История Карелии с древнейших времен до наших дней

1. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ

В последние десятилетия XV в. стремительно образовалось мощное суверенное государство — Россия. Этапным шагом в ее централизации явилось присоединение Иваном III Великого Новгорода к своей державе в феврале 1478 г. Еще через два года, в 1480 г., Москва освободилась от вассальной зависимости Золотой Орде. Карелия оказалась в сфере внимания общероссийской внутренней и внешней политики. Как и вся страна, край подвергся воздействию главных политических и социально-экономических тенденций, изменивших его прежнее историческое бытие.

Примерно к середине XVI в. в России произошел переход от порядков феодальной раздробленности к сословно-представительской монархии, а в дальнейшем, со второй трети XVII в., утверждался абсолютизм. Поэтому в центре и на местах постоянно видоизменялись приемы и сам характер властвования. На Севере утверждалась система государственного феодализма. Кроме того, в условиях возобновления русско-шведского соперничества Карелия оказалась важной в стратегическом отношении пограничной территорией. Внешнеполитическая конъюнктура заставляла центральное правительство в Москве внимательно учитывать местные особенности.

Кремль ценил северные земли и по экономическим причинам. Уже в середине XVI в. обширный и богатый регион Поморья — от Карелии до северного Урала — давал около половины всех государственных доходов, в основном — в виде различных налогов с черносошного крестьянства (в будущем — сословной группы государственных крестьян) и горожан-посадских. Товарно-денежные отношения поворачивали северян в сторону рынка в большей степени, нежели население частновладельческих вотчин. Довольно высокий местный производственный потенциал дополнялся немалыми выгодами от заграничной торговли России на Севере.

Все это ставило Карелию в ряд значимых для центра земель. Стремление Ивана III (1462-1505 гг.) и последующих русских монархов укрепить в них свою власть осуществлялось в первую очередь с помощью реформирования административно-территориального устройства и управления. Теперь властные институты на местах соблюдали интересы и обслуживали потребности внутренней, внешней и военной политики России.

После 1478 г. большая часть Карелии вошла в Новгородский уезд. Туда Иван III зачислил Заонежские погосты — земли бывших «боярщин» вокруг Онежского озера и Выгозера, на Олонецкой равнине и в Посвирье, а также Лопские погосты с беломорскими волостями Кемью и Шуей (в прошлом — владения «пяти родов корельских детей»). Область Корельского наместничества новгородских времен в 1500 г. он выделил в административно самостоятельный Карельский уезд с центром в городе Кореле. Керетская волость и земли саами на Крайнем Севере оказались в составе Двинской земли.

Основные органы управления Карелией находились в Москве и Новгороде и всегда оставались под жестким надзором русских монархов. Главными управленцами выступали наместники Новгорода. Они проводили в жизнь политику и интересы центральной власти. В наместники назначались бояре и окольничие, представлявшие в своем лице высшую управленческую элиту России — членов Государевой думы. Будучи кормленщиками, они ведали оперативным государственным управлением, творили суд, контролировали важнейшие военные и торговые коммуникации, получая с жителей корм и пошлины от суда и торговли.

Твердую власть над Новгородской землей с помощью наместников Москва дополнила новым приказным (пробюрократическим) способом управления — через новгородских дворецкого и дьяков Казны и Дворца. Приказные назначались Кремлем и властвовали вместе или параллельно с наместниками. Так, в Заонежских погостах дворецкий Новгородского дворца и его дьяки ведали местным землевладением. На основе указов из столицы они производили суд по возникавшим в данной сфере делам, разграничивали погосты и землевладения, наделяли монастыри вотчинами.

Дьяк Новгородской казны собирал налоги в городах. Кроме того, ему подчинялась на севере Карелии Кемская и Шуерецкая волости — обширная территория от Карельского берега Белого моря до фактической границы со Швецией. Его подьячий приезжал туда ежегодно, взимая налоги и проводя следствие по судебным делам и искам их жителей. Но сам суд над «лоплянами» дьяк Казны вершил в Новгороде. Наместникам же правительство запретило вмешиваться в управление, судить и собирать подати с населения этих земель. В 1539 г. по указу из Москвы власть дьяков Казны над Кемью и Шуей перешла в руки новгородских дьяков Дворца.

В конце XV — первой половине XVI в. новгородские наместники и дворецкие совместно осуществляли функции военного управления Новгородской землей. Им были подвластны местные военные — помещики. В случае войны власти Новгорода проводили их мобилизацию и командовали поместными войсками. Поэтому и поместное землевладение, и суд над помещиками находились в общем ведении наместников и дворецкого.

Своеобразный характер отличал дипломатические связи России с ее северо-западными соседями, прежде всего со Швецией. С восстановлением национальной шведской суверенной государственности в 1523 г. и по 1610-е гг. Москва отказывалась признавать Стокгольм равным себе партнером в переговорах. По понятиям и терминологии тех лет она приравнивала свою «честь» (международный вес) к «чести» Священной Римской империи. Швеции же «по старине» выпадала участь дипломатических связей лишь с «Новгородским государством» русских монархов. Безусловно, внешнеполитический курс России по отношению к Швеции вырабатывался в Кремле. Но официально главными лицами в связях со Стокгольмом выступали новгородские наместник и дворецкий, а с последней трети XVI в. — воеводы Новгорода. Именно они, от своего имени и за своими печатями (а не от имени русского монарха и его печатью), заключали государственные договоры и соглашения с королями Швеции.

Особняком в административном устройстве Карелии стояла Керетская волость и земли саами на Крайнем Севере. Там военно-поместные преобразования не проводились. Волость Кереть и саамские становища не подчинялись ни Новгороду, ни Холмогорам (центру управления Двинской земли, куда они входили территориально). В Керети государственную власть осуществляли местные данщики и слободчики, а у саами — Кольский данщик. Все эти управленцы назначались московским казначеем и только ему были подотчетны. Дело в том, что из Керети прямо в столицу поступал редкостный налог — десятая доля жемчуга, добывавшегося керетчанами в местных речках. Кольский данщик ведал саамскими промыслами жемчуга в северной Норвегии.

Помимо государственной администрации московские государи управляли Новгородской землей еще и через ее церковную структуру. В конце XV — первой половине XVII в. она включала новгородского владыку — архиепископа (митрополита) и руководящий штат Дома св. Софии: его бояр, дворецких, дьяков, посылаемых на места сборщиков церковных налогов — десятинников и управителей церковных станов (в Карелии — Олонецкого стана). Все они исполняли не только церковные, но и государственные полномочия по управлению, суду, сбору податей, проведению сысков и дозоров на обширных землях новгородской кафедры, в монастырях и церквах. Повсюду в Новгородской земле владыка контролировал религиозную жизнь: судил мирян, священников, монашество и причт по всем духовным делам; в его казну шли немалые церковные сборы и пошлины.

Крупнейшим административным преобразованием в Карелии явилось создание в 1495/96 г. в Новгородской земле пятин — пяти военно-мобилизационных округов. Основой военной мощи России на Северо-Западе становились поместные войска, которые срочно создавались взамен упраздненных отрядов новгородского боярства. Корельская земля от Ладоги до Белого моря, как и земли Ижорская и Водская, населенные родственными карелам народностями ижорой и водью, вошла в состав Водской пятины. Заонежские погосты стали частью Обонежской пятины, которая объединила древневепсские земли и старые торгово-промысловые пути к Белому морю. Проводить данную реформу в жизнь Иван III поручил своим «государевым писцам», в том числе в Водской пятине — Дмитрию Васильевичу Китаеву и в Обонежской пятине — Юрию Константиновичу Сабурову. Именно они «испомещали» первых помещиков, наделяя их землей бывших вотчин новгородских бояр, а в Передней Кореле — и старинного кормления Дома св. Софии по границе со Швецией. Но карельская феодальная знать под общим названием своеземцев сохранила вотчины в приладожской части Корельской земли.

Реформирование на территории Карелии продолжилось в самом конце XV в. В 1496 г. под руководством писца Ю. К. Сабурова на землях бывших боярщин в Заонежских погостах Новгородского уезда были образованы станы — округа сельских кормлений во главе с волостелями. Независимые в своей деятельности от наместников Новгорода, кормленщики-волостели получали корм с подвластного им населения.

В станах они ведали оперативным государственным управлением и судом. Сложные вопросы военно-поместной системы и фиска оставались в компетенции наместников и дворецкого Новгорода с их аппаратами власти. Материалы обонежских налогово-кадастровых переписей (письма) 1496 и 1563 гг., однако, не разграничивают территории станов и не дают представления о числе составлявших их погостов. Но ряд других источников XVI-XVII вв. позволяют прояснить эту проблему.

Выгозерский стан — самый северный в Заонежье. В грамоте Ивана IV-(не позднее 1543 г.) выгозерским губным старостам отмечены волости Выгозерского погоста, давшего название стану — Выгозеро, Сума и Нюхча. К стану относился и Шунгский погост (местные крестьяне Палеостровского монастыря в 1550 г. освобождались царем Иваном IV от суда выгозерского волостеля). Судя по грамоте царя Михаила Романова толвуйскому попу Ермолаю 1618 г., в стан входил и Чёлмужский погост. Наконец, Платежная книга (список податей) Заонежской половины Обонежской пятины 1628/29 г. зачисляла в Выгозерский стан Выгозерскую волость, Чёлмужский и Толвуйский погосты, а Шунгский погост относился уже к дворцовому Олонецкому стану. Таким образом, на протяжении почти всего XVI в. Выгозерский стан включал четыре северных погоста Заонежья: Выгозерский, Шунгский, Толвуйский и Чёлмужский.

Погосты Водлозерский, Пудожский, Шальский и Андомский на восточном побережье Онежского озера составляли Водлозерский стан. Три первых погоста охватывали бассейн р. Водлы, а четвертый — р. Андомы. Вместе с тем в жалованной грамоте Палеостровскому монастырю 1550 г. упомянуты водлозерский и пудожский волостели, причем последний контролировал Пудожский и Шальский погосты. Следовательно, к середине XVI в. здесь имелись два стана — Водлозерский и Пудожский, которые затем, с отменой кормлений, объединились в один Водлозерский стан.

Южные погосты (Вытегорский, Мегорский, Оштинский, Остречинский, Важинский и Веницкий) в XVI — первой половине XVII вв. входили в Оштинский стан. Черносошные крестьяне Пиркинского погоста на устье Свири после 1563 г. выплачивали налог «за наместнич доход», что говорит об их принадлежности к обширному кормлению новгородских наместников, а не к Оштинскому стану.

Дворцовый Олонецкий стан XVII в. не известен по источникам XVI в. По восточному берегу Ладоги тянулись земли старинного Олонецкого стана Дома св. Софии с центром в Ильинском погосте. Восточная же половина Олонецкого погоста вместе с Шуйским и частью Кижского погостов относилась к землям Дворца и дворцового ведомства Конюшенного пути. Тем самым их власти получали немалые подати, контролируя доходный олонецкий торгово-промысловый путь из р. Олонки к Повенцу через Заонежский полуостров и богатейшие рыболовные промыслы в северной части Онежского озера. Видимо, государев Олонецкий стан был образован при проведении дворцовой реформы 1584/85 г. в составе трех погостов: Олонецкого, Шуйского и Кижского, а с 1628/29 г. — и Шунгского.

Итак, административные округа-станы в первой половине XVI в. включали, главным образом, оброчные черносошные земли бывших боярщин Заонежья (кроме Пиркинского погоста). Их состав: Выгозерский, Водлозерский, Пудожский и Оштинский станы — не совпадал с территориально-становой разбивкой конца XVI-XVII вв.

Важнейшим преобразованием в Карелии стало создание в 1500 г. Корельского уезда из приладожских Передней и Задней Корелы. Они были выведены из Новгородского наместничества и уезда и отданы в управление вновь назначаемым, теперь уже из Москвы, наместникам г. Корелы. Как и в новгородское время, наместники Корелы являлись кормленщиками: в корм шла доля податей с населения Задней Корелы и частично — Передней Корелы. В своем уезде они самостоятельно осуществляли административно-судебные полномочия, но надзор за сферами землевладения и фиска делили с новгородскими приказными властями.

Первыми великокняжескими наместниками в Корелу Иван III назначил близкого своей семье князя Ивана Ивановича Пужбольского-Ростовского и опытного писца-администратора Ю. К. Сабурова. В 1505 г. наместниками стали видный дипломат Иван Иванович Ощерин (сын окольничего в Думе Ивана III) и Иван Иванович Бобров, чей брат занимал высокую военно-придворную должность оружничего великого князя Василия III (1505-1533 гг.). Наместники Корелы представляли младшие ветви знатных правящих родов России. Такое положение их в феодальной иерархии подчеркивало подчиненное положение Корельского уезда перед «старшим» Новгородским. И действительно, наместники Корельского уезда подчинялись властям Новгорода в сферах внешней и военной политики.

Корельские наместники исполняли важную роль по организации связи между Новгородом и Стокгольмом в системе русско-шведских дипломатических отношений. Параллельно те же функции ложились на плечи наместников г. Орешка — уездного центра Ижорской земли. Со шведской стороны такие полномочия имели правители г. Выборга. Наместники городов Корелы и Орешка, шведские правители Выборга и Выборгского лена регулировали взаимоотношения своих порубежных жителей (помещиков, своеземцев, горожан и крестьян), особенно в вопросах торговли и прав на использование промысловых угодий у линии границы.

Феодальная верхушка уездного общества — русские помещики и карелы-своеземцы — вместе со своими дворовыми людьми составляли поместное и земское ополчение уезда во время войн. Их возглавляли наместники г. Корелы. На северо-западном театре боевых действий эти войска Корельского уезда составляли вспомогательный «полк левой руки». А наместники и дворецкие Новгорода (старшие воинские начальники всей Новгородской земли, в том числе и Карелии) командовали основными поместными силами Севера — «большим полком» и «полком правой руки».

Такая продуманная система внешнеполитических и военных полномочий властей Новгорода, Корелы и Орешка сложилась под влиянием неудачной для России войны со Швецией 1495-1497 гг. Иван III повел ее, стараясь присоединить западно-карельские земли, отошедшие от России по условиям Ореховецкого мирного договора 1323 г. Претендовавший на шведский трон датский король Ханс поначалу поддержал Россию, но после своей победы отказался выполнить договоренности. Русские же войска не смогли овладеть Выборгом и оспариваемыми землями. В свою очередь Иван III, противодействуя усилившейся Дании, создал на северо-западном пограничье пять уездов с центрами в Кореле, Орешке, Яме, Копорье и Ивангороде и наделил наместников там соответствующими военными и дипломатическими полномочиями.

Равновесие сил на границе привело к заключению в 1510 г. в Новгороде 60-летнего перемирия между «Новгородским государством» русских монархов и Швецией (наместничеством датской короны). Проблема пограничной черты отрегулировалась русско-датским договором 1516 г., один из пунктов которого гласил: «рубежь ведати на обе стороны по старине», то есть по линии Ореховецкого мира 1323 г.

Поначалу воссоздание в 1523 г. национального Шведского королевства не принесло изменений в пограничье. Правда, шведы, проводя политику постепенной колонизации земель карелов у Ботнического залива Балтики, попытались подделать текст Ореховецкого мира так, чтобы вся Остерботния оставалась за Швецией. Следуя этой политике, шведский король Густав Ваза (1523-1560 гг.) развязал пограничную войну с Россией. Она началась в 1554 г. мелкими стычками в карельском и ижорском приграничье и продолжилась походами русских войск на Выборг и в южную Финляндию в 1556 г. В войне столкнулись, с одной стороны, шведские притязания на карельские земли и требование дипломатического паритета в отношениях с Россией, а с другой — отстаивание Москвой границы 1323 г. и защита, в ее понимании, «чести» в международных отношениях. Проиграв войну, Швеция заключила в марте 1557 г. в Новгороде вынужденное перемирие на прежних условиях.

С середины 1550-х гг. в Корельский уезд посылались уже и наместники, и воеводы — военные и дипломаты. Из кормленщиков на «Большей половине» г. Корелы обосновались Михаил Михайлович Тучков и князь Иван Петрович Звенигородский, а на «Меньшей половине» управлял Иван Иванович Бутурлин. С 1500 г. население уезда удвоилось, соответственно увеличилась и общая сумма корма. Воеводами царь Иван IV Васильевич Грозный (1533-1584 гг.) послал в Корелу Андрея Андакана Федоровича Тушина, Захария Ивановича Очина-Плещеева и других. Безусловно, сих помощью центральное правительство усилило свой контроль над Корельской землей к началу основных боевых действий. Все вместе и каждый по отдельности в сферах своих полномочий они помогли восстановить приграничное status quo.

В 1560-е гг. обстановка изменилась. С 1558 г. Россия повела затяжную Ливонскую войну, разгромила Ливонский орден, а затем защищала свои приобретения в Прибалтике от экспансии Польши (которая с 1559 г. объединилась с Литвой в Речь Посполитую). Новый шведский король Эрик XIV (1560-1568 гг.), связанный войной с Данией, выступал за дружественные отношения с Россией. В свою очередь сложное положение в Прибалтике заставило Ивана IV пойти на сближение со Стокгольмом. Опытный политик, он отнесся к понятию «чести» весьма прагматично. Отвергнув поначалу просьбу короля Эрика признать его «братом» себе, другими словами, перейти к паритету в отношениях со Швецией, царь все же решил изменить русскую систему внешнеполитических отношений с королевством. С этой целью в 1562/63 г. он упразднил наместничество в Новгороде. Его наместник князь Ф. А. Булгаков-Куракин в том году стал новгородским воеводой-администратором. В следующем 1563/64 г. произошло упразднение наместничества и в г. Кореле — там также утвердилась власть воевод. И уже в 1563 г. царь лично принял шведских послов. После долгих переговоров в 1567 г. они заключили с Иваном IV соглашение, по которому царь признавал Эрика XIV «братом» себе, но лишь в случае, если Швеция выдаст России жившую там польскую принцессу Екатерину (жену брата короля принца Юхана). Договор провалился: в 1568 г. принц свергнул с престола Эрика и сам занял трон.

Данные внешнеполитические акции привели к изменению системы управления в Карелии. Утвердившиеся в Новгороде и в Кореле воеводы-управленцы «на годовом» сроке по своему статусу отличались от наместников-кормленщиков. В одном из первых сохранившихся «наказов» (инструкций) таким воеводам кратко, но емко определялось их положение: «велел ему государь...быти на своей государеве службе». Таким образом воеводский пост рассматривался в качестве административной должности, а не как пожалование-награда кормом за прошлую службу. Воевода мыслился прежде всего послушным исполнителем, верным проводником интересов и решений царской власти. С самого начала 1570-х гг. в приграничном Корельском уезде главным царским делом являлось обеспечение безопасности северо-западных рубежей.

Те годы характеризовались резким ухудшением военно-политического положения России. Иван IV проиграл Ливонскую войну. В 1582 г. ему пришлось заключить с Польшей десятилетнее перемирие, а в 1583 г., когда шведы захватили балтийское побережье России у Финского залива, новгородские воеводы подписали перемирие со Швецией. Ранее, в 1570-е гг., шведы вели боевые действия и в Корельском уезде. В ответ Москва предприняла шаги по усилению военной мощи пограничья. Вместе с новыми войсками из стрельцов и казаков в г. Корелу назначались воеводы — талантливые военачальники Василий Константинович Старого Сухово-Кобылин, думный дворянин (член правительства — Думы) Михаил Андреевич Безнин-Нащекин, самой крепостью командовал Григорий Никитович Бороздин-Борисов (боярин удельного князя Тверского Симеона Бекбулатовича). Они не раз побеждали вторгавшегося противника, заставляя шведов отступать за рубеж. Но в 1580 г. русским потребовалось собрать армию для обороны осажденного Пскова; полководцев и их войска отозвали из уезда. Корельская земля осталась без должной защиты.

Осенью 1580 г. шведы под командованием Понтуса Делагарди подошли к городу Кореле. Лишенная сильного гарнизона крепость капитулировала 5 ноября. В 1580-1581 гг. был захвачен почти весь Корельский уезд, кроме северо-восточной Ребольской волости. Шведы следовали политике своего короля Юхана III (1569-1592 гг.), в союзе с Речью Посполитой навязавшего России разорительную военную кампанию на два фронта. Его программа оккупации северных земель России предусматривала захват всей Карелии и выход к берегам р. Свири и к Белому морю. Реализуя ее, шведы не только взяли Корельский уезд, но и вторгались в Лопские и Заонежские погосты, повсюду производя страшные опустошения; их рейды в Поморье продолжались до начала 1590-х гг. Для отражения иностранной агрессии на Крайнем Севере с конца 1570-х гг. царь стал направлять воевод в Карельское Поморье, а с 1582 г. — ив Колу.

