрыты цветными платками, видны только глаза: подведённые углём, тёмные и блестящие. Они двигались плавно, покачивая бёдрами в такт невидимому ритму.

Гелиос толкнул Рагнара локтем в бок и наклонился к его уху.

— Ставлю золотой, что под платками они страшные, как пустынные шакалы.

— Принимаю, — буркнул Рагнар, несмотря ни на что проявив некоторый интерес к происходящему.

В ту же минуту откуда-то из темноты полилась музыка. Девушки завели вокруг большого костра танец. Барабанный ритм смешивался с переливами флейты, или иного похожего инструмента. Двигались танцовщицы умело: бёдра, руки, плечи, всё работало слаженно. Танец был красивый, чувственный. Профессиональный, я бы добавил. В прошлой жизни такое шоу временами показывали в дорогих ресторанах.

Потом танец закончился, музыка стала тише и медленнее, душевнее, а девушки разбрелись по лагерю. Подходили к каждому из нас, присаживались рядом, прикасались к плечу, к руке. Ласково мурлыкали что-то на своём наречии.

Кашкай не сопротивлялся ни секунды. Блаженная улыбка расцвела на его лице, как цветок в оазисе. Полнотелая красотка взяла его за руку, и шаман поднялся, даже не оглянувшись. Они скрылись в ближайшем шатре, и оттуда донёсся восторженный, хоть и чуть приглушенный возглас:

— Духи велели!

Гелиос отстранил свою танцовщицу вежливо, но твёрдо. Рагнар мотнул головой и отвернулся.

Сульфур расплылся в широченной ухмылке.

— Скромность лишь украшает вас, младшие мои братья, — заявил он, поднимаясь. — А значит, я — как лидер — вынужден взять на себя непосильную ношу. Три красавицы, шаг ко мне!

Лучник подхватил трёх девушек под руки и увёл их в соседнюю палатку. При этом успел ещё на ходу обернуться и подмигнуть мне.

— Жертвую собой ради команды! — провозгласил он и скрылся за пологом.

Возле нас осталась лишь одна танцовщица. Она прекрасно видела, что Гелиос и капитан отказали её товаркам и подсела ко мне. Тёплое бедро прижалось к моему через ткань. Пальцы скользнули по предплечью, осторожно обходя повязку. Глаза над платком были карими, с янтарными искорками.

Я отвёл её руку от своего плеча.

— Не сегодня, красавица.

Она наклонилась ближе. Горячее дыхание обожгло мне ухо. Голос, тихий как шелест песка, прошептал жуткие, но совершенно понятные слова:

— Я знаю, кто ты. Уходи.

Моя рука замерла на полпути к топору. Я медленно повернул голову и посмотрел ей в глаза. В них не было ни капли игривости. Ни тени кокетства. Только чистый, холодный страх, по-видимому, сдерживаемый такой же холодной волей.

Не давая паузе затянуться ни на миг, девушка, скользнула ладонью по моему лицу и, склонившись уже к другому уху, ловко прикрывшись плечом, прошептала отчаянно, почти зло:

— Кочевники собираются продать тебя имперцам за награду.

Я огляделся по сторонам. Рагнар и Гелиос сидели у костра в десяти шагах. Кочевники по-прежнему шушукались в подступившей темноте.

— Пойдём в шатёр, — кивнул я.

Со стороны это выглядело не то чтобы невинно, но вполне обыденно: клиент уводит девушку. Обычное дело для кочевого лагеря.

Внутри шатра, расположенного чуть дальше от костров, было темно и тесно. Пахло благовониями и верблюжьей шерстью. Я опустил полог и повернулся к ней.

— Ты что-то напутала? — спросил я, пытаясь разобраться в ситуации. — Нас ведь принимают как гостей. Если уж нас собираются захватить и продать — не проще ли было сразу?