Воеводское управление служило и целям внутренней политики. Правительство в Москве все в большей мере использовало на местах традиционные институты самоуправления населения, за которыми, по убеждению Кремля, требовался надзор. И установление воеводств в Новгороде и в Кореле сопровождалось и в известной степени способствовало становлению в Карелии практики самоуправления, опиравшегося на общинную организацию населения. В крае издревле общины крестьян образовывали волости, боярщины и перевары. Общины сохранились и в «московское» время. Во главе их стояли старосты (сотские, пятидесятские, десятские — в зависимости от величины той или иной общины). Они избирались крестьянами и горожанами в основном из «людей добрых» — представителей зажиточной верхушки общинников, например, собственников торговых лавок и амбаров или совладельцев богатых промысловых угодий.

Первейшая обязанность старост и других «людей добрых» перед общиной состояла в защите ее волостных земель от сторонних захватов. Государство вполне признавало данные традиционные права. При расследовании возникавших на местах споров из-за «межи» оно всегда призывало старост свидетельствовать на суде об истинных границах общинных владений. В случае отсутствия на местности таких точных меж последние также устанавливались старостами заинтересованных сторон под присмотром государственного администратора. Более того, выделение по царским указам земель новым владельцам не считалось законным, если при такой процедуре не присутствовали («не вставали на межу») представители местных крестьянских общин — старосты и старожильцы.

Раскладка государственных податей на членов общин являлась другим важным правом и одновременно обязанностью старост. Определение государством размеров налогов на каждую из общин проводилось при составлении очередных писцовых и дозорных книг — раз в два и более десятилетия. За длительный срок демографическое и хозяйственное положение внутри волостей (посада) изменялось. Поэтому ежегодно старосты «ровняли» бремя налогов в расчете на одного общинника, его семью, двор и доходы. Старосты же и собирали указанные подати.

Исполнение традиционных полномочий волостными властями приводило к их постоянной связи с верховным сувереном России. Такое общение выражалось в челобитьях — всевозможных прошениях и жалобах в письменной форме на имя царя, а иногда и при личных аудиенциях. Ответами государей на челобитья выступали указные и иные грамоты. По своему характеру эти указы представляли собой акты сепаратного законодательства. С их помощью центр претворял в жизнь свою политику, учитывая местные особенности в наиболее полной мере. Так, именно «государевыми грамотами» с конца 1530-х гг. в России (и в Карелии) вводился режим самоуправления в сфере суда, следствия и налогообложения.

Толчком для создания местных избираемых органов власти послужила и волна преступности, захлестнувшая страну в 1530-е гг. Тогда в условиях бурного социально-экономического подъема первой половины XVI в. появлялось много богатых жителей, а часть бедняков стала объединяться в разбойные ватаги. Рост преступности повышал доходы наместников и волостелей: получая судебные пошлины от рассмотрения своим судом таких дел, они не особенно заботились о наведении порядка.

Для обуздания преступности правительство решило создать новую полицейскую систему. С этой целью в конце 1530-х — начале 1550-х гг. оно провело реформу местного управления, названную историками «губной». Губы являлись полицейско-следственными округами. В соответствии с губными грамотами из столицы население на местах избирало из своей среды губных старост — начальников местной полиции и их помощников губных целовальников (от обычая целовать крест на присяге).

В Новгородской земле реформа проводилась на основе военно-пятинного устройства. Корельский, Орешковский и Ладожский уезды составили один большой губной округ — Корельскую половину Водской пятины. Тут полицейских избирали из своей среды уездные помещики. Заонежские погосты вошли в Заонежскую половину Обонежской пятины. Но здесь поместья концентрировались в основном в Посвирье и на южном берегу Онежского озера, поэтому власть местных губных старост-помещиков распространялась лишь на эти земли. В остальной части Заонежья, а также в Лопских погостах и на западно-беломорском побережье, то есть на территории современной Карелии, губных старост и целовальников избирали в погостах местные крестьяне.

Кормленщики отсутствовали в Керети и у саами на Крайнем Севере. Здешние губные целовальники получили от правительства дополнительные права на участиев суде казенных данщика и слободчика в качестве судебных заседателей (1542 г.). Но на земли кормлений такой порядок не распространялся. Поэтому, когда около 1543 г. выгозерские губные старосты отобрали суд по уголовным делам у своего волостеля, немедленно последовал строгий указ из Москвы, восстановивший на Выгозере прежние права кормленщика на суд и доходы от судопроизводства.

Губные органы на местах подчинялись приказным дьякам Москвы и Новгорода, а не наместникам и волостелям. Так новый порядок повсюду приводил к изъятию важных функций у кормленщиков в пользу мест и центра. Тем самым правительство постепенно переходило к политике ограничения власти кормленщиков по всей стране. Тому же служило и наделение иммунными правами многочисленных монастырей: начиная с правления Василия III их игумены жаловались не только административной, но и судебной властью над населением своих вотчин, которое, таким образом, частично «уходило» из-под надзора наместников и волостелей.

С середины XVI в. Россия вступила на путь сословно-представительской монархии. С этого времени и вплоть по 1680-е гг. в Москве созывались Земские соборы (прообраз парламента), которые решали важнейшие вопросы государственной власти и управления. Начало этому положила земская реформа местного государственного управления 1550-х — 1560-х гг. Реформой власть кормленщиков на местах заменялась воеводским управлением в городах и выборным самоуправлением населения, прежде всего в важнейших сферах фиска и суда. Нововведение проводилось в жизнь не сразу по всей стране, а постепенно, в отдельных областях, с учетом местных особенностей. Например, с 1555/56 г. перестали назначать кормленщиков-волостелей в заонежские станы; управление ими перешло в руки новгородской администрации. Но вплоть до 1562-1564 гг. наместники Новгорода, Корелы и Орешка продолжали нести важные для страны внешнеполитические функции по связи со Швецией, сохраняя свою власть на местах, хотя и не в прежнем объеме.

Во всех пятинах Новгородской земли реформа фиска проводилась с 1553/54 г. И ранее в черносошной волости налоги собирали старосты. Но теперь царь велел выбирать из числа помещиков и «лучших людей» в городах и на селе денежных сборщиков, которые и принимали у старост налоги со своих половин пятин и отвозили их в Новгород дьякам. Затем главные налоги аккумулировались в специально созданном для этого московском приказе Большого прихода. Тем самым создавались низовой, уездный и столичный аппараты централизованной системы фиска, подконтрольные приказным органам власти.

Переход к суду местных крестьянских выборных судей в Карелии произошел лишь после 1562 г., когда управление в Новгороде и Кореле оказалось в руках воевод. Население Заонежских, Лопских погостов и беломорских волостей получили местную судебную систему — с правом суда в первой инстанции. Новация дополнила уже имевшуюся тут полицейско-следственную организацию. О суде крестьянских выборных судей в Корельском уезде сведений не сохранилось, хотя не исключено, что они были и там. Сбор налогов и полицейско-следственные дела вели здесь выборные головы из помещиков и крестьян. В итоге в середине XVI в. повсюду в Карелии утвердилась система местного самоуправления. Общий надзор за ее деятельностью сосредоточился у дьяков Новгорода и Москвы.

Иван Грозный, проводя земскую реформу, оставался невысокого мнения о самоуправлении. Он с подозрением относился к гражданской правои дееспособности крестьянских и посадских миров. Так, он назвал «мужичьими поклепами» свидетельские показания в суде крестьян Заонежских погостов. И когда в конце 1560-х гг. в Поморье разразился острый социальный конфликт, последствия которого известны в истории под названиями «двинского иска» и «Басаргина правежа», царь предпочел урегулировать его ужесточением государственного контроля за деятельностью местных выборных органов самоуправления. Современник тех событий голландский купец Симон ван-Салинген сводил действия царя к наказанию жителей Варзужской волости за неуплату ими двинянам-холмогорам десятины с промысла семги, взятого последними на откуп у казны, а также населения западного Поморья за то, что оно не предупредило раздор. Но дело заключалось не только в наказании.

Ход и последующее разбирательство конфликта в Поморье вырисовываются за строками расписки («отписи») Б. Ф. Леонтьева крестьянам Сумской волости Соловецкого монастыря от 28 ноября 1569 г. о получении причитавшейся с них доли в выплате двинского иска, «боярских пошлин» и «прогонов», а также обязательства («записи») 1569/70 г. преступников, громивших варзужские владения двинян, данного ими жителям Сумы о неучастии впредь в подобных деяниях.

Оказывается, жители западно-беломорских волостей сами наняли группу «удальцов» с целью разгромить владения двинян в Варзуге. Во время погрома погибло четыре человека двинских охранников. Подсчитав убытки, Холмогоры подали царю иск в 1764 рубля на поморцев (двинский иск), и Иван IV направил разбираться на месте Б. Ф. Леонтьева с отрядом опричников и 10 недельщиков (судебных исполнителей). Материалы их розыска рассмотрел суд высшей инстанции — бояре, так как потом население выплачивало «боярские пошлины». Иск был признан обоснованным, но схваченных преступников не казнили; вместо этого у нанявших убийц и погромщиков поморцев взяли поручительства за них и взыскали все убытки двинян и казны. Последний акт и получил название «Басаргина правежа». В свою очередь условно осужденные письменно поклялись вынужденно выручившим их поморцам более не разбойничать, в противном случае по приговору боярского суда их ждала смертная казнь.

Такова канва трагичных событий 1568-1569 гг. в Поморье. Как видим, царь выступил в роли гаранта соблюдения законности и защитника собственности, принесшей казне немалый доход в виде откупа. Жестокий способ возмещения убытков «правежем» (избиением недоимщиков) являлся обычной для того времени практикой администрирования.

Видимо, поводом для обращения коренных варзужан («корелы варзужской») к своим соплеменникам на Карельском берегу наказать холмогоров явилось требование последних к жителям Варзуги заплатить им десятину от промысла семги. Дело в том, что эти угодья издавна разрабатывались общиной, выплачивавшей с них оброк государству. Двиняне же, взяв промысел на откуп, заплатили казне единовременно все причитавшиеся налоги, но в увеличенном размере («с наддачей»). В свою очередь они заставляли варзужан возместить им затраты еще большими податями. Денежная сторона откупа устраивала и двинян, и казну. Добавим, что на Двине такие угодья находились в частной собственности у населения и там покупки промыслов и откуп налогов с них были достаточно распространены. На Карельском же берегу и в Варзуге действия холмогоров и казны шли в разрез с устоявшимися представлениями их жителей о способах использования общинных промыслов — такие угодья не могли отчуждаться в пользу отдельных лиц. Кроме того, для варзужан откуп означал существенный рост податей. Различия в хозяйственных укладах Корельской и Двинской земель, а также корыстная недальновидность казны и привели к разбою и разорению Поморья.

Разразившийся конфликт показал царю неэффективность существовавшей системы государственного управления Севером. Очень важные функции власти (сбор налогов, суд, полиция) московское правительство отдало на места волостным мирам, защищавшим, как выяснилось, собственные интересы, подчас отличные от государственных. Поэтому именно после «Басаргина правежа» в начале 1570-х гг. в Керети вновь утвердился данщик — подчиненный царю и теперь единоличный глава администрации, в руках у которого сосредоточилось налогообложение и надзор за использованием угодий и промыслов. В это же время в соседних Кемской и Шуерецкой волостях обосновался слободчик, контролировавший местные угодья и промыслы, а налоги с волостей принимали новгородские дьяки.

Соловецкий монастырь обладал рядом жалованных грамот, дававших его игуменам административно-судебные полномочия. Обнаружив, что соловецкие крестьяне принимали активное участие в организации варзужского разбоя, Иван Грозный решил изменить там порядок сбора налогов: в 1570-х — начале 1580-х гг. их стали принимать на месте подьячие и другие посланцы новгородских дьяков. Тем самым он усилил государственное присутствие в вотчине обители.

Усиление государственного управления на Севере шло в русле централизации верховной власти России. Во второй половине XVI в. в столице учреждались все новые приказы, имевшие отраслевую и территориальную юрисдикцию. Для Карелии принципиально важным оказалось учреждение Посольского приказа и четвертей.

Созданный в 1549 г. Посольский приказ стал главным проводником внешней политики страны. С отменой в Новгороде наместничества внешними связями со Швецией заведовали его воеводы, но уже под эгидой дьяков Посольского приказа. Все пограничные дела также попали в сферу компетенции Посольского приказа. Поэтому именно посольские дьяки возглавляли или вошли в руководство многих северных четвертей — других столичных приказов, управлявших в том числе и всей Карелией. Четверти возникли в середине 1560-х гг. как фискальные органы опричной казны. Опричнина, или опричный удел Ивана Грозного был создан царем путем отделения от территории страны некоторых важных и богатых районов. Опричные земли не подчинялись обычным органам государственной власти, они становилась своеобразным личным доменом царя. В его казну шли все немалые доходы, собранные там четвертями.

Другая половина России, с прежней системой государственного управления, составляла земщину. Во времена опричнины (1564-1572 гг.) почти вся Карелия оставалась в земщине. Лишь после опричного разгрома Новгорода в 1571 г. Заонежские погосты по административным, прежде всего фискальным, соображениям были подчинены опричным властям Торговой стороны Новгорода и вошли на год в опричный удел. С отменой в 1572 г. опричнины они вернулись к прежнему порядку управления — через воеводскую администрацию Новгорода. Неупраздненные же четверти под главенством посольских дьяков стали контролировать и Новгород, и всю Новгородскую землю, в том числе и Карелию. В самом конце XVI в. эти северные четверти объединили в один приказ — Новгородскую четверть, просуществовавшую почти весь XVII в.

Взаимосвязь усилий по реформированию системы государственного управления, развертыванию структур самоуправления с отражением иностранной военной угрозы особенно ярко проявилась в последние двадцать лет XVI в. Так, на Севере Датско-Норвежское королевство попыталось принять участие в дележе территории ослабленной России. В 1582 г. его войска совершили разграбление Колы, служившей международным портом. Королевство предъявило претензии России на все ее Кольские земли на Крайнем Севере, в том числе и на волость Кереть. Реакция Ивана IV оказалась незамедлительной. В том же 1582 г. он послал в Колу воеводой боярина Аверкия Ивановича Палицына с отрядом стрельцов, в подчинение Коле отвел все земли Кольского полуострова (кроме Умбы и Варзуги), северо-западные беломорские волости Кандалакшу, Ковду и Кереть, а также волостки саами в Карелии вдоль границы со Швецией вплоть до Ребол. Так из административно разрозненных древних земель саами в 1582 г. образовался единый Кольский уезд, включивший в себя и самую северную часть нынешней Карелии. Объединенные в уезд волостные миры подключились к низовому аппарату власти на правах самоуправления. Военно-административные шаги усилили пограничье и позволили перевести разгоревшийся было очередной военный конфликт в русло дипломатических переговоров об установлении точной линии границы с Норвегией.

Гораздо тяжелее для России тогда складывалась обстановка в западном Беломорье, которое страдало от частых набегов шведов. Поначалу царь Иван Грозный ограничился посылкой в Поморье воевод с немногочисленными силами, требуя от Соловецкого монастыря и местных жителей материальной и военной помощи (1578 г.). Воеводы организовали военную защиту Поморья и Лопских погостов, они же руководили оборонными работами в обители. Там в 1578-1579 гг. был построен деревянный острог, а в 1584-1594 гг. вокруг монастыря возвели уже каменный кремль. В 1582 г. обитель на свои средства поставила еще один острог в Сумской волости и стала содержать его гарнизон. Правительство помогало Соловкам щедрыми вкладами и предоставляло существенные налоговые льготы. В 1590-1591 гг. Москва отписала в вотчину монастырю пустовавшие прибрежные выгозерские волости Нюхчу и Унежму, а также разоренную войной, голодом и мором Кемскую волость.

В 1592 г. был образован новый административный округ Соловецкого монастыря. Туда вошли все вотчинные земли обители в западном Беломорье, выделенные из состава Новгородского уезда и из-под надзора его администрации в пользу властей монастыря. В 1607 г. царь Василий Шуйский (1607-1610 гг.) присоединил к округу бывшую до того в вотчинном владении Соловков четверть населения, угодий и промыслов Керетской волости, а в 1613 г. монастырь получил и Шуерецкую волость. В итоге почти все западно-беломорское побережье от Керети до Унежмы перешло в управление соловецкому игумену.

Соловецкий округ стал подчиняться непосредственно приказу Новгородской четверти в Москве. Округ располагался вблизи от новой русско-шведской границы, поэтому его делами заведовал и Посольский приказ. В частности, настоятель Соловецкого монастыря руководил русской разведкой в северной Финляндии, и все собранные там сведения поступали дьякам Посольского приказа в Москву. Гарнизонами в Соловецком кремле и в Суме командовали воеводы. Полноправным главой окружной гражданской и военной власти игумен стал только в 1637 г., когда военно-политическая обстановка на Севере нормализовалась, и правительство окончательно упразднило должности местных воевод.

Заонежские погосты также подверглись серьезному административно-хозяйственному реформированию. В 1584/85-1585/86 гг. из их оброчных земель правительство образовало дворцовый округ с административным центром в селении Ошта. Туда из Москвы, из приказа Большого Дворца, назначался приказчик — глава местной государственной администрации. Дворцовые Заонежские погосты, однако, остались в составе Новгородского уезда. Подвергаясь пристальному надзору со стороны верховной власти, отдаленные Заонежские погосты надежно «привязывались» к органам централизованного управления Россией.

Правительственные «наказы»-инструкции так определяли сферу компетенции приказчика и властей самоуправления. Приказчик и старосты в погостах контролировали землевладение и землеустройство: следили за сохранением размеров обрабатываемой и обложенной налогом пашни, зазывали на свободные места вольных крестьян, имели право на сыск сбежавших или переманенных помещиками и монастырями земледельцев и возвращение их в родные деревни. Они же ведали раскладкой и сбором налогов. В области суда и следствия старосты выполняли роль полицейских, а приказчик — их окружного начальника. Эти лица заседали и на судебных процессах, но право выносить приговоры оставалось за приказчиком. За всей деятельностью заонежских властей внимательно следили дворцовые дьяки Новгорода.

Организация дворцового Заонежского округа в конце XVI в. помогла правительству решить важнейшую военно-политическую задачу возврата русских земель на Балтике и Корельского уезда. После опричнины весь северо-западный регион России лежал в разрухе. В таких условиях военный потенциал Новгорода, важнейшего и основного оплота боевой мощи на севере страны, оказался подорванным. В то же время с помощью «письма» (переписи) 1582 г. Москва выяснила, что размеры потерь в Заонежье не столь ошеломляющи, как на Новгородчине и в центре страны. И она располагала богатым опытом эффективного управления через новгородский Дворец частью Заонежских погостов (в районе Онежско-Ладожского межозерья проживало до половины всего населения погостов). Создавая округ дворцовых Заонежских погостов, тщательно отлаживая там доходное хозяйство, русское правительство прежде всего стремилось обеспечить надежное материальное обеспечение этого стратегического центра управления и обороны. И действительно, немалые налоги из дворцового Заонежья пошли целиком на содержание властей и гарнизона Новгорода, а не в столичный приказ Большого Дворца (как то происходило со сборами с других дворцовых земель государства). Поэтому главными податями в Заонежье оставались черносошные налоги «четвертные доходы» и «ямские деньги» — именно они в наибольшей степени подходили для целей управления, поддержания коммуникаций и снабжения войск.

На первый взгляд, имеется противоречие в именовании погостов округа «дворцовыми» и одновременно «тяглыми», «черными» в приказной налоговой документации писцовых книг. Одни исследователи посчитали дворцовое Заонежье краем наибольшей концентрации дворцового землевладения на Севере. Критику их взглядов представила И. А. Чернякова, справедливо указавшая на однозначные сведения приказных источников налогового характера о «четвертной» структуре платежей; с ее точки зрения, крестьяне Заонежья остались тяглыми, черносошными, а не дворцовыми. В своих суждениях автор опиралась на выводы Е. И. Индовой о дворцовом хозяйстве как крупной феодальной частновладельческо-вотчинной собственности государя. Но определение «феодальная частновладельческая собственность» не применимо к дворцовому Заонежью: речь идет о форме государственного (а не вотчинного) управления.

Дворцовые погосты Заонежья управлялись московским приказом Большого Дворца, оперативно — с помощью его приказчика, контролирующе — через его же отделение в Новгороде. И лишь в области фиска (одной из отраслей управления) дворцовые земли погостов оставались «тяглыми», «черными». Поэтому и нечастновладельческих дворцовых крестьян налоговые материалы именовали черносошными, что ни в чем не противоречило административному статусу дворцовых погостов, на землях которых они жили. Ранее, в 1563 г., например, с дворцовых угодий между Онегом и Ладогой выплачивался оброк (льготный вариант «тяглого» налогообложения) в пользу новгородского Дворца, то есть тоже в полном соответствии с порядком государственного управления и фиска. Тогда, в середине XVI в., еще властвовал феодальный принцип «чья земля — того и подати», а в конце столетия уже происходил переход к принципу «общей пользы» Нового времени. Так «оброчные гривны» с дворцовых владений Заонежья обернулись выплатами общегосударственного черносошного налога «четвертных доходов». Действительно, Карелия находилась на переломе эпох.

Заонежская дворцовая реформа вполне удалась — военный потенциал Северо-Запада укрепился. Дипломатически обезопасив себя со стороны Речи Посполитой, Москва в 1590-1595 гг. развернула успешное наступление на Швецию у берегов Финского залива и вынудила Стокгольм заключить в 1595 г. более выгодный для России Тявзинский «вечный мир». Договор устанавливал новую границу, оставляя за Россией Корельский уезд, западное Беломорье, а также Ивангород, Ям и Копорье с их уездами у Финского залива, а за Швецией — Остерботнию и Нарву.

После маркировки новой границы в 1597 г. русское посольство приняло у шведов Корельский уезд. Для скорейшего восстановления его экономического, демографического и военного потенциала в 1598 г. царь Борис Годунов (1598-1605 гг.) издал беспрецедентный указ, освободив население уезда от выплат всех государственных налогов и торговых пошлин сроком на 10 лет. Бежавшие из уезда в Россию во время шведской оккупации жители стали возвращаться на родину.

Благополучное развитие Карелии продолжалось до 1610-х гг. Ее обошли стороной большинство главных событий российской «Смуты». Как и на Севере в целом, здесь проживали преимущественно черносошные и дворцовые крестьяне, в среде которых еще не находилось достаточной почвы для острых антифеодальных выступлений, уже характерных для южной и центральной России. Тем не менее, связанные со «Смутой» внешнеполитические шаги Кремля — сближение со Швецией — вызвали резкое неприятие и сопротивление местного населения.

В феврале 1609 г. в Выборге состоялось заключение русско-шведского договора, отдававшего Корельский уезд под власть шведской короны. Предыстория его заключения такова. В начале 1600-х гг. за шведский трон боролись протестант герцог Карл (младший сын Густава I) и католик Сигизмунд III Ваза — польский король, сын Юхана III; соответственно, отношения Стокгольма и Кракова обострились до предела.

Королем Швеции стал Карл (Карл IX, 1604-1611 гг.). Он воевал с Польшей и постарался призвать на свою сторону царя Василия Шуйского. Осторожный царь, выяснив сначала через воевод Корелы, заведовавших русской разведкой в Выборгском лене и южной Финляндии, что Карл действительно является королем Швеции, вступил с ним в переговоры. Дальнейшее русско-шведское сближение ускорила скрытая, на стороне Лжедмитрия II («Тушинского вора»), польская интервенция против России.

Осенью 1608 г. жители г. Корелы узнали, что шведы согласились помочь России против поляков на условии передачи им Корельского уезда. Население уезда не желало этого, в г. Кореле вспыхнуло восстание. В ноябре горожане присягнули на верность Лжедмитрию. «Измена корелян» по существу выражала патриотические настроения жителей пограничных со Швецией уездов, вполне осознававших политический смысл событий. В сентябре 1608 г. Лжедмитрию II присягнул Псков, а в ноябре, одновременно с Корелой, — Орешек.

И все же в феврале 1609 г. договор в Выборге был заключен. По его условиям сдача Корельского уезда должна была произойти к 27 мая 1609 г.; его жители имели право на переезд в Россию. Выполняя выгодное для Швеции соглашение, весной 1609 г. шведский отряд под командованием Якоба Делагарди вступил в Россию и соединился с новгородскими войсками. В нескольких сражениях союзники разбили часть польских оккупационных сил, сняли осаду «тушинцами» столицы и вошли в Москву. Но оговоренная в Выборге передача уезда не состоялась. Тогда Делагарди заявил протест и отказался сражаться.

Возникает естественный вопрос: собиралось ли русское правительство выполнять свою часть условий Выборгского договора или ему помешала активная патриотическая позиция жителей Корельского уезда? Точно известно, что царь потребовал от шведов продолжения наступления на поляков и Лжедмитрия, а в грамоте новгородскому воеводе князю М. В. Шуйскому (август 1609 г.) приказал готовить уезд к сдаче и эвакуировать в Россию его население, но только после возобновления шведами боевых действий. Воевода отправил в Корелу полномочных послов, но передача уезда не произошла и тогда. Следовательно, решимость сдать уезд у верховной власти наличествовала, помешала позиция корелян.

Зимой 1610 г. в уезд вошел большой шведский отряд Лаврентия Андерссона38. Жители не оробели, оказали сопротивление, и шведы не смогли занять Корелу. Новые полномочные послы воеводы Иван Михайлович Меньшой Пушкин и Алексей Иванович Безобразов и дьяк Никита Дмитриев также не выполнили свои обязанности по сдаче уезда. Более того, они возглавили оборону г. Корелы во время ее осады шведами.

Столь неожиданное развитие событий объясняется общим изменением в расстановке военно-политических сил в стране. Часть высшей русской аристократии, поддерживая открытую польскую интервенцию, в июне 1610 г. свела с престола Василия Шуйского, заключив его в монастырь, где он вскоре и умер. Захватившее в Москве власть новое правительство (Семибоярщина) открыло ворота столицы полякам. Естественно, оно не желало выполнять антипольское Выборгское соглашение. Тогда Швеция вслед за Польшей приступила к открытой интервенции. Среди высших российских руководителей только предстоятель Русской православной церкви патриарх Гермоген (1606-1612 гг.) занял патриотическую позицию, выступив против оккупации страны как поляками, так и шведами. Епископ Корелы и Корельской земли Сильвестр разделял требования патриарха.

Неизменно патриотической оставалась и позиция жителей Корельского уезда. Они по-прежнему противились передаче своей земли Швеции. Дело доходило до открытых боевых столкновений. Так, 4 июля 1610 г. более двух тысяч местных селян и горожан при поддержке двухсот стрельцов гарнизона крепости Корелы вступили в кровопролитный бой с захватчиками на подступах к городу. Сражение они проиграли, но на время заставили шведов отступить.

Противники готовились к решающей схватке. Собрав значительные силы, в сентябре 1610 г. шведы приступили к осаде г. Корелы.

Корела представляла собой довольно сильную крепость на Спасском острове, посреди р. Вуоксы с каменной цитаделью-детинцем на соседнем островке, соединенной переходом с основной крепостью. Посад по обоим берегам реки горожане сожгли и укрылись за высокими стенами. Так как шведы не имели тяжелой осадной артиллерии, а лишь легкие полевые пушки, то главную надежду они возлагали на продовольственную блокаду. Им удалось перехватить большой караван судов с припасами, собранными жителями уезда для осажденных. Но кореляне не сдавались, постоянно совершая смелые вылазки из крепости. Тем временем карельские партизанские отряды наносили урон противнику в тылу.

Героическая оборона Корелы продолжалась по февраль 1611 г. После полугода осады силы защитников были уже на исходе: в городе из двух-трех тысяч жителей в живых оставалось не более сотни человек, а помощь не приходила. Понимая безнадежность дальнейшего сопротивления, воевода И. М. Пушкин и епископ Сильвестр пошли на переговоры со шведами и настояли на почетных условиях капитуляции — свободный уход в Россию всех оставшихся в живых со своим оружием и имуществом. Капитуляция состоялась 2 марта 1611 г. Корельский уезд перешел под власть шведской короны. Город Корела по-шведски назывался Кексгольмом, и на месте русского уезда Стокгольм образовал свою административную область — Кексгольмский лен.

Заняв Корелу и большую часть Корельского уезда, летом 1611 г. шведы развернули наступление на центральные районы Новгородской земли. 16 июля сдался Новгород. 25 июля в условиях оккупации его власти заключили с командующим Я. Делагарди последний новгородско-шведский договор. «Новгородское государство» объявлялось автономной провинцией Швеции во главе с одним из ее принцев; сохранялось русское законодательство и собственность местных феодалов на свои земли и угодья. Границы «Новгородского государства» закреплялись по состоянию на конец XVI в., но без территории Корельского уезда и г. Корелы, уже отошедших по Выборгскому договору шведской короне. Заонежские и Лопские погосты вошли в новгородскую провинцию Швеции. Но в действительности они оставались неподконтрольными шведам.

Для достижения своего господства в восточной и северной Карелии Швеции пришлось направить туда значительные военные силы. Известно, что шведско-русские власти Новгорода (Я. Делагарди и боярин князь И. Н. Одоевский) смогли собрать налоги с дворцовых Заонежских погостов только летом 1612 г. Используя правеж, военные буквально выколачивали подати сразу за два года (1611-1612 гг.). От их «усердия» Заонежские погосты пришли в упадок. Осенью 1612 г. органы волостного самоуправления южных дворцовых погостов запросили у Новгорода приказчика, чтобы он обезопасил их от окончательного разорения. Приказчиком в Ошту был послан Н. Е. Вельяшев. Но северные и восточные Заонежские погосты, граничившие с неоккупированными Соловецким округом и Каргопольским уездом, не приняли участия в призыве приказчика.

Показательно и отношение жителей северных погостов Заонежья к Москве. Напомним, что в начале 1611 г. на юге страны организовалось Первое земское ополчение, намеревавшееся очистить столицу от поляков и их русских приспешников. Повстанцы создали свое правительство «Совет всей земли». К осени 1611 г. Первое ополчение распалось, но руководство значительной частью войск осталось в руках его воевод князя Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого. И крестьяне северного Заонежья, имевшие право на челобитья — обращения к верховной власти России — в качестве таковой признали именно вождей ополчения, а не коллаборационистов Москвы и Новгорода. Поэтому свои прошения заонежане посылали на имя «великих воевод Московского государства» Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого.

Север Карелии также не подчинился шведам. Временным центром управления для Ребольской волости (северо-восточной оконечности Корельского уезда), Лопских погостов Новгородского уезда и округа Соловецкого монастыря стал Сумский острог. В показаниях под присягой крестьянин Поросозерской волости Ларион Алексеев свидетельствовал: «А с нынешнего-де, государь, корельского взятья и по то время, как помирилися, и с Корелы к ним не присылывали ни по что. А платили-де они доходы в то время, как Новгород был за немцы, в Сумской острог».

Шведы не смогли оккупировать северную половину Карелии в 1610 г. из-за нежелания финских крестьян Остерботнии участвовать в ее завоевании. Только получив из самой Швеции значительное воинское подкрепление, в конце марта 1611 г. шведский полковник Андреас Стюарт двинулся в Ребольскую волость, планируя в дальнейшем захватить Сумский острог на Белом море. Перейдя в Лопские погосты, у д. Сапосалмы Панозерского погоста захватчики были вынуждены повернуть обратно, встретив упорное и умелое сопротивление местного населения. Карелы уходили в леса, забирая с собой продовольствие и скот, и вступали в стычки с оккупантами. Особенно большой урон А. Стюарту причинили партизаны отряда под командованием старосты д. Тикши Ивана Рогачева (Роккачу). Кроме того, в отместку жители карельского приграничья совершали опустошительные рейды в глубь Финляндии.

Командование Первого земского ополчения помнило о северной Карелии. Зимой 1611/12 г. оно послало в Сумский острог отряд стрельцов под началом воеводы М. В. Лихарева, передав ему военно-политические полномочия главы местной российской администрации. В подчинении у Лихарева оказался Соловецкий округ. Северные Заонежские погосты также признавали его власть. Появление войск земского ополчения заставило Швецию отказаться от попыток завоевать северную Карелию.

В 1612 г. в Поволжье сложилось Второе земское ополчение под водительством князя Дмитрия Пожарского и нижегородского старосты Кузьмы Минина. Отогнав от Москвы польские войска гетмана Хоткевича, ополченцы взяли в осаду московский Кремль. 27 октября 1612 г. засевшие в Кремле поляки капитулировали. Ополчение повело наступление на интервентов по всей стране. В начале 1613 г. был созван Земский собор — высший представительский орган России. Новым царем собор избрал Михаила Федоровича Романова (1613-1645 гг.). Его власть признали все неоккупированные земли Севера. Но тогда шведы еще удерживали значительную часть Новгородской земли, а поход русских войск на Новгород в 1613-1614 гг. не удался. И все же чаша весов постепенно склонялась в пользу Москвы.

Тихвин — крепость и большой посад при Богородицком монастыре на р. Тихвине — восстал весной 1613 г. Москва сразу послала туда своих воевод князя С. В. Прозоровского и Л. А. Вельяминова с большим отрядом казаков. Они смогли отстоять крепость у осаждавших ее шведов. Тихвин стоял на пути из Новгорода в Заонежские погосты. В условиях оккупации Новгорода тихвинские воеводы приняли на себя полномочия российских властей в Заонежской половине Обонежской пятины. Оштинский приказчик Н. Е. Вельяшев подчинился им, став на сторону нового царя.

Столь же своевременно Москва направила воеводу Богдана Чулкова с отрядом казаков в Заонежье. Под его руководством в 1613 г. русские казаки построили остроги в Толвуе и Шуньге. Дело в том, что тогда же шведский командующий Я. Делагарди нанял большой отряд запорожских казаков-«черкас», подданных Короны Польской, и с их помощью решил завоевать Поморье и Подвинье. Осенью 1613 г. черкасы прошли разрушительным рейдом через южное и восточное Заонежье и Каргопольский уезд к Холмогорам на Северной Двине. Не сумев их захватить, они повернули к Сумскому острогу, но и там получили отпор. В начале 1614 г. черкасы отошли «для корму» на Заонежский полуостров. Безрезультатно простояв под Толвуйским и Шунгским острогами две недели и потерпев поражение у Падмозера, интервенты направились к Олонцу. По пути туда они соединились со шведским отрядом Ханса Мунка, пришедшим из Кексгольмского лена.

К 1614 г. на Олонце уже стоял острог, находившийся под контролем воевод Тихвина. Черкасы захватили крепость. Но 5 марта 1614 г. казачий отряд под командованием ногайского мурзы на русской службе Барая Кутумова неожиданно подошел к Олонцу и наголову разбил интервентов. В начале же марта другой объединенный польско-шведский отряд потерпел полное поражение на Сермаксе у Свири. Обе победы русских принесли окончание активных боевых действий в Заонежских погостах. Вся российская часть Карелии перешла под надежный контроль Москвы.

Усилившееся сопротивление населения Новгородской земли заставило Стокгольм пойти на переговоры с Москвой, которая, в свою очередь, не сумев овладеть Новгородом и столкнувшись с новым натиском Польши, вынуждена была согласиться на прямые контакты со шведами. Трудные двухлетние переговоры закончились подписанием мира в д. Столбово23_февраля_1617 г. По условиям Столбовского мира Россия возвращала себе Новгород и Ладогу с их уездами, но теряла балтийское побережье и Орешковский уезд. Государственную принадлежность Корельского уезда стороны не обсуждали — его судьба уже решилась Выборгским договором 1609 г. и силой шведского оружия. Мир 1617 г. насильственно разделил границей российских карелов на две части. Дальнейшие события показали, что не все они согласились с таким решением. В то же время мужественное сопротивление населения захватчикам и решительные военно-административные и дипломатические шаги русских властей в 1611-1617 гг. заставили Швецию отказаться от завоевания всей Карелии.

Годы «Смуты» и иностранной интервенции принесли «Великое разорение». Перед русским правительством стояла сложная задача успокоения страны, воссоздания ее экономического потенциала. Основной же внешнеполитической проблемой выступил переход к мирным международным связям для преодоления разрухи.

В российской части Карелии относительное спокойствие наступило в 1620-х гг. Предпосылкой тому послужило завершение 3 августа 1621 г. маркировки новой линии русско-шведской границы. Ее проведение осложнялось претензиями Швеции на земли северной Карелии. Шведы надеялись получить Поросозерскую волость и вести далее пограничную черту к Белому морю, на Княжую губу, где намеревались построить порт и взять под контроль северную торговлю России. Москва же сознательно затягивала дело с размежеванием, в 1618 г. занятая отражением вторжения польских войск, а затем — наблюдая за втягиванием Стокгольма в общеевропейскую Тридцатилетнюю войну (1618-1648 гг.). Наконец, боевые действия между Речью Посполитой и Шведским королевством развернулись в Прибалтике. В этих условиях в сентябре 1620 г. шведский король Густав II Адольф (1611-1632 гг.) указал главе своей делегации по разграничению Якобу Делагарди предложить русским решить спорные вопросы о принадлежности северо-карельских волостей путем жребия (процедуры, предусмотренной на отдельных московских переговорах о размежевании 1617 г.). Кремль согласился.

Реболы с Кимасозером по жребию достались России, российская же принадлежность Поросозерской волости была доказана документально, и граница пошла к Пеленге и Ледовитому океану. Главой русской пограничной администрации в южной Карелии стал приказной Олонецкого стана Дома св. Софии. При его участии происходило регулирование взаимоотношений приграничных жителей со шведскими подданными. Он же контролировал торговые связи кексгольмцев с Россией, шедшие через Олонец.

«Успокаивая» страну, в частности в Карелии московское правительство успешно проводило политику поощрения производства сельхозпродукции, особенно последовательно в сфере фиска. Для этого в 1614-1619 гг. московские писцы провели подробную перепись («письмо» и «дозоры») Заонежских погостов. Москва получила достаточно полное представление о масштабах бедствия и поэтому назначила необременительные для жителей размеры налогообложения. Известно, что именно Заонежская половина Обонежской пятины в первой половине XVII в. испытывала наименьший налоговый пресс среди всех областей европейской части России.

Тщательный учет податных возможностей дворцового округа вызывался тем, что налоги из Заонежских погостов продолжали идти целиком на содержание государственной администрации и гарнизона Новгорода. В конечном счете они позволяли поддерживать на должном уровне управляемость всей обширной Новгородской землей. В условиях всеобщего разорения и сложной внешнеполитической обстановки правительство всеми способами стремилось сохранить твердость власти над сравнительно богатым и стратегически важным Севером.

Фискальная политика правительства продолжила линию льготного налогообложения в Заонежских погостах. Основные налоги «четвертные доходы» начислялись из расчета 10 рублей с «выти» (единицы налогообложения), то есть по 0,3 рубля со старой обжи; с 1631/32 г. (после восстановления местного хозяйства) бралось уже по 12 рублей с выти. Подати собирались частью деньгами, частью зерном ржи по твердым ставкам. При этом власти строго следили за возобновлением работ на пахотных землях и повышали общую сумму налогов только в строгом соответствии с размерами увеличения запашки.

Заранее известные (окладные) сборы шли и с доходных заонежских кабаков, таможен и торговых рядков в Повенце, Шуньге, Толвуе и Важинах. Их держала на прибыльном откупе у казны зажиточная верхушка заонежан. К 1645 г. в недоимке за этими откупщиками числилось 5,5 тыс. рублей. После экстренных мер правительства по возвращению долгов в 1647 г. старосты и другие «крестьяне добрые» вернули казне 3 тыс. рублей. Не обременительной для дворцовых крестьян оказалась и повинность по содержанию государственных дорог, ямов и ямщиков. В 1619 г. это важнейшее «дело всей земли» в Новгородском уезде по царскому указу обсуждалось населением, помещиками и монастырями. После споров они приняли такую раскладку налога, что с заонежской дворцовой выти стало поступать по 4 рубля в год, а с вотчинно-поместных земель — по 8 рублей. С 1621/22 г. ямская подать с дворцовой выти снизилась до 2 рублей 21 алтына на год, а с 1627/28 г. — до 1 рубля 30 алтын 2 денег. В целом к 1640-м гг. с дворцового Заонежья собиралось налогов на сумму в 6355 рублей в год, что в среднем соответствовало 0,7-0,8 руб. на одну семью.

Необходимые для властей средства Заонежье могло дать через восстановление прежде всего земледельческого потенциала. А первые после интервенции «дозоры» 1614-1615 гг. Тимофея Свиблова и Сутормы Коротаева установили, что в государевых дворцовых погостах в «живущем» остались около 92 вытей, а «в пусте» лежало1340 вытей. К 1618 г. в «живущем» находилось уже 158 вытей. Семидесятидвухпроцентный рост полностью восстановленной налогообложенной пашни не смягчал ужасающую картину разорения. Новое «письмо» 1629-1632 гг. оказалось более обнадеживающим: доля «живущего» дворцового (черносошного) земледелия выросла до 45%, монастырского — до 53%, митрополичьего (на Олонце) — до 39%, и поместного — до 14%. Таким образом, почти половина всех пахотных земель вновь обрабатывалась, но большинство пашни все еще лежало «в пусте». Именно тяжесть и длительность процесса восстановления столь необходимого царскому правительству хозяйства стояла за политикой льготного налогообложения.