— Ты — Ветров, — тихо сказала она, тревожно поглядывая в сторону опустившегося полога. В густой темноте глаза её продолжали поблескивать рыжеватыми бликами, словно хранили в себе крошечные осколки солнца. Впрочем, я так обалдел, что мне стало не до красоты её глаз.

— Откуда ты знаешь моё имя?

— Ориентировки расклеены по всей Пустоши, — она стянула с лица платок.

Молодая, лет двадцати. Смуглая кожа, высокие скулы, упрямый подбородок. Красивая, если не считать тонкого шрама на левой щеке.

— Награда за тебя утроена. Отец узнал тебя, когда вы причалили. Сейчас его люди решают, кого послать за имперским патрулём.

— Твой отец?

— Вождь этого племени, он сказал вам, что он «Старший».

Я невольно присвистнул. Дочка самого вождя. Чудесно, лучше не придумаешь. Выше по корпоративной лестнице только сам вождь.

— Почему ты мне это рассказала?

Она медлила с ответом; пальцы нервно теребили край платка.

— Потому что хочу сбежать отсюда. Вот только сложно это сделать, когда ты дочь вождя. Каждый шаг под контролем, каждый вдох на виду.

— А от меня ты хочешь, чтобы я тебя забрал и…

— И высадил в ближайшем городе, находящимся под контролем имперцев. Деревня тоже подойдёт. Или даже пиратский корабль. Мне всё равно куда, лишь бы подальше отсюда.

Я посмотрел на неё и начал прикидывать. Девчонка весила от силы пятьдесят килограммов. Но Сульфур увеличил перегруз. Лодка и так черпала днищем песок. Пять человек — и без того солидный перебор. Шестой пассажир превратит посудину в якорь.

Или всё-таки внять голосу разума, задвинуть куда подальше принципы — и выкинуть Сульфура? Ему же там, неверное, неплохо — в шатре с тремя доступными и немногословными местными девами?

А назавтра он проспится — и очнётся уже в цепях, в которых его и доставят прямо к ближайшему городу. Там за него заплатят выкуп и ко всеобщей радости и веселью бросят на растерзание голодным собакам, или пустынным демонам, или…

И тут я вспомнил про Шуссуву.

— На что ты готова ради спасения?

— На всё, — ответила она без колебаний.

Я сосредоточился на связи с демоном. Потянул за тонкую нить, соединявшую меня с Шуссувой через печать на предплечье. Из татуировки хлынул чёрный дым. Густой и плотный, он клубился в тесноте шатра, подсвеченной лишь тлеющими палочками благовоний.

Однако привычной к ночной мгле пустыни девушке и этого хватило, чтобы разглядеть. Она отшатнулась и открыла рот для крика. Я зажал ей рот ладонью и прошептал:

— Тихо! Это мой ручной питомец. Он вывезет тебя из лагеря.

Шуссува материализовался полностью, занимая половину палатки. Жёлтые глаза уставились на девушку. Волк оскалил пасть и глухо зарычал.

Я мысленно приказал Шу вести себя прилично. Волк фыркнул, но подчинился; опустил голову и лёг на живот, подставляя спину.

Девушка смотрела на демона расширенными глазами. Её руки заметно дрожали. Я убрал ладонь, зажимающую её рот — она не закричала. Держится изо всех сил, надо отдать ей должное.

— Садись на него, — велел я. — Держись за загривок. Он понесёт тебя на восток, к ближайшему тракту. Там попросишь караванщиков подвезти.

— А если они не подвезут?

— Тогда волк их догонит.

Она перекинула ногу через спину Шуссувы и вцепилась в шерсть. Волк поднялся на лапы. Я откинул задний полог шатра, и Шу рванул в темноту. Чёрная тень метнулась по песку. Девушка прижалась к его холке, даже не пискнув. Храбрая девка, ничего не скажешь.

Я выждал секунд пять, глубоко вдохнул. Потом выбежал из палатки и заорал так, что голос сорвался.

— Демон!!!