Другая важная линия во внутренней политике Москвы в отношении Карелии — усиление ее административного присутствия в крае. Дворцовое Заонежье оставалось особым округом в составе Новгородского уезда. Но правительство принялось упорно насаждать тут воеводскую форму местного управления.\В 1624-1630/31 и с 1635/36 по 1647 гг. население находилось под властью воевод, резиденция которых располагалась в Оште.

Воеводы дворцовых Заонежских погостов ведали оперативным государственным управлением («управой» по царским указам), следили за использованием земли, вершили суд над жителями и контролировали сбор налогов, то есть исполняли функции бывших дворцовых приказчиков. Официально полномочия старост в системе самоуправления также не изменились. Воеводы Новгорода и подчиненное им дворцовое ведомство по-прежнему надзирали за работой заонежских воевод и властей самоуправления. Вместе с тем родовитые воеводы, в отличие от незнатных приказчиков, пользовались неизжитым в России обычаем взимать «корм» с подвластного населения, сообразный своему положению. Особой корыстью прославился воевода князь Петр Хилков, который потребовал выплатить лично ему по 4 рубля с каждой «живущей выти». В челобитных царю жители протестовали именно против такого способа обогащения.

При введении поста воеводы, очевидно, первостепенную роль сыграл и фактор приграничного положения дворцовых погостов. По мысли Москвы, воеводская власть ставила под надежный контроль эту важную приграничную территорию. Заонежцы оставались тесно связанными с жителями бывшего Корельского уезда, которые стремились к переселению в Россию. Бегство карелов из лена мешало налаживанию мирных русско-шведских отношений. Но к 1630 г. выяснилось, что заонежские воеводы не справлялись с возложенными на них обязанностями по задержанию беглецов и лишь мешали новгородским властям разыскивать перебежчиков в своих погостах. Поэтому пост воеводы на время упразднили. Видимо, его место заняли дворцовые приказчики.

Серьезной причиной для восстановления воеводской власти в середине 1630-х гг. послужило обострение социальных противоречий между богатой верхушкой и беднейшими слоями крестьянских миров. К тому времени заметно возросло количество населения, что вело к неизбежному малоземелью части жителей. К тому же в руках деревенских богатеев сосредоточивались доходы от многочисленных промыслов, торговли и откупов, а вместе с деньгами — и власть на уровне местного самоуправления. Все это приводило к постоянным конфликтам на селе. Московское правительство вновь почувствовало необходимость усилить надзор за неспокойным Заонежьем с помощью своего представителя. И пост воеводы был восстановлен в 1635/36 г. Но в 1640-х гг. выяснилось, что корыстные воеводы и деревенские «заправилы», прикрывая друг друга, изображали в донесениях и челобитьях благоприятную обстановку на местах.

На самом же деле «письмо» 1646-1648 гг. показало со всей определенностью, что погосты потеряли несколько тысяч жителей, ушедших за лучшей долей в другие районы страны.

Значительное уменьшение численности населения Заонежских погостов заставило правительство срочно развернуть работу по сыску и возвращению на старые земли сбежавших крестьян. На место отправилась комиссия во главе со «свозщиком» В. Д. Золотаревым для их размещения и земельного обеспечения. Ее полномочия включали поиск и конфискацию у деревенских богатеев сельхозугодий, проданных им за бесценок беглецами по кабальным сделкам. Одновременно московские посланцы преследовали и другую, политическую цель — переподчинить дворцовый округ прямой власти московского приказа Новгородской четверти. Именно ее инструкции В. Д. Золотарев и выполнял, не отчитываясь перед воеводами и дьяками Новгорода. Москва также стремилась выяснить отношение жителей к задуманной правительством военной реформе.

Дело в том, что к середине XVII в., в царствование Алексея Михайловича (1645-1676 гг.), положение в Новгородской земле стабилизировалось после разрухи. Новгородчина окрепла и могла взять на себя заботу о материальном обеспечении властей и гарнизона Новгорода. Отпала необходимость в дальнейшем существовании дворцового округа с льготным налогообложением в отдаленном Заонежье. И его людской и хозяйственный потенциал было решено использовать для создания из местных крестьян полков пашенных солдат (пехотинцев) и драгун (кавалеристов). Выяснив с помощью комиссии, что зажиточные и середняки согласны перейти в солдаты, и лишь часть беднейших жителей противится нововведению, Москва и провела в 1648-1649 гг. намеченную военную реформу в Заонежских и Лопских погостах.

Вообще создание полков нового строя осуществлялось в общероссийском масштабе и являлось попыткой государства создать регулярную армию по примеру Западной Европы. В соответствии с реформой крестьяне Карелии (кроме бедняков и увечных) в возрасте от 20 до 50 лет поступали на военную службу, в счет которой они освобождались от выплат всех основных налогов, а обеспечивались продуктами и доходами с собственного хозяйства. Реформу начали на землях бывшего кормления Дома св. Софии на Олонце, упраздненного в 1648 г. Местных крестьян записали в драгуны, и они приступили к охране русско-шведской границы. В 1649 г. в солдаты перевели крестьян Заонежских и Лопских погостов.

Конечно, у местного населения имелся богатый опыт проживания в неспокойном приграничье. «Новому строю» же их обучали нанятые правительством за границей военные специалисты — офицеры и сержанты. На их содержание в Карелию с 1649 г. казна распорядилась отпускать от 5 до 15 тыс. рублей в год (в основном деньги шли из местных кабацких сборов, а недостача присылалась из Москвы и Новгорода). Иноземцы проводили постоянные смотры и учения. За «государеву службу» (участие в боях, в осадах городов и «осадном сидении» по своим городам, нахождение в приграничных крепостях и ранения) солдатам и драгунам выдавалось жалованье из тех же источников, что и офицерам.

Первоначально в Карелии было развернуто два полка — полковников Александра Гамалтона и Мартина Кармихеля (позже — Вальтера Кармихеля). В 1657/58 г. появился полк Томаса Краферта. С 1659/60 г. командирами первых двух полков являлись Яган Трейден и Томас Гейс. Со временем «учительными и начальными людьми» на должности майоров, капитанов, поручиков и прапорщиков в полки стали назначать не только иностранцев, но и русских; звания подполковников давались толькоиностранным военным. За выслугу лет полагалось продвижение по службе и повышение жалованья. Таким образом проводилось обучение не только солдат, но и представителей русского дворянства премудростям западной военной науки. Недостаток данной системы заключался в отвлечении солдат на повседневный труд в своем хозяйстве. Кроме того, в 1648-1649 гг. жителей края мобилизовывали на строительство новой Олонецкой крепости. И все же в 1655/56-1661/62 гг. олонецкие полки, участвуя в русско-польской и русско-шведской войнах, показали неплохую выучку.

Основание города Олонца являлось следствием крупнейшего административного преобразования в Карелии XVII в. — создания Олонецкого уезда. В 1649 г. все Заонежские и Лопские погосты были выведены из состава Новгородского уезда и объединены в одно воеводство с центром в городе Олонце. Сам «город» (крепость) Олонец возвели в 1648-1649 гг. на стрелке при впадении р. Мегреги в р. Олонку.

Бревенчатая Олонецкая крепость представляла собой довольно мощное фортификационное сооружение. Ее рубленые стены имели 19 башен, с трех сторон их окружали воды двух рек, а с четвертой — глубокий ров. Крепость внутри перегораживала еще одна стена, делившая укрепления на Больший город и Меньший город. Около крепости располагался посад. В пожар 1668 г. эта крепость сгорела и на ее месте в 1670-1672 гг. построили новую, уже при 13 башнях и без внутренней стены. Крепость строили жители всех Заонежских погостов: одни заготавливали и везли бревна, другие принимали участие в строительных работах, третьи оплачивали труд мастеров-строителей. Часть суммы (для покупки кирпича и извести на возведение каменных зданий в городе, всевозможных изделий из железа и меди) предоставила казна. Крепость выдержала осаду шведских войск зимой 1656/57 г. В следующем году частично разрушенные укрепления («быки и тарасы») отремонтировали за счет «мирских разметов» и налоговых поступлений.

Создание большого города с крепостью обычно требовало и назначения туда воеводы — воинского начальника и гражданского администратора. В подчинение ему определялась обширная сельская округа, составлявшая вместе с городом самостоятельную административную область — Олонецкий уезд, однако, вошли не только обособленный с XVI в. дворцовый округ Заонежских погостов, но и смежные с ним Лопские погосты. Челобитье-протест «лоплян» о несогласии с решением Москвы подчинить их Олонцу не возымел никакого действия. Для столицы политическая выгода была очевидна: почти вся российская часть приграничной Карелии — от Посвирья на юге до озер Куйто на севере — оказалась под единым централизованным управлением.

Через олонецких воевод правительство впервые получило возможность постоянно контролировать население и территорию этой северной окраины России. Воеводы имели и серьезные внешнеполитические (дипломатические) полномочия, поскольку по условиям Столбовского мира 1617 г. спорные дела, возникавшие между приграничными жителями России и Швеции, вершились обоюдно властями порубежных городов обеих держав. Система государственного управления России учитывала такой порядок: Новгородская четверть, надзиравшая за северными землями, как и вообще все приказы-четверти, а также Смоленский, Великороссийский и Малороссийский приказы, являлись отделениями главного внешнеполитического ведомства страны — Посольского приказа, и назначавшиеся в пограничные уезды воеводы входили в состав его номенклатуры.

Значимость поста олонецкого воеводы подчеркивалась назначением туда во времена царя Алексея Михайловича (и по 1677 г.) старшими воеводами лиц в правительственных чинах окольничих и думных дворян, то есть членов высшей управленческой элиты тогдашней России — Государевой думы. Им «в товарищи» назначались менее родовитые воеводы. Первый старший воевода Олонца окольничий князь Федор Федорович Мерин-Волконский в 1650 г. был сменен окольничим Василием Александровичем Чоглоковым, пребывавшим на воеводстве по 1658 г. и в 1663-1667 гг. Затем в Олонце воеводами побывали думные дворяне Замятия Федорович Леонтьев (1.667-1669 гг.), Иван Иванович Баклановский (1669-1672 гг.), Богдан Иванович Ордин-Нащекин (1672-1675 гг.) — родственник главы Посольского приказа, «печатника» (канцлера) и личного друга царя боярина Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащекина. В 1675-1677 гг. воеводствовал думный дворянин Иван Иванович Чаадаев. Только два старших воеводы не входили в этот «правительственный» разряд: Петр Пушкин, в 1656-1657 гг. командовавший войсками Олонецкого уезда во время войны со Швецией, и воевода князь Терентий Васильевич Мышецкий (1659-1663 гг.), которому Москва поручила разместить в Олонецком уезде несколько сотен семей карелов, бежавших из Кексгольмского лена после отвода оттуда русских войск.

В последнюю четверть XVII в. пост воеводы Олонца, как и вообще всех уездных центров России, за исключением главных городов (таких, как Новгород, Псков, Смоленск, Киев), занимали лица в придворных чинах стольников. И лишь в непредсказуемом для центральной власти 1689 г., принесшем победу юному царю Петру Алексеевичу, правительство царевны Софьи (правительница в 1682-1689 гг.) успело назначить в Олонец думного дворянина Ивана Богдановича Ловчикова (1689-1691 гг.).

Царевна Софья и сам Петр I направляли в уездные центры страны своих сторонников — для обеспечения твердого контроля за всей территорией государства. Поэтому в 1691-1693 гг. воеводой Олонца являлся стольник Леонтий Афанасьевич Стрешнев (родственник царского свойственника по бабушке боярина Тихона Никитовича Стрешнева), а в 1694-1695 гг. — генерал-майор и воевода Клаус Андреевич Регельман (из компании окружавших молодого Петра «немцев»). Заканчивал же век на воеводстве Василий Никитович Зотов (1696-1700 гг.) — сын ближайшего приверженца царя, его воспитателя и первого учителя, затем «князя-папы всешутейского собора» Никиты Моисеевича Зотова.

Перед воеводами Олонца поначалу встала на первое место военная реформа, повышавшая боеготовность пограничья. Население же попало под более пристальный надзор не только в сферах оперативного управления, суда и фиска, как ранее, но теперь уже и непосредственно в области военной политики. В целом усиление воеводской власти шло в русле закрепостительной тенденции во внутренней политике, отчетливо проявившейся уже в середине XVII в. Олонецкие воеводы становились главными воинскими начальниками жителей в уезде. Одновременно исчерпало себя старое военное и податное пятинно-становое устройство Карелии, ориентированное на прежнее административно-территориальное деление и подчинение Новгороду.

Тяготы военной службы все ощутимее сказывались на благосостоянии основной части жителей. Освобождение от налогов не спасало от урона местное сельское хозяйство, промыслы и торговлю. Кроме того, в годы новых войн с Польшей и Швецией (1650-е гг.) полки нового строя из Карелии привлекались к боевым действиям. В боях были убиты, ранены или попали в плен около 1200 солдат и драгун. К середине же 1660-х гг. появились разорившиеся на воинской службе крестьяне, размещенные в уезде «корельские выходцы», бедняки, которых не брали в солдаты. Все вместе они составляли до половины всего взрослого мужского населения Олонецкого уезда.

В 1666 г. «пашенная служба» в Карелии была отменена. Способствовали этому обнищание многих крестьян, низкая собираемость налогов, отчего все большие суммы на жалованье приходилось присылать из центра, неоднократные челобитья-протесты жителей на имя царя о бедственном положении и, наконец, нормализация внешнеполитической и военной обстановки в Балтийском регионе: Россия заключила очередной «вечный мир» со Швецией и вела переговоры о мире с Польшей.

Упразднив полки, правительство возобновило налогообложение бывших солдат. Номинально общие подати возросли в три раза: 19 000 руб. в 1666 г. против 6355 руб. в 1640-х гг. Но необходимо учесть, что к 1666 г. в России потерпела крах денежная реформа (введение медных денег по номиналу серебра), в результате которой монета значительно обесценилась. Поэтому «тройное тягло» фактически не превышало размеры прежних податей полновесными рублями. Однако из-за бедственного положения население не могло выдержать давления восстановленного налогового пресса. Разорение продолжалось и появились новые челобитья-протесты.

Крепостническая политика царизма 1650-1660-х гг. резко усилила социальные противоречия. В 1667 г. началось казачье движение на Дону под предводительством Степана Разина. С 1669 г. оно приняло характер антифеодального восстания, а затем — и войны против господ-притеснителей. В Карелии в 1668 г. вспыхнуло Соловецкое восстание. Напуганное грозными известиями, московское правительство вынуждено бы прислушаться к крестьянским челобитьям. В 1669/70 г. оно отменило тройное тягло в Олонецком уезде, восстановив налоговый сбор в 6355 руб., но теперь уже обесцененными деньгами. И все же недоимки с разоренной части населения продолжали накапливаться, и в 1673 г. царь Алексей Михайлович списал этот долг ввиду крестьянской скудости.

С сентября 1679 г. в России вводилось новое подворное налогообложение: фискальной единицей становился двор, а не семья. В Олонецком уезде все денежные налоги заменялись сбором с каждого двора фиксированной стрелецкой подати, хлебная часть которой, в расчете на двор, в два раза превышала один из прежних сборов «посопный хлеб». Население ответило возрождением «большой семьи», состоявшей из двух и более малых семей близких родственников, живущих одним двором. И в расчете на экономически самостоятельную малую семью подати уменьшались.

Фискальная сторона внутренней политики правительства во второй половине XVII в. по-прежнему отражала его отношение к той или иной территории, к различным слоям общества. Царь Федор Алексеевич (1676-1682 гг.) проводил политику «советования» с властями земского самоуправления и верхушкой посада. Так, 5 сентября 1679 г. «царь указал, а бояре приговорили» принять «новый гостинный оклад». Суть предложения купцов-«гостей» сводилась к пропорциональному уравнению налогообложения между городами и уездами страны. Соответственно, подати снижались в тех землях, которые ранее несли наибольшую налоговую нагрузку, — за счет увеличения суммы налогов с наименее налогообложенных уездов. Например, налоги с уездов Поморья снижались в целом в полтора раза.

Олонецкий уезд изменения не затронули. Дьяки приказов Стрелецкого и Большой Казны высчитали, что местный уровень налогообложения по новой переписи равнялся среднестатистическому раскладу податей по всей стране: с 9984 дворов уезда пошли подати в размере 6081 руб. и 4992 четвертей хлебом (рожью и овсом пополам). Хлеб отдавался на жалованье олонецким стрельцам, а деньги — в Стрелецкий приказ на содержание стрелецкого войска. В расчете на один двор налоги — по 0,6 руб. и полчетверти хлебов — равнялись сборам в соседнем Кольском уезде (по 0,8 руб., но без хлебных выплат). Сбор налогов возлагался на свободно избираемых населением городов и волостей старост и «лучших людей» из всех имущественных слоев. Данное требование царского «наказа» олончанам призвано было гарантировать справедливость раскладки: чтобы никто не остался перед другим ни «во льготе», ни «в тягости» и «возможно было заплатить всякому человеку свою долю без доимки» (то есть полностью).

Вершиной фискальной пирамиды для северных земель при царе Алексее Михайловиче являлся Посольский приказ, чьим отделением была Новгородская четверть. Она аккумулировала все собираемые на Севере четвертные налоги, перечисляя их часть на содержание дипломатического аппарата. С 1676 по 1689 г., при царе Федоре Алексеевиче и правительнице Софье Алексеевне, подати пошли в приказ Большой Казны. Царь Петр Алексеевич (1689-1725 гг.) восстановил прежний порядок, отдав четвертные «денежные и иные доходы со всеми таможенными и кабацкими сборы» с приграничных северных и западных земель России в ведомство государственного Посольского приказа через подчиненные ему отделы-приказы — Новгородский (бывшую Новгородскую четверть) и другие бывшие четверти, Малороссийский, Великороссийский и приказ великого княжества Смоленского. Такой порядок продержался до конца XVII в. Налоговые материалы свидетельствуют о внимательном отношении московских властей к пограничным Олонецкому и Кольскому уездам. Москва не допускала чрезмерного увеличения тут налогового бремени. Посольский приказ контролировал сборы налогов и расходы в пограничных землях. Кремль продолжал ценить приграничье, оберегая его от разорения. Но прислушиваться к нуждам северян, вносить спокойствие заставляло и движение раскола, охватившее Север с середины 1660-х гг.

Крупнейшее религиозно-социальное «нестроение» в России второй половины XVII в. начиналось расколом в Русской православной церкви. Соловецкое восстание 1668-1676 гг. и массовые самосожжения — гари — получили общероссийский отклик, трагически запечатлевшись в народной памяти. Раскол имел корни и в политике верхов, и в жизни на местах.

Со времени Крещения церковные обычаи и установления в России приобрели некоторую самобытность, отличную от требований действующего устава Константинопольской патриархии. Правящие же круги и население воспринимали церковное устройство собственной страны как само собой разумеющийся миропорядок. Приверженность к самобытности особенно усилилась после падения в середине XV в. Византии и создания суверенного Русского государства. Но взгляды верхов изменились, когда к середине XVII в. перед Россией встал вопрос о «киевском наследстве» — присоединении земель Украины и Белоруссии, бывших тогда под владычеством Речи Посполитой.

Православная церковь в Западной Руси находилась в положении непрерывной, зачастую ожесточенной борьбы с римско-католической конфессией христианства. Она оставалась единственным авторитетным общенациональным центром, вокруг которого сплачивалось украинское и белорусское православное население. Киевская митрополия входила в Константинопольскую патриархию, а не в Московскую, поэтому ее церковные установления соответствовали порядкам греческой церкви, а не российской. И, претендуя на западные земли, Москва реформировала устройство и богослужение Русской православной церкви по греческому оригиналу.

Церковную реформу выпало проводить патриарху Никону (1652-1667 гг.). Выходец из мордовских крестьян, он стал монахом Соловецкого монастыря, затем его игуменом и управителем Соловецкого округа, позже новгородским митрополитом, а в 1652 г. — патриархом. В правление Никона русские церковные книги исправлялись по греческим подлинникам, богослужение приноравливалось к службе в Западной Руси; двоеперстие при крестном знамении заменялось на греческое троеперстие.

Несогласие с курсом царя и патриарха Никона высказали сторонники «древлего русского благочестия». Реформа казалась им прямой угрозой нравственным основам Спасения. Из фактов падения Византии и суверенности России они выводили тезис о большей богоугодности русского благочестия по сравнению с греческим. Поместный собор Русской православной церкви 1665-1667 гг. низложил патриарха Никона за его теократические устремления подчинить светскую царскую власть власти церковной, патриаршей. Но собор одобрил церковную реформу. Не подчинившиеся этому решению отделились от господствующей церкви. Они именовали себя старообрядцами, а противники называли их «раскольниками». Упорствовавшие старообрядцы подверглись церковным проклятиям и гонению. Так произошел раскол в Русской православной церкви.

Одним из недовольных, отправленных в ссылку в Соловецкий монастырь, являлся бывший царский духовник архимандрит Никанор. Сразу после Поместного собора выяснилось, что и соловецкие монахи отказались признать церковную реформу. Предводительствуемые Никанором и соловецким казначеем старцем Геронтием, они подняли церковное «восстание» против соборных преобразований. Уже в 1667 г. монахи отправили царю послание, в котором обличающе писали: «Ныне новые вероучители учат нас новой неслыханной вере». «Очевидно, — отметил В. О. Ключевский, — церковные нововведения задевали самую чувствительную струну в настроениях русского церковного общества — его национально-церковную самоуверенность».

Голосу Соловецкого монастыря доверяли. Обитель имела значение одного из главных религиозных центров страны. Достаточно сказать, что за 35 лет (с 1632 по 1667 г.), то есть за жизнь одного поколения, из 55 умерших тогда святых Русской православной церкви 21 монашествовал на Соловках. Жители Соловецкой вотчины с давних пор были связаны с монастырем богослужебными, экономическими, а в лице его братии зачастую и родственными узами. Считая северную обитель «своим богомольем», они поддержали монашеское выступление. И будучи «погруженным в мир», церковное нестроение на Соловках неизбежно приобрело социально-политический характер антифеодального и антиправительственного восстания.

По представлениям поморов, власть нарушила жизнь общества. Отход от порядков сословно-представительной монархии в сторону абсолютизма ознаменовало принятое в 1649 г. «Соборное уложение» (новый общероссийский кодекс законов), которое однозначно закрепостило население на частновладельческих землях. Господство феодальных отношений тормозило развитие ростков буржуазных преобразований, к восприятию которых богатый регион Поморья был подготовлен в наибольшей степени.

Усмирять бунт в монастыре и его округе в 1668 г. Алексей Михайлович послал отряд стрельцов. Монахи и крестьяне, отказавшись повиноваться царской воле, сели в осаду, укрывшись за стенами неприступного Соловецкого кремля — первоклассной крепости, главной цитадели боевой мощи России на Крайнем Севере. В монастыре имелись огромные запасы продовольствия, на его стенах стояли пушки, а осажденные были вооружены огнестрельным оружием. Местное материковое население предупреждало «сидельцев» о передвижении царских карательных сил. Сопротивление только усилилось, когда на Соловки смогли пробиться отряды разинцев — участников народной войны под предводительством Степана Разина. Казачьи атаманы Ф. Кожевников и И. Сарафанов, а также местный житель кемлянин Самко Васильев возглавили оборону обители. К тому времени ее уже окружало плотное кольцо войск, укрывавшихся за земляными укреплениями и стрелявших по монастырю из пушек. Но вплоть до 1676 г. Соловки мужественно отражали одну атаку за другой.

Осажденных предал перебежчик, показавший стрельцам тайный проход в монастырь. 22 января 1676 г. царские войска проникли в обитель и после ожесточенного боя заняли всю крепость. Началась жестокая расправа с восставшими. Более 400 человек мирян и монахов погибло в бою или было казнено. Остатки непокорной братии отправили в ссылку и заточение в другие монастыри и тюрьмы. На материке, в Карельском Поморье, преследовались восставшие жители и их родственники.

Безжалостная расправа с восставшими не погасила антифеодальные, антиправительственные настроения. Население продолжало упорно сопротивляться насаждению царизмом новых порядков самовластия вотчинников. Так, в Заонежье особым накалом отличалась борьба толвуйских крестьян со своим вотчинником Тихвинским Богородицким монастырем. Посланный туда карательный отряд стрельцов брал с боем старый Толвуйский острог, в котором засели не подчинившиеся монастырю крестьяне. Лишь к 1680-м гг. правительству удалось на время усмирить заонежан.

Распространялось и духовное сопротивление. Среди жителей Карелии крепли апокалиптические настроения. Им казалось, что установленный Богом миропорядок рушится вместе с падением Соловков и других «твердынь благочестия». «Конец света» ожидался в скором времени. Протопоп Аввакум и другие лидеры раскола проповедовали спасение души от «печати антихристовой» в пламени — посредством самосожжения. По всей Карелии прокатилась волна массовых гарей, в огне которых погибло до 7,5 тыс. человек. Подавляющее число их составляли женщины с детьми и старики.

Первая такая гарь случилась под Олонцом в 1676 г. Около тысячи крестьян Лопских погостов сожгли себя в 1687 г. в селении Березов Наволок. В том же году жители-старообрядцы Заонежского полуострова заняли Палеостровский монастырь и с приходом туда стрельцов подожгли обитель и там сгорели. Монастырь отстроили, но в следующем 1688 г. оставшиеся старообрядцы заняли Палий остров во второй раз, и обитель запылала вновь. Всего в двух палеостровских гарях погибло 4-4,5 тыс. человек. В сентябре 1689 г. сгорели крестьяне из Андомской вотчины Спасо-Хутынского монастыря, а в декабре — 350 человек в Пудожском погосте; в «Строкиной гари» 1693 г. погибло еще 800-1000 пудожан.

Старообрядческое сопротивление вылилось и в другую форму. Уже в 1691 г. часть старообрядцев объявила самосожжение «необычным догматом нелепых законов» и призвала своих сторонников отказаться от «погубления в огне». В 1691-1695 гг. возникло Выгорецкое общежительство («Выгореция») — будущий всероссийский центр Даниловского толка Поморского согласия беспоповцев. Скиты и кельи под началом бывшего соловецкого монаха Корнилия и дьячка из Шунгского погоста Данила Викулова располагались в глухих лесах в районе Верхней Лопи на р. Верхний Выг. В 1696 г. все они слились в одну религиозную общину, внешне напоминавшую монастырь. Помня о расправе над Соловками, старообрядцы держали у себя ружья и даже пушки. Они проповедовали среди населения Заонежья, рекрутируя в свои ряды новых сторонников. Многих жителей привлекал их идеал: создание в отдаленной местности такого «общежительства» монахов и крестьян, которое было бы свободно от гнетущей власти над ними государства.

В целом движение раскола по всему Северу в большой степени подогревалось самодержавной, закрепостительной внутренней политикой царизма. Старообрядцы относились непримиримо не только к «никонианам», но и к изменениям в общественном строе. Деспотичный диктат государства мало совмещался со сложившимся устройством северного крестьянского мира как сообщества хозяев, чьим идеалом являлось стремление решать сложные вопросы не силой, а соглашениями.

С окончанием шведской интервенции Карелия продолжала играть определенную роль во внешней политике России и Швеции. В 1620-е-1640-е гг. в русско-шведских отношениях доминировали мирные дипломатические связи, а не военно-политическое соперничество. В целом шведские правящие круги удовлетворились стратегическими приобретениями на востоке, Россия же не имела достаточных сил для возвращения балтийского побережья. Неизбежно возникавшие споры (о порядке взаимной торговли, о беглецах из шведских владений в Россию) решались за столом переговоров. Русские послы выезжали в Стокгольм, а Швеция посылала своих представителей в Москву.

Главной нерешенной внешнеполитической проблемой для России оставалась Речь Посполитая. Ее король Сигизмунд III Ваза (1587-1632 гг.) предъявлял претензии на русский престол. Он же как сын шведского короля Юхана III претендовал и на трон Шведского королевства. Противодействие Польше сближало интересы правящих домов России и Швеции. В европейской Тридцатилетней войне 1618-1648 гг. Речь Посполитая участвовала на стороне Габсбургского (католического) союза, а Швеция и северогерманские княжества составляли антигабсбургскую протестантскую коалицию. Россия поддерживала Швецию посредством скрытого субсидирования шведской экономики, поставляя ей стратегические товары: селитру, смолу, пеньку и хлеб. Хлеб продавался в Швецию по заниженным ценам. Так продолжалось до русско-польской Смоленской войны 1632-1634 гг., в результате которой русским не удалось отвоевать Смоленск, но польский король отказался от претензий на русский престол.

Очередное перемирие с Речью Посполитой, а также временная победа Габсбургского союза и гибель в 1632 г. в бою шведского короля Густава II Адольфа заставили Россию перейти от политики скрытой поддержки Швеции к строгому нейтралитету. В частности, с 1634 г. Россия перестала поставлять Швеции дешевый хлеб, так нужный ей в войне, и все просьбы Стокгольма о возобновлении поставок остались без ответа. На фоне охлаждения русско-шведских отношений обострились проблемы, накопившиеся с 1617 г. Главная из них — массовое переселение в Россию жителей бывших русских уездов, перешедших под власть Швеции.

Бывший Корельский уезд стал наместничеством шведской короны во главе со штатгалтером. В 1629 г. его объединили с Ижорской землей и Ливонией в одно генерал-губернаторство. В руках генерал-губернатора сосредоточилась административно-судебная и военная власть. Стокгольм относился к новой восточной приграничной земле, как к оккупированной территории. Местные жители не получили даже тех незначительных политических прав представительства в риксдаге (парламенте) Швеции, которыми пользовались шведы соседнего Выборгского лена и Финляндии. Власти с подозрением, а зачастую и враждебно воспринимали карельское население. Карелам запрещалась служба в шведской армии.

При шведской власти в Кексгольмском лене произошли коренные демографические, этнические и социальные сдвиги. Крепостная система Финляндии распространилась на шведскую часть Карелии. Почти все земли были розданы в ленные владения — поместья, а черносошные крестьяне превратились в крепостных у помещиков из шведов и немцев. Основная феодальная рента стала взиматься натурой и с помощью барщины (отработок на помещика), что значительно тормозило развитие товарно-денежных отношений. Кроме того, жители платили государству значительный рекрутский налог. Практиковались и единовременные денежные сборы по разным поводам. Зачастую сбор налогов Стокгольм передавал на откуп помещикам, сразу получая от них нужное количество денег в казну и не обращал внимания на злоупотребления своих откупщиков.

Такая регулярная система фиска напоминала худшие времена опричнины и смуты в России. К тому же за 1620-е—1640-е гг. величина податей многократно увеличилась, разоряя жителей. Так, в одной из жалоб они писали, что «десять податных крестьян вместе раньше платили меньше, чем теперь... требуют с одного бедного крестьянина» (1634 г.). В конце XVII в. положение с податями в Кексгольмском лене не улучшилось: «Им от свейских людей чинятся великие поборы и разоренье и емлют с них они, свеяне, великие поборы по три рубля з дыму [семьи] на год».

В Карелии местная торговля развивалась с помощью скупщиков продукции крестьянских промыслов. Такая традиция существовала и в Кексгольмском лене. Но в 1633 г. шведы решили создать тут новые города Сортавалу и Салми на месте центров старинных Сердобольского и Соломенского погостов и принялись заселять их крупными сельскими купцами и ростовщиками. По шведским средневековым законам торговым предпринимательством разрешалось заниматься лишь в городах; в фискальных целях Стокгольм стремился установить надежный контроль над торговыми операциями. Многочисленные местные торговцы воспротивились. Тогда власти развернули решительную борьбу с сельской торговлей, что подрывало систему промыслов и вело к еще большему обнищанию. Часть купцов удалось переселить в города. В руках новых очень немногих мещан-купцов сосредоточились основные скупочные и торговые операции в лене. Только крестьянского сукна и полотна они вывозили по несколько тысяч локтей в год.

Третьим источником постоянного раздражения населения выступала политика Швеции в области религии и национального самосознания. Коренные православные жители лена подчинялись в духовных делах новгородскому митрополиту. Теперь они столкнулись с усиленным насаждением Стокгольмом лютеранского вероисповедания. «Чистое евангельское учение», по мысли властей, более способствовало политическому приобщению жителей к королевству, «откалывая» их от православной России. Православным же священникам предписывалось проводить богослужения только на финском языке. В основном на финском языке в Кексгольме печаталась и религиозная лютеранская литература, навязываемая приходам. Но православное население воспринимало все это как насилие над своими религиозными и национальными чувствами и не желало переходить в протестантизм. Поэтому даже в конце XVII в. один из наиболее энергичных лютеранских епископов Ю. Гецелиус-Младший признавал, что в деле насаждения лютеранства «результат наших больших усилий и расходов был почти ничтожным».

Наиболее ощутимо сопротивление жителей-карелов проявилось в их бегстве в Россию. Еще на Столбовских переговорах русские настаивали на включении в текст договора условия Выборгского соглашения 1609 г. о свободном уходе в Россию всех желающих переселиться туда жителей, но шведы заблокировали это предложение. Москва, ставшая на путь налаживания мирных связей со Швецией, не могла открыто принимать переселенцев. С 1620-х гг. даже действовала грозная инструкция новгородским властям, которая гласила: перешедших в Россию новых шведских подданных, чье местопребывание стало известно шведам, следует направлять на границу и передавать их, после телесного наказания, шведской стороне. Остальных же обнаруженных воеводой беглецов предписывалось увозить тайно («не шумно») в глубь страны, не объявляя о них шведам. Но выдача Швеции даже заведомо известных перебежчиков ставилась в зависимость от обмена на «русских воров», бежавших в королевство.

Выговор за несоблюдение секретности при укрывании беглецов-карелов получил от царя Кольский воевода в 1628 г. Тогда карелы из Кестеньги и Топозера Кольского уезда приютили у себя сбежавших из Швеции соплеменников, а воевода распорядился переправить их в Кереть. Неудовольствие царя вызвало не само участие воеводы в судьбах беженцев, а содержание их так близко от границы. Москва принимала и более суровые решения. Так, отмена поста воеводы Заонежских погостов в 1630 г. произошла после жалобы новгородских властей царю о препятствовании оштинского начальника работе по розыску перебежчиков.

Действия Москвы можно расценить как весьма разумные и дальновидные. Кремль трактовал пункт договора 1617 г. о безусловной выдаче перебежчиков обеими сторонами друг другу как процедуру по взаимному и равноколичественному их обмену. Царское правительство предвидело, что перешедших на русскую сторону окажется значительно больше, чем на шведскую. Так и случилось. Тем самым явочным порядком проводилась в жизнь проигранная в Столбово позиция о свободном выходе в Россию жителей уездов, отошедших Швеции.

Говорить о двойной политике русского правительства в отношении «карельских выходцев» не приходится. Напротив, на всем протяжении 1620-х-1650-х гг. она оставалась последовательной. К 1650 г. только из Кексгольмского лена в Россию переселилось до 10 тыс. человек, а в целом из восточных владений Шведского королевства не было возвращено до 50 тыс. человек. Некоторое представление о составе беженцев можно почерпнуть из ценного источника шведского происхождения — списка, предъявленного в 1635 г. русским властям комендантом Кексгольма. В нем перечислено 1690 известных коменданту случаев бегства жителей лена в Россию, причем в 1103 случаях речь шла о бегстве целыми семьями, а в 413 случаях указан и количественный состав семей. Сделанные нами подсчеты свидетельствуют, что 35% бежавших семей относились к малым и состояли всего из 2-3 человек. Если принять во внимание и детей в остальных бежавших семьях и беглецов-одиночек, то можно уверенно констатировать: Кексгольмский лен покидала, прежде всего, наиболее активная и молодая часть общества. Массовым исходом ответили карелы на разъединение их с православной Россией и жестокую оккупационную политику Швеции в лене.

Швеция болезненно реагировала на запустение своих восточных земель. Властям и помещикам приходилось заселять обезлюдевшие места финнами и отчасти шведами. Но переселенцы не могли сразу восполнить экономический и демографический потенциал лена. Переезды на восток ослабляли и хозяйство Финляндии. Поэтому Стокгольм постоянно предъявлял претензии Москве. Но верная своей политике Россия не желала обменивать людей больше, чем возвращала ей Швеция. Стокгольмские переговоры 1649 г. закончились заключением соглашения, по которому Швеции пришлось отказаться от требований вернуть своих подданных; взамен Москва обязалась выплатить компенсацию в размере 190 тысяч рублей.

В 1654-1667 гг. Россия вела новую войну с Речью Посполитой, в результате которой удалось присоединить Смоленск, Киев и Левобережную Украину. Швеция, используя успехи России в польской кампании, стала занимать ливонские и литовские земли ослабленной Польши, мешая тем самым русским войскам продвигаться на запад. Шведы приступили и к переговорам с гетманом запорожского казачества Богданом Хмельницким, но после вмешательства Москвы официальные контакты между ними прервались. Недружественные шаги Швеции толкнули русское правительство к объявлению ей в 1656 г. войны. К тому времени московские дипломаты заключили временное перемирие с Речью Посполитой.

Главный удар по Швеции русские нанесли в Прибалтике. Они очистили от шведских войск Ливонию, взяв г. Юрьев (ныне Тарту), и осадили Ригу. В ходе всей шведской кампании приладожский театр боевых действий оставался вспомогательным. Так, в бывшем Орешковском уезде воевало всего 1,5 тыс. русских войск. Три полка «нового строя» из Олонецкого уезда общей численностью в 2,5 тыс. человек вошли в Кексгольмский лен в июне 1656 г. Ими командовали олонецкие воеводы Петр Пушкин и Степан Елагин. Несмотря на то, что лишь в Кексгольме находилось до 3 тыс. шведов, они смогли занять значительную часть территории лена. С боями были завоеваны города Сортавала и Салми, небольшая крепость в Импилахти и Сванский Волочок около Кексгольма.

Значительную помощь русские войска получали от карельского населения, которое приветствовало их как своих освободителей. Жители снабжали войска продовольствием и фуражом, служили проводниками — «вожами». Создавая партизанские отряды, карелы громили помещичьи усадьбы и лютеранские церкви, их разведчики сообщали русским о передвижениях шведских войск и положении в лене.

Кексгольм был осажден, но взять его не удалось. Шведы нанесли ответный удар: зимой 1657 г. «был приход немецких воинских людей» (шведов) к г. Олонцу и в Олонецкий уезд. Русским войскам пришлось срочно снять блокаду с Кексгольма и покинуть лен. Гарнизон Олонца отстоял крепость, а войска заставили неприятеля уйти из уезда.

С прекращением боевых действий многие карелы покинули родные земли Кексгольмского лена, пожелав жить в России. Так, в 1658/59 г. по царскому указу двести карельских семей беженцев получили деньги для обустройства в уезде. Эти средствараспорядился выплатить воевода Олонца князь Т. В. Мышецкий из собранных в уезде налогов. Он же и следующий воевода окольничий В. А. Чоглоков отдавали переселенцам пустовавшие земли в льготное пользование «для распашки и дворового строения».

Боевые действия со шведами и поляками с 1657 г. велись с переменным успехом. Например, в 1657-1660 гг. солдаты и драгуны трех Олонецких полков стояли в карауле в важной крепости Лавуе, на Олонце и в приграничных острожках Карелии; они же ходили в Псков на усиление его гарнизона, сидели в осаде в Юрьеве и Полоцке. И все же Россия выполнила главную задачу войны: она заставила Швецию вывести войска из Речи Посполитой. Но в 1658 г. Москве изменил запорожский гетман Юрий Хмельницкий (сын Богдана Хмельницкого), отдавший казаков под власть польского короля. Теперь продолжение войны со Швецией грозило России потерей украинских приобретений.

Кремль пошел на переговоры со Стокгольмом. Весной 1658 г. в местечке Валиесари было подписано перемирие, которое сохраняло за Россией ее завоевания, в том числе и устье Невы. Но вскоре Швеция усилила свои позиции, заключив мир с Польшей. Поэтому окончательный «вечный мир» между Россией и Швецией, состоявшийся в Кардисе 27 июня 1661 г., вернул границу к прежней черте 1617-1621 гг. Москве удалось настоять на том, что все перешедшие во время войны на русскую сторону жители восточных ленов — а таких насчитывалось до 5000 семей — становились русскими подданными. В результате войны 1656-1658 гг. России не удалось окончательно отвоевать балтийское побережье и Корельский уезд. С уходом русских войск в Кексгольмском лене, на своей исторической родине, карелы перестали быть национальным большинством.

После войны ведущим фактором отношений со Швецией и в целом спокойного, мирного их развития выступила взаимовыгодная торговля. Стокгольм отлично понимал ее значение: в 1660 г. шведский коммерсант Ф. Крузенштерн подал королю обстоятельную записку, в которой напомнил о давнем намерении шведов «вернуть в Балтийское море богатую, выгодную, крайне необходимую для всей Европы русскую торговлю», разумеется, через балтийские порты Швеции и при посредничестве шведских купцов. Московское правительство также стремилось увеличить экспорт русских товаров на Балтике, но при этом не забывало об Архангельском порте, поддерживавшем относительную независимость России в международной торговле. Другая «больная» тема русско-шведских отношений — о беженцах в Россию — также потеряла актуальность. Массовое бегство карелов прекратилось, а уже переселившиеся карелы смогли свободно проживать во всем Олонецком уезде.

Итак, социально-политические и военные события, с лихвой наполнявшие историю Карелии конца XV-XVII вв., сыграли ведущую роль в ее переустройстве и развитии. Вместе с тем, важнейшими компонентами поступательного движения в сферах экономики и народонаселения оставались внутренние демографические, этнические и социально-экономические процессы. Они испытывали на себе серьезное воздействие политической доминанты. Но будучи самостоятельными и мощными проявлениями общественной жизни, эти факторы, в свою очередь, весомо влияли на социально-политическую обстановку в Карелии.

2. НАСЕЛЕНИЕ. ЭКОНОМИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ

С конца XV в. Россия шла по пути укрепления политико-экономического единства. Вместе с порядками удельно-вечевых времен постепенно уходила в прошлое определенная хозяйственная замкнутость ее земель. Уже с середины XVI в. и центральные области, и окраины государства активно включались в процесс создания общероссийского рынка. Опричнина и социально-политический, экономический и военный кризис последней трети XVI в., потрясения смуты и иностранной интервенции приостановили это поступательное движение. Лишь к середине XVII в. страна оправилась от разорения и в ней окончательно сформировалось единое экономическое пространство.

В конце XV-XVII вв. произошли глубокие изменения в социальной структуре общества. Так, Север страны стал краем по преимуществу черносошного (в будущем — государственного) крестьянства. В то же время феодально-зависимое, частновладельческое население постепенно превращалось в крепостное. С конца XVII в. путы крепостничества оплетали и приписанных к заводским работам черносошных крестьян Карелии. Монастыри не только сохранили за собой вотчины, но и, увеличив их размеры, закрепили свое положение активных участников единого всероссийского товарного рынка. В сторону вотчины развивалось и поместье (первоначально — условное владение феодала-военного за службу государству). Противоречивость социально-экономических процессов в России подчеркивалась зарождением буржуазных отношений, спорадически появлявшихся, особенно в регионе Поморья, уже с середины XVI в.

Бурные социально-экономические преобразования опирались не только на благоприятные политические условия объединения страны, но и на ее возросший демографический потенциал. К концу XV в. население России составляло 5-6 млн человек, а к середине XVI в. увеличилось уже до 9 млн.

На ход социально-экономических и демографических процессов в Карелии существенно влияли сохранявшиеся веками местные особенности. Среди них выделялось приграничное положение края, которое неизбежно приводило к непосредственному, зачастую неблагоприятному воздействию внешнеполитических и военных факторов на внутренние процессы, особенно на этно-демографическую ситуацию. Они предопределили и социальную структуру местного общества с повышенным удельным весом военных и хорошо знавших военное дело жителей. Необходимо отметить и полиэтничность населения: замысловатые этнические процессы налагали глубокий отпечаток на остальные составляющие исторического бытия.

Проследить демографические процессы конца XV-XVII вв. помогают писцовые, переписные и дозорные книги того времени. На их страницы подьячие и другие чиновники заносили точные сведения о хозяйстве и частично — о жителях каждого сельского и городского двора на описываемой ими территории. Такие переписи («письмо») проводились регулярно для целей налогообложения и охватывали все уезды страны.

К сожалению, писцовая документация XV-XVII вв. сохранилась не полностью.

Серьезные пробелы присутствуют и в «письме» земель Карелии. Следует отметить, однако, что сохранность писцовой документации по Карелии является одной из лучших среди всех регионов России. Анализ сведений позволяет весьма надежно отразить основные тенденции в движении населения по отдельным землям и в целом по краю, в том числе вычленить воздействие политических, социально-экономических и этнических факторов.

Демографические сдвиги в Карелии конца XV-XVII вв. в основных чертах совпадали с аналогичными процессами в целом по России. В конце XV — первой половине XVI вв. наиболее плотно заселенной территорией Карелии являлся Корельский уезд. Данные «старого письма» (первой московской переписи населения и его повинностей конца 1470-х-1480-х гг.) указывают, что тогда тут проживало около 33,8 тыс. человек обоего пола. В 1500 г., при «новом письме», население уезда снизилось до 26 700 человек, в том числе в Передней Кореле на селе — в погостах Городенском, Сакульском и Ровдужском — оно составляло 6700, в городе Кореле — 1554, в рядке (торговом поселении) Сванском Волочке — 369, а всего — около 8600 человек обоего пола. Тогда же в погостах Задней Корелы — Кирьяжском, Сердобольском, Иломантском и Соломенском — насчитывалось 18 100 чел. обоего пола. Сокращение населения на 20% к 1500 г. объясняется жестокими последствиями боевых действий и мобилизации жителей на войну, которую Иван III вел со Швецией в 1495-1497 гг.

Первая половина XVI в. отличалась глобальным потеплением климата в северном полушарии. Тогда повсюду на севере Европы наблюдался рост населения и хозяйственный прогресс. Не стала исключением и Карелия. В 1568 г. общая численность населения Передней Корелы возросла до 18 100 человек, достигнув в г. Кореле 3733 человек, в Сванском Волочке 379 человек, а на селе — 14 000 человек обоего пола. Таким образом, с 1500 по 1568 г. населенность Передней Корелы увеличилась более чем вдвое, а число горожан Корелы возросло в 2,4 раза. Истинное количество тяглецов в Задней Кореле к 1568 г. неизвестно: неполная писцовая книга 1568 г. оставила сведения лишь по Соломенскому погосту. Зная, однако, что в 1500 г. численность ее жителей превышала сельское население Передней Корелы в 2,7 раза и предполагая, что в относительно мирной и благоприятной обстановке первой половины XVI в. условия проживания в обеих частях Корельского уезда были примерно одинаковыми, полученное соотношение можно применить и к середине XVI в. В таком случае, в Задней Кореле тогда проживало около 37 800 чел., а всего в Корельском уезде — приблизительно 56 тыс. человек обоего пола.

Миграция населения внутри Корельского уезда и за его пределы прослеживается по данным писцовой книги 1500 г. В последней четверти XV в. рост населения и создание новых деревень происходили лишь в двух погостах — Соломенском и Иломантском (на востоке и севере уезда). Следовательно, население перемещалось на восток, в сторону Олонецкой равнины и Онежского озера, и на север — в Лопские погосты и к Белому морю.

Выявленное передвижение населения усилилось в дальнейшем, когда со второй половины 1560-х гг. в Корельском уезде разразилась подлинная хозяйственная и демографическая катастрофа. Причиной ее послужил общероссийский социально-политический, экономический и военный кризис, наступивший в результате Ливонской войны и опричнины. Тогда Корельский уезд не только попал в зону ведения боевых действий, но и испытал небывалое увеличение бремени налогов, шедших на продолжительную и дорогостоящую войну. Так, в 1570/71 г. в уезде побывали опричники, выколачивавшие подати с недоимщиков методом жестокого правежа.

Обыскная книга Кирьяжского погоста Задней Корелы 1571 г. показывает реальную картину его запустения. За время с 1526 по 1571 г. из одного лишь этого погоста сбежал 651 тяглец (многие — с семьями). Большинство случаев бегства — 94% (!) — относится как раз к 1566-1571 гг. В целом же из всех отмеченных в «обыске» 1210 фактов запустений на предыдущие 40 лет — с 1526 по 1566 г. падает всего 130 случаев (тогда хозяйства разорялись в основном от набегов из-за границы); на 1566-1568 гг. приходится уже 319, а на 1568-1571 гг. — 761 случай. Наиболее типичная запись «обыска» о времени с 1566 по 1571 г.: «сшел (сбежал) от царских податей».

1570-е гг. принесли демографическую и хозяйственную катастрофу уже всему Корельскому уезду. Согласно сведениям Платежной книги Корельской половины Водской пятины 1571 г., в Задней Кореле из находившихся за время с 1522 по 1571 гг. в хозяйственном обращении 875 «сох» (единица налогообложения) в 1571 г. подати шли лишь с 50,7 (6%). В Передней Кореле налоги выплачивали 11,8% тяглецов от их числа в 1568 г. Выходит, за три года остальные жители либо разорились, либо умерли, либо сумели сбежать.

В таких экстремальных условиях только присутствие в г. Кореле войск спасало приладожскую часть Корельской земли от завоевания Швецией. Поэтому, как только в 1580 г. военных отослали в Псков, Корельский уезд стал легкой добычей шведов. И напротив, сохранившееся в Иломантском погосте население Ребольской волости (самой северной оконечности уезда — от Лендер до Кимасозера) не допустило на свои земли захватчиков.

Шведская оккупация Корельского уезда 1580-1597 гг. усугубила демографическую и хозяйственную катастрофу. Шведская налоговая перепись Кексгольмского лена 1590 г. указала в трех северных погостах (Кирьяжском, Сердобольском и Иломантском) всего 339 тяглецов, проживавших в 103 полупустых деревнях; 139 деревень вообще стояли заброшенными. В 1592 г. в самом городе Кореле уже отсутствовал некогда многодворный посад.

Многие карелы бежали в Россию. Русские власти расселяли их рядом с захваченным Швецией уездом, в частности, в Заонежье. Оккупация закончилась в 1597 г. Царь Борис Годунов распорядился возвратить карельских беженцев на родину, но на тех карелов, которые к тому времени успели занять и обработать пустовавшие земли, царский указ не распространялся. Жителей Корельского уезда, в том числе пришедших туда во время оккупации протестантов — финнов и шведов («латышей Финские и Свейские земли»), не пожелавших возвращаться назад в королевство, царь освободил от выплат налогов сроком на 10 лет. Но, по всей видимости, и к 1611 г. жители уезда навряд ли смогли полностью оправиться от всех выпавших на их долю потрясений. А в том году Швеция вновь, уже на столетие, установила свою власть над Корельским уездом.

Изучение демографической ситуации в Заонежских погостах осложняется отсутствием полных писцовых сведений о них на конец XV в. Отрывок писцовой книги Обонежской пятины 1496 г. содержит данные о четырех (из 18) Заонежских погостах — Шунгском, Вытегорском, Оштинском и Веницком. Тогда там проживало около 6300 чел. Писцовая же книга Обонежской пятины 1563 г. сохранилась почти полностью. И при анализе ее сведений выясняется, что численность населения 18 погостов равнялась 44,5 тыс. человек. При этом в четырех вышеназванных погостах насчитывалось 10,7 тыс., то есть населенность выросла в 1,7 раза по сравнению с 1496 г. Можно предположить, что в спокойную первую половину XVI в. общее число жителей всех 18 погостов увеличилось в той же пропорции. В таком случае население Заонежских погостов в конце XV в. составляло около 25-26 тыс. человек.

Ценность писцовой книги 1563 г. заключается и в сведениях о всех появившихся после 1496 г. поселениях. Их анализ показывает, что в первой половине XVI в. выделились два района с активным ростом в них новых поселений. Первый охватывал погосты Оштинский, Мегорский и отчасти Андомский на южном побережье Онежского озера. Тут заселенность возросла в основном за счет развития поместий (помещики упорно обустраивали выделенные им земли) и андомской вотчины богатого новгородского Спасо-Хутынского монастыря.

Второй, гораздо более обширный район активного освоения, находился в Онежско-Ладожском межозерье и включал Шуйский, Важинский, Толвуйский, Остречинский, Кижский и Олонецкий погосты. В них проживала половина всего населения Заонежских погостов (21800 человек). В межозерье преобладало черносошное и дворцовое оброчное крестьянское землевладение, а поместья и вотчины монастырей были малочисленны и относительно невелики.

Онежско-Ладожский перешеек примыкал к Корельскому уезду, из которого происходил отток населения на восток. Без сомнения, черносошные крестьяне из Корелы проникали в черносошное же Прионежье. Поэтому заселение межозерья и протекало так энергично — оно испытывало постоянную демографическую «подпитку» со стороны переселенцев из соседнего Корельского уезда. Интересно, что во всех активно заселявшихся погостах средняя величина семьи была ниже общепогостского показателя (5,52 чел.). Следовательно, тут подавляющее большинство населения жило «малыми семьями», включавшими супругов с неженатыми детьми.

Наконец, на восточном и северном побережье Онежского озера в погостах Выгозерском, Челмужском, Шальском, Пудожском и Водлозерском проживало всего 7,3 тыс. человек. Они являлись областью уже сложившейся, устоявшейся заселенности. В старых поселениях северного и восточного Заонежья имелось значительное количество «больших семей», объединявших на одном дворе семьи супругов и их сыновей, или родных и двоюродных братьев, или дядей и племянников. Поэтому среднестатистическая величина семьи тут часто превосходила общезаонежский показатель.

Заонежские погосты оказались в полосе жестокого хозяйственного кризиса. Как и в Корельском уезде, многие дворы были сожжены, а их жители убиты или пленены вторгавшимися на Олонецкую равнину шведскими войсками. Эти сведения взяты из писцовой книги 1582 г. Общая численность населения Заонежских погостов сократилась, по сравнению с 1563 г., до 28 тыс. человек, или на 38%. За прошедшие 20 лет из 3878 живущих деревень и починков (новых поселений) осталось 2290. Пустыми стояли 462 селения. Значительно возросло и число пустошей — сельскохозяйственных угодий на месте запустевших деревень. Резко снизилось экстенсивное освоение погостов: если в первой половине XVI в. возникло 559 новых поселений, то в 1563-1582 гг. — всего 62. В то же время их местонахождение (25 — в Оштинском погосте, 15 — в Шуйском, 7 — в Мегорском, 5 — в Андомском и по одному — в Толвуйском и Веницком) указывает на сохранение предпочтительного освоения южного и западного Прионежья.

Конечно, положение в Заонежских погостах было не таким катастрофическим, как в Корельском уезде или в области вокруг Новгорода, в которой пустыми стояло от 76 до 97% поселений. Именно данное обстоятельство побудило Москву организовать дворцовый округ Заонежских погостов. Быстро наладив тут доходное хозяйство, правительство направило полученные налоговые средства на поддержание Новгорода. Но демографический и хозяйственный кризис повсюду носил глубокий и долговременный характер. Его последствия в Заонежских погостах не удалось преодолеть даже к началу XVII в.

В XVI в. продолжилось активное освоение северной половины Карелии, прежде всего переселенцами из Корельского уезда. Отсутствие массовых сведений писцовой документации не позволяет тщательно осветить демографическую ситуацию в северной Карелии на всем протяжении с конца XV по начало XVII вв. Тем не менее, сохранились некоторые отрывочные данные о Ребольской волости.

Писцовая книга Корельского уезда 1500 г. не отметила тут, в самой северной части Иломантского погоста, никаких поселений. Но в Платежной книге 1571 г. указано, что в 1509/10 г. сюда пришли семь семей карелов и возникла деревня Реболы; в следующем 1510/11 г. к ним присоединилась карельская община в 24 семьи, по всей видимости перешедшая со шведской на русскую сторону, когда заключалось новгородское перемирие 1510 г. Всего же Платежная книга зафиксировала переселение около 100 семей и отдельных лиц в Ребольскую волость от Лендер до Кимасозера между 1509 и 1571 гг. Возникновению волости способствовала тогдашняя внешняя военно-политическая линия русского правительства по скорейшему заселению пограничья. Началу освоения предшествовал «ряд» — договор карелов с новгородскими дьяками. По всей видимости, соглашение предусматривало очень длительный срок льготного налогообложения, так как ив 1571 г. Реболы оставались слободой, то есть поселением, освобожденным от выплат податей в полном объеме.

С востока Ребольская волость граничила с Лопскими погостами, протянувшимися широкой полосой от северного побережья озера Сямозера на юге до озер Куйто и р. Кеми на севере. Там уже в 1572 г. в устье р. Ухты существовало селение Куйтоозеро — в будущем Ухта (ныне пос. Калевала). Оно отмечено и в Дозорной книге Лопских погостов 1597 г. в составе Панозерского погоста как самая северная из его волосток.

Дозорная книга 1597 г. указала лишь 66 живущих поселений в «Дикой Лопи» — погосты, их «концы», «волостки» и деревни, — а также запустевшие луковладения (тяглые участки). Сведения указывают на вполне сложившуюся к середине XVI в. систему поселений и дают представление о заселенности Лопских погостов в последней четверти XVI в. В 1597 г. тут проживало около 6200 человек. Наиболее заселенными являлись южные погосты: Семчезерский, Линдозерский, Селецкий и Паданский (75% населения). Слабозаселенными территориями оказались северные Ругозерский, Шуеозерский и Панозерский погосты. Так как к 1597 г. пятая часть всех местных тяглых угодий была заброшена (по сравнению с концом 1560-х гг.), можно предположить, что за это время Лопские погосты лишились такой же доли жителей (около 1200 человек). В таком случае в середине XVI в. население Лопских погостов составляло примерно 7400 человек.

Больше всех тяглецов и луковладений потеряли Шуеозерский и Панозерский погосты. Из северных лишь Ругозерский погост остался наименее пострадавшим. В конце 1570-х — начале 1590-х гг. через север Лопских погостов продвигались в Поморье шведские захватчики, а в Ругозере в 1578 г. царский воевода Киприан Владимирович Оничков поставил острог, который тогда же, 24-27 декабря, выдержал осаду шведов и спас ругозерцев. В целом положение в Лопских погостах выглядело лишь немногим более благополучным, чем в Заонежских.

Во всех Лопских погостах проживало значительное количество «больших семей» — средняя величина семьи равнялась 6 человекам обоего пола. Это свидетельствует и о сложившейся стабильной системе поселений, и о стойкости традиционного семейного уклада местного карельского населения. Такая же высокая заселенность двора была характерна для Корельского уезда в 1500 г. Таким образом, вся Корельская земля — и Корельский уезд, и Лопские погосты. — отличалась однородностью демографических процессов.

Численность населения Карельского Поморья к середине XVI в. выясняется при анализе «Жалованной грамоты» Василия III жителям Кемской и Шуерецкой волостей 1530 г. В ней отмечено наличие 225 «луков» на две волости, что примерно соответствовало тогда числу семей. Неполные данные за вторую половину XVI в. о дворах, тяглецах и «луках» обеих волостей имеются в Отдельной книге Кемской волости 1591 г. и Дозорной книге Шуерецкой волости 1598 г.

В 1552/53 г. в самой Кеми в 96 дворах проживало 146 тяглецов с семьями при 143 луках угодий и 63 казака (наемных работника, не владевших «луками»); один двор стоял пустым. В 1591 г. уже во всей Кемской волости (в Кеми, Подужемье, Маслозере и Пебозере) имелось 263 тяглеца в 181 дворе, а 105 дворов запустело. В 1598 г. в соседней Шуерецкой волости насчитывалось 76,25 «лука» при 64 тяглецах в 40 дворах; еще 60 дворов стояло пустыми. Следовательно, в 1590-х гг. в Кемской и Шуерецкой волостях селилось около 327 тяглецов в 221 дворе, что соответствовало примерно 2030 человек обоего пола.

На каждого из тяглецов в сильно обезлюдевших с середины XVI в. волостях даже в 1590-х гг. приходилось в среднем по две трети лука. А в середине столетия населенность Кемской и Шуерецкой волостей была значительно выше. В 165 запустевших к 1590-м гг. дворах могло проживать около 240 тяглецов с семьями, то есть 1200-1400 человек. Другими словами, в середине XVI в. число жителей обеих волостей достигало 3200-3400 человек. Данные о луковладениях не противоречат таким выкладкам: частноправовые акты кемлян и шуеречан фиксировали деление некогда единых «луков» на доли именно со второй половины XVI в., что свидетельствует о сильно возросшем к середине века населении.

К 1563 г. благоприятно складывалась демографическая ситуация и в северной Керетской волости (селения Кереть, Чупа и Черная Речка): там находилось 60 дворов с 80 тяглецами, что примерно соответствовало 570 человекам обоего пола. Но после Басаргина правежа, в 1574-1575 гг. численность ее тяглого населения упала до 430 человек.

Приведенные сведения и выкладки доказывают, что демографическая картина в северной части Карелии в XVI в. в основных чертах не отличалась от положения дел в южной половине края и по стране в целом. Несомненно, отдаленность Севера смягчила, но отнюдь не предотвратила проявления на его землях долговременных жестоких последствий общероссийского кризиса последней трети XVI в.

Наметившееся к концу XVI в. улучшение обстановки в стране пресекла Смута и польско-шведская интервенция. По Карелии наиболее наглядно демографические процессы конца XVI — первой половины XVII вв. прослеживаются по писцовым материалам Заонежских погостов, тогда самой заселенной и обширной области Карелии.

Численность населения Карелии резко уменьшилась в 1610-х гг. «Письмо» и «дозор» 1616-1620 гг. позволяют произвести расчет потерь среди жителей Заонежских погостов. К 1620 г. в 18 Заонежских погостах имелось всего 23 тыс. человек. По сравнению с 1582 г. количество пустых дворов возросло на 1035. Там могло проживать 1050-1100 тяглецов-глав семей или 5300-5700 человек обоего пола. Следовательно, в начале XVII в. число жителей, видимо, достигало 29 тыс.

С конца XVI в. появилось 12 новых деревень, но общее число запустевших поселений возросло до двух тысяч, что на 13% превышало количество заселенных (1757 деревень). В годы интервенции пострадали все Заонежские погосты, особенно южные. Так, в Олонецком, Шуйском, Кижском, Шунгском погостах без жителей стояло до одной трети поселений, тогда как в Посвирье — две трети и более деревень. К такому катастрофическому положению привели грабежи и военные действия интервентов и «русских воров», более интенсивные на юге, нежели на севере. Следует учесть и тайное бегство жителей Корельского уезда из-под шведской оккупации на север Заонежской Карелии, близкий им по этническому составу.

Мирные 1620-1630-е гг. в Карелии отличались необычайно бурным демографическим ростом. Налоговая политика правительства привлекала сюда переселенцев из других земель и поначалу создавала благоприятные условия для ведения хозяйства. К 1628-1631 гг. численность заонежцев увеличилась до 55,1 тыс. человек; впервые за прошедшие 60 лет был перекрыт уровень заселенности 1560-х гг. Но, как следствие, в Карелии быстро сокращались свободные земли, пригодные для распашки. Население стало испытывать «земельный голод» и поэтому постепенно нищало. Корыстное самовластие оштинских воевод и верхушки самоуправления также вело многих жителей к разорению и бегству. К 1646 г. число жителей 17 (кроме Пиркинского) Заонежских погостов вновь снизилось до 42 тыс. человек.

Правительство предприняло экстренные шаги по возвращению бежавших. Эти и другие меры проводились уже в русле закрепостительной политики, «привязывавшей» людей к месту проживания. В 1678 г. в Заонежских погостах Олонецкого уезда проживало 73,5 тыс. человек, а к концу XVII в. в российской части Карелии насчитывалось уже 93 тыс. жителей. Общий рост населения сопровождался укрупнением деревень. Если во второй половине XVI в. «дворность» (среднее количество дворов на одну деревню) составляла 2,1 двора, то в 1620-х гг. она поднялась до 3,8 двора, а в 1670-1680-е гг. — до 4,9 двора на деревню.

Возобновившийся с середины XVII в. быстрый рост населения при почти том же земельном обеспечении вновь привел к обнищанию значительной части жителей. Кроме того, земельная скудость сопровождалась природными катаклизмами: 1690-е гг. отличались неурожаями и голодом по всему Северу России и в Финляндии из-за неблагоприятных погодных условий. На конец XVII — начало XVIII вв. в Олонецком уезде насчитывалось 11 839 человек разорившихся крестьян. Из них только 1187 человек бедствовали по причине смерти главы семьи и последующего крушения хозяйства, а 32 человека разорились в результате правительственной мобилизации на работы и в армию. Остальные 10 020 крестьян, или 85% от общего числа потерь, выбыло из тягла из-за обнищания. При этом 4020 человек нищенствовали в пределах уезда, а 6 тыс. крестьян «ушли безвестно». По всей видимости, некоторая их часть перебралась в Сибирь, так как в XVII в. именно регион Поморья (от Карелии до Северного Урала) поставлял подавляющее число переселенцев в эту новую восточную окраину России, а правительство, стремясь как можно быстрее ее заселить, не возвращало людей на старые места. Наконец, значительную роль в сокращении населения играло движение Раскола. В Карелии только в гарях погибло около 7,5 тыс. человек, а в тайных поселениях скрывалось неучтенное властями число жителей.

Политика определяла направленность демографических процессов в Карелии — как в сторону увеличения плотности населения, так и в сторону уменьшения. Выгодные местные условия Москва использовала для отстаивания государственных интересов. Имеются впечатляющие примеры сознательного развития правительством демографического потенциала края; конечной целью ставилась все та же польза для государства, прежде всего фискальная и военно-политическая. Но есть основания утверждать, что в конце XVI в. и особенно с 1610-х гг. Кремль вполне осознал самоценность благоприятной демографической обстановки. Не случайно отрицательные явления в демографии вызывали стремление власти ликвидировать их как можно быстрее даже в ущерб сиюминутным административным или фискальным выгодам. Происходил выбор приоритетов. Иногда положительные тенденции (рост и обустройство населения) поддерживались решениями центра и действиями местных властей, то есть принимаемые меры носили системный характер. Так на примере Карелии раскрывается начальный этап складывания государственной политики в области демографии.

На территории Карелии конца XV-XVII вв. проживали народы и группы различной этнической принадлежности. Корельская земля (Корельский уезд и Лопские погосты) были заселены по преимуществу карелами. В городе Кореле и торговом рядке Сванском Волочке проживало и какое-то количество русских жителей. Возможно, небольшое число русских имелось в поместьях русских помещиков Передней Корелы. Но следует помнить, что последние получали в поместья волости, сформировавшиеся еще в новгородское время, с действующей там общинной организацией местного карельского населения.

Со второй половины XVI в. карелы стали заселять северные земли вдоль границы со Швецией, опираясь, очевидно, на свой «плацдарм» в Ребольской волости. Поэтому и в XVII в. эта самая южная часть Кольского уезда называлась Ребольскими волостями и включала погосты — селения с церквами или часовнями: Реболы, Ровкулы, Кимасозеро, Лувозеро, Мандозеро, Бабью Губу, Кондуксу, Костомуксу, Вокнаволок, Войницу, Муномалакшу, Рогозеро и Елетьозеро. К 1680 г. в них уже имелось 343 крестьянских двора.

С новгородских времен в Онежско-Ладожском межозерье жили вепсы. Туда же переселялись карелы из Корельского уезда. В этих местах, кроме районов Ладвы — Шелтозера и истоков Свири, остававшихся вепсскими, активно проходил процесс этнического слияния корелы и веси. К XVIII в. в восточном Приладожье, на Олонецкой равнине потомки пришлых карелов численно преобладали; здесь образовалась этническая группа карелов-ливвиков. В лучше освоенном вепсами западном Прионежье складывалась общность карелов-людиков, по своему языку более близких к вепсам, чем ливвики.

Центром формирования людиков служил Шуйский погост. С этим погостом на юге граничила Святозерская волость Важинского погоста, на западе — Сямозерская волость Олонецкого погоста, а на востоке его деревни чередовались с поселениями Кижского погоста на устье р. Суны и в Кондопоге, где стояла общая для шуян и кижан Успенская церковь. Данные районы также входили в область этногенеза людиков. В начале XX в. на территории бывшего Кижского погоста В. И. Срезневский обнаружил рукопись с фрагментом заклинания, записанного скорописью первой половины XVII в. Лингвистический анализ показал, что язык источника представляет собой исчезнувший ныне диалект, переходный между собственно вепсским языком и современным людиковским диалектом карельского языка.

Материалы первой переписи дворцовых Заонежских погостов 1584/85 г. и их «письма» 1610-х гг. указывают на отсутствие у Шуйского погоста точного разграничения с землями смежных Олонецкого, Важинского и Кижского погостов. Писцы отметили, что леса по общим границам всех четырех погостов находились в совместной, неразделенной собственности их жителей. Такое положение могло иметь место лишь в том случае, если местное население было тесно связано между собой общинно-родовыми узами. Следовательно, проживавшие тут потомки веси (формирующиеся людики и отчасти, на Сямозере, ливвики) сохранили за собой старинные права на использование земель по всей территории проживания предков: от Сямозера — на западе, Святозера и верховьев р. Важинки — на юге, и по западную часть Кижского погоста — на востоке.

Этно-демографические процессы в Онежско-Ладожском межозерье привели к административным изменениям уже на рубеже XVI-XVII вв. По жалобам местных жителей о несправедливой, по их словам, раскладке податей старостами Олонецкого, Важинского и Оштинского погостов, правительство образовало внутри этих погостов особые волостки выставки Сямозеро, Святозеро и Шимозеро. Смысл реформы заключался в передаче всех дел в рамках системы местного самоуправления в руки избранных властей этих волосток. Старостам же погостов на Олонце, в Важинах и Оште отныне запрещалось вмешиваться в управление выставками.

Шимозеро заселяли вепсы. Уже в новгородское время они имели приход св. Георгия, отдельный от Никольского прихода русских жителей Ошты. С образованием, по их просьбе, между 1607-1610 гг. Шимозерской выставки они обрели самостоятельность и в рамках системы местного самоуправления России. Схожие причины привели к учреждению Святозерской и Сямозерской выставок, но тут Москва пошла навстречу людикам, отделив их на Святозере от русского Важинского погоста на Свири, а на Сямозере — от центрального Олонецкого района формирования ливвиков.

На севере Карелии кроме карелов проживали саами. Их древнюю территорию русские источники называли «Лопью дикою и лешею» (то есть землями кочевавших и осевших по лесам саами). Так обобщенно иногда именовалась и вся северная половина Корельской земли, в том числе и Беломорье. Например, Иван III и Иван IV единообразно завещали наследникам «Корелскую землю всю... и с Лопью лешею и с дикою Лопью». Традиция устояла и в XVII в.: в «Книге Большому чертежу» (официальном дорожнике 1627 г. и его последующих редакциях) Кольское и западно-беломорское побережье слыло Лопским берегом, а находившиеся здесь погосты-места (Кемь, Кереть и др.) — лопскими. Лопскими же, или Дикой Лопью назывались заселенные по преимуществу карелами погосты северной половины Корельской земли. Поэтому в XVI-XVII вв. население северной Карелии именовало себя лоплянами (лопянами).

Собственно саами источники XVI-XVII вв. называли: в единственном числе — «лопин», во множественном — «лопины», а собирательно — «лопь» и «лопари». Материалы конца XVI в. зафиксировали страшное опустошение среди саами, произведенное шведами. Так, Дозорная книга Лодских погостов 1597 г. отметила лишь 5 семей лопинов в северном Панозерском погосте, разъяснив, что жившие тут ранее 33 тяглеца-саами были убиты или пленены вторгнувшимися сюда в очередной раз шведами в 1585/86 г. Трагедия произошла и в Кемской волости. Ее Отдельная книга 1591 г. засвидетельствовала, что 42 семьи лукозерских лопарей, живших на Топозере, в Кестеньге и у других озер и рек волости, были «побиты и в полон пойманы, а иные розно розбрелись от немецкие войны». В самой северной в Карелии Керетской волости писцовая документация середины XVI в. указала на существование только одного саамского двора в лесу. И все же саами остались проживать на севере Карелии, в том числе в Ребольской волости. Тут в 1620/21 г. местные саами выплачивали налоги со своих волосток у Роккулы и Ребол. К 1680 г. брались подати и с восьми погостов-селений «Лешей Лопи крещеных и некрещеных лопарей» на Пяозере, Шомбе и в других местах северной Карелии.

Русские, осваивавшие под водительством новгородских бояр Посвирье, южное, восточное и северное побережье Онежского озера, в «московское время» продолжали селиться на данных территориях. Но в западном Беломорье, на Карельском берегу освоение ими промысловых богатств привело к образованию поначалу смешанных русско-карельских общин. Вместе с жителями южного побережья Онежской губы Белого моря эти общины положили начало поморам. Обладая промыслово-морским укладом хозяйственной деятельности, своим наречием и другими самобытными чертами культуры, поморы стали особым субэтносом русских.

Понятие Поморье, то есть «земли по морю», «у моря», бытовало среди карелов на Карельском берегу и в XV в. Один из частноправовых актов «детей корельских» на данные земли гласил: «Се купи... землю и воду на Поморьи» (не позднее 1459 г.). В царских грамотах конца XVI в. Поморьем назывались уже все волости западного Беломорья — от Колы, Варзуги и Умбы на севере до Нюхчи, Унежмы и устья реки Онеги на юге.

Жителей поморских волостей русские источники только с середины XVI в. стали именовать поморцами и поморянами (термин «помор» тогда еще не существовал). Еще в 1530 г. Василий III слал свою «Жалованную грамоту» «лопянам Кеми и Шуи реки», — но уже в грамоте Ивана IV в Каргополь 1546 г. указаны поморцы, торговавшие солью на устье Онеги. Свидетелями «мировой» сумлян и шуеречан 1556/57 г. выступали, в числе прочих, два поморца из Кеми и Шуи, а в 1572 г. поморцем же звал себя житель Сумы. В 1565 г. царь Иван Грозный называл жителя Керети поморцем и поморянином; керетчане с кандалакшанами слыли поморцами и в 1580-1581 гг. Следовательно, со второй половины XVI в. термины «поморцы», «Поморье», «поморские волости» обозначали население и побережье западного Беломорья. Таким образом, в середине XVI в. происходило этническое обособление населения Карельского берега от лопян-карелов материковых Лопских погостов.

Отмеченный ранее быстрый рост населения Поморья и начало разделения некогда единых промысловых луковладений именно в середине XVI в. и отображает процесс активного закрепления русских на Карельском берегу и складывания тут поморских общин. Собственно поморские волости Карелии, однако, даже в начале XX в. представляли собой очень узкую полосу земель с цепочкой прибрежных селений; к западу, уже в 20-40 км в глубь берега, начинались земли карельских волостей.

Начало этнического становления поморов совпадает по времени с их церковноприходской организацией под руководством Соловецкого монастыря. Получив от Москвы небольшие вотчины в Суме, Колежме, Бирме и на устье Выга, в каждой из них монастырь поставил на свои средства церкви, учредив тем самым приходы. Жившие тут и пришедшие сюда русские и карелы объединялись в единые церковные общины, что безусловно способствовало этническому становлению поморов. Поэтому стоявший у самых истоков зарождения поморского субэтноса Соловецкий монастырь поморы Западного Беломорья считали «своим».

На сложное этно-демографическое развитие Карелии конца XV-XVII вв. непосредственным образом влияли социально-экономические процессы как общероссийского, так и местного масштаба. В благоприятной обстановке первой половины XVI в. получили дальнейшее развитие сложившиеся ранее основные сельскохозяйственные районы Карелии — Передняя Корела и Заонежские погосты (особенно Посвирье, Олонецкая равнина и Заонежский полуостров). С начала XVI в. в Новгородской земле повсеместно, кроме Крайнего Севера, распространилось трехполье. Теперь, помимо ярового и озимого полей, выделялось третье поле «под пар», остававшееся невозделанным на год. Весной сеяли яровой овес, осенью — озимую рожь, выдерживавшую ранние заморозки. Трехполье на старопашенных землях повсюду соседствовало с подсекой, активно разрабатывавшейся по принципу «кто где поспел». Обработка лесной пашни имела, среди прочих, ту особенность, что легко скрывалась от налогообложения. Поэтому истинные размеры сельскохозяйственной деятельности в Карелии трудноопределимы.

О развитости сельского хозяйства в разных районах Карелии можно судить, исходя из анализа податной системы. На севере края, например, писцы устанавливали налоги не в соответствии с истинной величиной посевов, а по количеству самих тяглецов. По существу, учитывались хозяйственные возможности северян, а не реальные размеры сельскохозяйственного производства. При этом сохранялась старинная мера налогообложения «лук». Так описывалась вся Задняя Корела, Лопские погосты и беломорские волости. До середины XVI в. в «луках» же облагался заонежский Выгозерский погост. Именно в данных районах и господствовала подсека.

Счет налогов в «обжах» производился только в Передней Кореле и в Заонежских погостах. Подати приравнивались к высеву зерна ржи и овса и копнам скошенного сена. Но между двумя областями существовала разница в налогообложении. В Передней Кореле большинство земель являлись старопашенными и поэтому тяглыми, подати с которых начислялись в полной мере. В Заонежских погостах, наоборот, пашня везде соседствовала с подсекой, даже в старых районах на Олонце, в Заонежье, Посвирье и на южном побережье Онего. А в России XV-XVII вв. в областях, где активно поднималась лесная целина и основывались новые деревни, вводилось рассчитанное на многие десятилетия льготное налогообложение, именовавшееся оброчным. И «письмо» 1563 г. выделило в оброчные все черносошные земли Заонежских погостов — и станы волостелей, и владения Дворца — признав их резервом для будущего полновесного государева тягла.

Объективно время для окончания оброчной льготы не пришло и в конце XVI в.: повсеместно продолжало существовать подсечное земледелие и сенокошение на лесных полянах, о чем не забыли указать писцы даже в 1610-е гг. Но государство нуждалось в деньгах и хлебе для усиления институтов власти на Северо-Западе. Поэтому уже с 1580-х гг. заонежские писцы стали применять более точный счет в четвертях ржи: две «четверти» или «коробья» (7 пудов) высевалось на 1 десятине пашни. Учитывалось и качество земли. В зависимости от этого налоги брались с «сохи» (одна «соха доброй земли» равнялась 800 четвертям, «средней земли» — 1000 четвертям и «худой земли» — 1200 четвертям). Один из главных видов податей — хлебный — с 1585/86 г. оценивался в деньгах «за посопный хлеб с живущей выти» (пяти засеянных десятин или 10 четвертей хлебов). Подобным образом оценивались пашни и в центральной России. Развитие системы налогообложения в Заонежском крае убеждает в дальнейшем прогрессе в деле сельскохозяйственного освоения южной половины Карелии.

Лишь со второй половины XVI в. писцы смогли приблизительно оценить сельскохозяйственные возможности жителей Лопских погостов, отмечая размеры высева зерна и сенокошения у селений. В Дозоре 1597 г. во всех семи Лопских погостах зафиксировано крайне незначительное по величине пашенное хозяйство. Тут высевалось 133 коробьи ржи и скашивалось 5300 копен сена, или по 0,9 пуда ржи и 5 копен на одного тяглеца — главу семьи. Но писцы оговаривали, что повсюду под налогообложение не попала «отхожая пашня» — подсека, разработанная жителями в отдалении от поселений. Медленный прогресс сельского хозяйства в суровых условиях Севера долгое время не давал возможности применить более развитую систему налогообложения. На нее перешли только в 1633/34 г.; при этом подати высчитывались не с «сох», а с «вытей», соотносимых и с сельскохозяйственными луками и промыслами.

Развитие зернового производства сдерживалось недостатком пригодной для обработки земли. На Севере России, в том числе в Карелии, к концу XVII в. из всей возделываемой пашни 90% было введено в сельхозоборот еще к середине XVI в., а на долю последующих 150 лет выпадает всего 10% вновь освоенных под пашню земель. Особенно сильно «земельный голод» жители края испытывали в 1640-х гг. Но Север давал населению широкие возможности для получения иных, не связанных с земледелием, доходов.

Повсюду в Карелии получили распространение разнообразные промыслы. Побудительным стимулом для разработки природных богатств служила налоговая политика правительства в Новгородской земле. Уже с конца XV в. большинство местного населения выплачивало подати деньгами, а не продуктами сельского хозяйства и охоты. Получить деньги жители могли только продавая продукты своего труда. Поэтому, когда с середины XVI в. в стране зародилась система всероссийского рынка, земли Севера (и Карелии) сразу заняли заметное место среди главных товаропроизводящих областей.

В первую очередь на продажу поставлялась пушнина — основной продукт старейшего из промыслов населения Карелии. Писцовая документация отметила переход с конца XV в. от выплат налогов пушниной (в основном, беличьими шкурками) к деньгам в Задней Кореле и в Заонежских погостах. В XVI-XVII вв. охота смогла приобрести значение доходного промысла. Все леса Карелии пронизывали «путики» — ухоженные охотничьи тропы с силками и капканами. Путики являлись составной частью хозяйства крестьянина, и оттого эти тропы продавались, завещались, закладывались, дарились точно так же, как и любой другой вид недвижимости, принадлежавший общиннику волощанину. Казна отлично знала о размахе пушного промысла в Карелии. Так, в 1645 г. царские посланцы закупили оптом на Тихвинской ярмарке около 30 тыс. беличьих шкурок, «а белка карельская да Лопских погостовъ».

Карелия славилась и рыбными запасами. С конца XV в. богатейшие рыболовные промыслы на Онежском и Ладожском озерах стали принадлежать государству в лице заонежских волостелей и наместников г. Корелы. Население разрабатывало эти угодья лишь в качестве феодально-государственной повинности, для выплаты корма. В 1563-1566 гг. после отмены постов кормленщиков в Карелии, правительство с выгодой для себя продало право на вылов онежской рыбы жителям Заонежья, главным образом кижанам. В 1568 г. то же случилось и с ладожскими промыслами: они были «взяты на откуп» у казны богатыми жителями Корелы и Корельского уезда. Товарная направленность карельского рыболовства возросла.

На Белом море промыслы рыбы, морского зверя и солеварение составляли основу экономики поморских волостей. Рыболовство поморцев выходило и за территорию Карелии. Известно, что в 1580-х гг. керетчане с кандалакшанами участвовали в товарном промысле трески и палтуса на Мурмане. Выловленная там рыба продавалась не только внутри страны, но и шла за границу через порт Колу. Кроме того, керетчане у себя в волости добывали на продажу речной жемчуг. В середине XVI в. они открыли разработку местной слюды, которая использовалась в городах для оконных рам вместо стекла.

Особую роль в экономике и социально-этнических и демографических процессах XVI-XVII вв. сыграло солеварение. Источники новгородского времени еще ничего не говорят об этом промысле на Карельском берегу Белого моря. По всей видимости, солеварение принесли сюда русские переселенцы, поскольку оно являлось традиционным занятием русского населения Новгородчины и других северорусских земель.

Располагая хорошо и давно освоенной технологией добычи соли, русские переселенцы приспособили ее к новым условиям — в западном Беломорье рассолом стал служить морская вода, а не поднимаемые из колодцев соленые подземные воды, как в других областях России. Поэтому и варницы находились здесь исключительно у моря. В свою очередь, волощанам-карелам было выгодно иметь соляной промысел у себя дома. Только в этом случае местные жители могли развернуть крупный лов морской рыбы для поставок ее на российский рынок (свежая рыба быстро портилась, а в засоленном виде выдерживала долгую транспортировку). Но солеварам топливом для выпарки соли могли служить лишь окрестные волостные леса, распоряжение которыми находилось в руках членов общин.

Социально-экономический уклад карельских волостей Беломорья предполагал общинное владение угодьями — их совместную разработку, а при разделе добычи и раскладке податей между волощанами учитывалась доля каждого в оборудовании промысла и во владении «луком». В местных частноправовых актах («купчих», «данных» и др.) XVI в. такие доли обязательно назывались угодьями «промеж волощан» — сходно с формулой «промеж пяти родов» «северных грамот» XV в. Такой порядок закреплялся в государственной документации писцового делопроизводства. Интеграция русских в карельские прибрежные общины происходила на почве обоюдовыгодных экономических интересов. Карелы получили дешевую соль-морянку, признав русских переселенцев волощанами, а два основных занятия жителей — солеварение и морской промысел — составили главную славу Поморья в XVI-XVII вв. Строка грамоты Ивана IV в Каргополь 1546 г. о закупке соли «у моря... у поморцев» говорит о формировании поморских общин уже в середине XVI в. Церковно-приходская организация прибрежных селений закрепила их генезис. Карелы же материковых Лопских погостов не ходили в море и не выпаривали соль. Поэтому они не впустили в свои общинные угодья русских, и в этническом отношении лопские волости остались карельскими.

Больше всего сведений сохранилось о солеварении Соловецкого монастыря, к концу XVI в. прибравшего к рукам почти все западно-беломорское побережье. Уже в 1547 г. монастырь получил правительственную льготу на беспошлинный провоз и продажу 10 тыс. пудов своей соли в год; с 1590 г. ежегодная льгота распространялась на 73 тыс. пудов соли. После «разорения» 1610-х гг. экономика поморских волостей быстро восстановилась и продолжала развиваться. Крупнейшим поставщиком соли на всероссийский рынок оставался Соловецкий монастырь. В 1660-х-1680-х гг. соль вываривалась на 21 усолье северной обители, где трудилось 1089 постоянных «работных людей». Еще 530 сезонных работников заготовляли дрова для выпарки соли, а 350 судовых перевозчиков отвозили этот товар в крупные торговые центры страны — Холмогоры, Архангельск и Вологду. Монастырские усолья притягивали рабочие руки со всех концов Поморья, особенно из соседнего Олонецкого уезда. Несмотря на закрепостительные меры правительства, терявшего тяглецов-крестьян, обитель охотно принимала таких беглецов.

Тогда же в Поморье действовали и крестьянские варницы. Общий объем их производства не уступал монастырскому, но крестьяне предпочитали везти соль на ближние торги, в основном в Повенец и Каргополь. В самом конце XVII в. поморская соль-морянка на рынках России стала вытесняться более дешевой и качественной нижневолжско-каспийской солью, что повлекло постепенное угасание поморского солеварения.

Производственно-товарная специализация на солеварении, рыболовстве, промысле морского зверя и охоте повсеместно дополнялась железоделательным производством в крупных масштабах. Уже в XVI в. продукция кузнецов Карелии, особенно карельский уклад, расходилась по всей России.

В Корельском уезде, например, целые деревни заселялись кузнецами, производившими изделия на продажу. Местный рынок сбыта сотен железных цренов (больших сковород для выпарки соли) находился в Поморье. Изготовление каждого црена требовало 140-150 длинных полос железа — полиц и около трех пудов гвоздей; через год-два црен изнашивался и заменялся новым. Центрами производства уклада, полиц, гвоздей и других железных изделий для Поморья являлись селения Лопских погостов, такие как Юштоозеро, Паданы, Сельга, Семчезеро, а также деревни Шуйского и Выгозерского погостов Заонежья. Так, Соловецкий монастырь закупил: в 1588 г. у кузнеца Данила из Падан 1300 полиц и 40 топоров; в 1590 г. у панозерца Ульяна «с товарищи» 880 цренных полиц; в 1608 г. у заонежских крестьян из Шуи Никиты Фомина и Степана Родионова 1582 полицы и 67 пудов железа. Зачастую торговля ими производилась через скупщиков — как из местных богатых крестьян, так и приезжавших издалека купцов.

В XVII в. производственно-товарная специализация лопян и заонежцев в железоделательном промысле укрепилась: расширилась география поставок и ассортимент выпускаемых изделий. Лопяне стали производить больше цренных полиц, а их продажа распространилась на старинные русские районы солеварения Старую Руссу и Соль Камскую. Кузнецы из Лопских и Заонежских погостов поставляли на рынок как готовые изделия из уклада (например, замки) и менее закаленного железа (сохи, лемехи, ножи, топоры), так и полуфабрикаты — пруты и крицу. Скупщики и купцы везли продукцию из железа на продажу в Тихвин, Архангельск, Макарьево и Ирбит. Напомним, что крупнейшие ярмарки — Макарьевская на Волге и Ирбитская в Сибири — с XVII в. являлись одними из краеугольных камней в здании всероссийского рынка. Его заметными участниками выступили кузнецы и солевары из Карелии, приобщая северный край к числу основных районов промышленно-торгового развития России в XVI-XVII вв.

Уровень и масштабы железоделательного производства в Карелии хорошо знало и правительство. В 1628/29 г. царь отправил обследовать Лопские погосты Ивана Тыртова и Ивана Кишмутина. Там дозорщики обнаружили не только восстановленное в прежних объемах сельское хозяйство и богатые рыболовные промыслы, но и многочисленные домницы и кузницы. В связи с этим царь приказал увеличить налоги с Лопских погостов почти в два раза — с 98 рублей 23 алтын и полуденьги до 182 рублей 5 алтын 4 денег. Ставки налога на сельское хозяйство и рыболовство не поднялись, но теперь под налоговый пресс попало и развитое железоделательное производство, до этого налогами не облагавшееся. Причем подати с одного сельскохозяйственного лука приравнивались к оброку с домницы — по 10 алтын с каждой, а с кузниц пошло по 6 алтын 4 деньги. Таким образом, в денежном налоговом исчислении (и по доходам от реализации товара) крестьянское железоделательное производство лоплян оказалось вполне сравнимым с повсеместными занятиями сельским хозяйством и рыболовным промыслом.

Показательно и отношение Москвы к массовому железоделательному промыслу в Заонежских погостах. В 1620-х гг., как только хозяйство страны стало восстанавливаться, правительство сочло необходимым полностью оснастить арсенал новгородской крепости военным запасом, вместо вывезенного шведами в 1617 г. Поэтому оно разместило в Заонежских погостах крупный заказ на изготовление пушечных ядер и поделочного железа, щедро заплатив мастерам кузнечного дела. В 1630/31 г. заонежцы с честью закончили его выполнение, поставив на Пушечный двор Новгорода 9044 ядра разного калибра и общим весом в 266 пудов 22 гривенки, 100 пудов «железа прутового доброго мяхково» и 5 пудов уклада.

Долгое время крестьянское железоделательное производство в Карелии оставалось на уровне пусть и крупномасштабного, но все же ремесленного промысла. Однако уже в середине XVI в. в Сумской вотчине Соловецкого монастыря, на р. Пяле (притоке р. Колежмы) обитель создала первый в Карелии железоделательный оружейный завод «Железную пустынь». Он находился на месте старинных карельских кузниц и просуществовал полтора столетия. Завод выпускал пушки, ружья и другие разнообразные изделия. Его начальником монастырь назначал «старца» из монахов. Работали тут кузнецами и мастерами-оружейниками монастырские специалисты. Монастырские же вотчинные крестьяне из Колежмы выполняли обязанности возчиков руды. В качестве рудокопов и дровозаготовителей использовались наемные «работные люди».

Завод «Железная пустынь» имел водяную мельницу, которая приводила в движение механический молот и, вероятно, большие меха двух горнов. Последние плавили не сырую железную руду, а полуфабрикат из нее, уже обожженный рудокопами на отдаленных местах добычи. Археологическое обследование показало, что продукция завода шла на оснащение крепостей Соловецкого монастыря и Сумского острога. Помимо больших крепостных пушек-пищалей, Пустынь выпускала и более легкие пушки-тюфяки, откованные из полос карельского уклада, а также ружья-самопалы. Интересно, что в 1674 г. из стоявших на вооружении Сумского острога 20 орудий 5 пищалей являлись скорострельными, с замками, то есть они заряжались с казенной части, а не с устья. Этот выдающийся технический прием впервые в мире был применен в конце XVI в. мастером Андреем Чоховым при изготовлении Царь-пушки для Московского Кремля. В Карелии такая передовая технология использовалась на Пяльском заводе «Железная пустынь».

Продукция карельских оружейников распространялась по России. Так, уже в XVI в. на вооружении крепости Кирило-Белозерского монастыря находились «самопалы московские да корельские» и стояли пушки с большим запасом ядер, возможно, также произведенным в Карелии. Неизвестно, где именно в крае делались эти ружья. Наименование «корельские» может связывать их изготовление с Корельским уездом, но прямых данных о производстве там огнестрельного оружия не имеется. Тем не менее, в дальнейшем все поморы заказывали ружья для промысла морского зверя именно у карелов — мастеров оружейного дела из Лопских погостов. Сложные навыки и культуру производства огнестрельного оружия лопляне могли приобрести на Пяльском заводе или перенять от переселенцев из Корельского уезда.

Удачный опыт долговременного функционирования металлургического производства в «Железной пустыни» и использование железоделательного промысла в государственных целях подвигло правительство на дальнейшее развитие заводской металлургии в Карелии. Во второй половине XVII в. Москва вложила значительные средства в организацию заводов-мануфактур, приглашая на льготных условиях специалистов-заводчиков. Первый этап проведения такой политики в Карелии относится к 1666-1678 гг. и связан с попыткой производства меди, которую приходилось ввозить из-за границы. В 1666 г. правительство выдало Семену Гаврилову (новгородскому купцу, торговавшему со Швецией и знавшему медеплавильное производство там) жалованную грамоту и деньги на поиск медных руд и устройство медеплавильного завода.

Такие руды были найдены на Заонежском полуострове в Фоймогубской волости. С 1670 г. тут началось строительство завода. Но фоймогубские медные руды оказались бедны и не оправдали возложенных на них надежд. Передача в 1674 г. завода и прав на поиск и разработку медных руд иностранцам Петру Марселису-младшему и Еремею Ван дер Гаттену также не привела к стабильному производству меди в больших объемах на Фоймогубском заводе.

С 1678 г., после их смерти, практически единоличным владельцем Тульских, Каширских и Алексинских железоделательных заводов, а также Фоймогубской медеплавильной мануфактуры стал Генрих Бутенант фон Розенбуш (ум. в 1701 г.). «Приказчик» датского короля в Москве, он пользовался доверием и русского правительства. В Заонежье Г. Бутенант отказался от разработки меди и перевел производство на добычу железных руд, выплавку железа и изготовление из него сложных изделий, то есть вернулся к традиционной специализации местной металлургии. Для этого в 1680-1690-х гг. он построил ряд доменно-молотовых железоделательных мануфактур: Устьрецкую, Фоймогубскую, Кедрозерскую и Лижемскую (все — на Заонежском полуострове), получивших обобщенное название Олонецких заводов. Мастерами на заводы Бутенант отправил специалистов со своих производств в центральной России. Выплавка железа началась с 1681 г., а в 1683 г. в Архангельск на продажу по стране и за границу поступило уже 6449 пудов высококачественного железа. Олонецкие заводы выполняли и правительственные военные заказы. Так, к 1701 г. они произвели 100 пушек крупного калибра, 20 400 ручных гранат, 10 000 ядер и 760 бомб.

Кроме Соловецкого монастыря и контрагентов правительства, заводское железоделательное производство, правда в меньшем объеме, развивали и местные жители. В 1696 г. кузнецы из Тивдии Иван Антонов и Федор Терентьев организовали у себя на родине собственный завод. На их мануфактуре изготовлялся уклад. Тивдийский завод имел молот с водяным приводом. Успешно проработав 10 лет, их мануфактура закрылась по распоряжению правительства, опасавшегося конкуренции новому государственному Петровскому заводу на р. Лососинке (в будущем Петрозаводске) и отвлечения рабочих рук на подобные частные производства.

В XVI-XVII вв. в Карелии процветала и товарная крестьянская легкая промышленность. Олонецко-Прионежский район текстильного промысла поставлял, при посредничестве скупщиков, на рынок Поморья полотно, сукно и холсты. Их вырабатывалось в общей сложности по несколько тысяч локтей в год. Производство текстиля было развито в деревнях Пиркинского, Шунгского, Толвуйского, Андомского и Вытегорского погостов и в рядке Повенце. Кроме того, с XVI в. восточное Прионежье, особенно Пудожский погост, производило на продажу льняные изделия. Уже говорилось о развитом производстве сукна и полотна в деревнях Кексгольмского лена. А во время русского правления тут по всему Северу продавались деревянные ложки и посуда, произведенные в г. Кореле и Корельском уезде. Иногда скупщики реализовывали данный товар партиями в тысячу и более штук.

Получил дальнейшее развитие крестьянский плотницкий промысел. Местные плотницкие артели порой выполняли весьма ответственную работу. Например, заонежские плотники построили Олонецкую крепость. Трудились они и за пределами Карелии — в Москве, Новгороде и других крупных городах страны, сооружая плотины, водяные мельницы и иные сложные объекты. В 1635 г. шведский комендант Кексгольма отметил таких опытных плотников и в числе беженцев из лена: мастера проживали и работали по специальности в городах России. Одним из ответвлений плотницкого производства являлось судостроение. На Свири, по берегам Онежского и Ладожского озер, на Белом море плотники-судостроители создавали корабли разных видов. Их суда использовались на рыболовном и зверобойном промыслах в штормовом Ледовитом океане, при транспортировке соли, а также для внутриозерных и речных перевозок купеческих товаров в южной части Карелии. По Ладоге и Неве на их судах купцы ходили к Балтийскому морю.

Торговая инфраструктура Карелии включала в себя не только специализированные районы производства и наличие скупщиков. Другим ее компонентом выступали центры торговли и транзита товаров. Сумский Посад Соловецкого монастыря, например, славился как основной торговый центр западного Беломорья по продаже соли и товаров морского промысла. Крупными торговыми и, одновременно, перевалочными пунктами для данных видов товара являлись торгово-складские поселения-рядки на Повенце и в Вытегре, а в Корельском уезде — в Сванском Волочке. Шуньга, Андома, Сумский Посад и Вытегра также специализировались на продаже товаров крестьянских текстильных промыслов. Там же продавали привозные холсты и полотно из Новгорода. Новгородцы и местные жители имели лавки и склады-амбары в Шале и на Шуйском погосте.

Наконец, территория Карелии с ее развитой системой озер, рек и волоков выступала транзитным звеном между морскими и крупными речными бассейнами. Белое море и Балтику связывал путь по Ладоге, Свири, Онежскому озеру до Повенца, а оттуда — по системе речек и волоков до Сумского Посада. Другая «морская дорога» проходила через среднюю Карелию, пересекая границу Корельского уезда и Лопских погостов в Поросозерской волости. Ладогу и Онежское озеро соединяли еще два пути — по рекам Олонке и Важинке. Из обеих рек по волокам суда попадали в Шую, а оттуда трасса шла по воде и волокам Заонежского полуострова к Повенцу. Связь с бассейном Волги осуществлялась по Вытегре и волоку, а с бассейном Северной Двины — по Водле, Кенскому волоку в р. Онегу и ее приток Емцу. На севере Карелии имелись пути к Ботническому заливу Балтики и к озерной системе Финляндии по местным озерам, рекам и волокам. С середины XVI в. открылись морские международные порты России на Севере: сначала Кола, затем Холмогоры; с XVII в. их сменил Архангельск. В целом этот порт обслуживал до 75% судоходной внешней торговли

России с Западом. Товары из Карелии присутствовали и в этом грузопотоке. Гораздо значительней, однако, выглядела роль Карелии в русской торговле в балтийских портах Швеции. Олонецкие купцы, наряду с новгородскими, тихвинскими и ладожскими, контролировали с русской стороны внешнеторговые операции с этой страной. Особенно выгодно для них складывалась торговля в Ниеншанце (Канцах) — шведском порте в устье р. Охты на Неве. На торговле зарабатывала и казна, скупая у купцов заграничные золотые монеты (ефимки) для поддержания курса рубля. Балтийская торговля России складывалась из продажи пеньки, «сала» (рыбьего жира), свечей, холста, полотна, кожи (в том числе знаменитой юфти). Швеция поставляла в Россию крайне необходимые ей металлы, особенно медь. Объемы взаимовыгодной торговли росли. В 1697 г. шведы поставили в Россию уже свыше 41 тыс. пудов высококачественного железа и 168 пудов меди, что составило 25% от всего шведского экспорта металлов за тот год.

Олонец принимал иностранных купцов, особенно из Кексгольмского лена. На посаде для них был построен гостиный двор. Кроме олончан, богатые крестьяне из Лопских погостов и торговцы Кемского и Сумского острогов вели легальную и контрабандную торговлю со своими соседями в Финляндии. Иногда торговые дела отрывали лоплян и поморов на тысячу верст от дома, и не только в Москву и Новгород, куда они ежегодно привозили товары на продажу уже в первую половину XVI в., но и по всему Северу и даже в Сибирь на Ирбитскую ярмарку.

Выше говорилось об оптовых закупках царской казной карельской и лопской пушнины. Действительно, купцы из Кексгольмского лена обновили старые торговые пути в российские центры торговли уже в 1620-е гг. сразу же после окончания русско-шведского пограничного размежевания. Они приезжали в Россию через Олонецкий погост. Ведя оптовую торговлю пушниной партиями в тысячи штук, карельские купцы сбывали товар на крупных ярмарках в Тихвине и Ярославле. С русской стороны торговлю регулировал приказной Олонецкого стана Дома св. Софии. Именно он давал разрешение купцам следовать в Тихвин, Ярославль и другие торговые города. Проезжие пошлины собирали олонецкие торговые целовальники. Видимо, через Сямозеро и Олонец на Тихвин следовали и богатые скупщики-карелы из Лопских погостов, не «отстававшие» в торговле от соплеменников из Кексгольма. Они скупали пушнину не только в своих погостах, но и в соседней шведской Остерботнии и Каяни. Ее население выплачивало коронные налоги по старинке пушниной. Бывало так, что жители продавали всю белку карелам-скупщикам, не оставляя ничего для королевской казны. Грозные указы королей в Оулу и Каяни о запрете продажи пушнины карелам из России оказывались почти безрезультатными.

Наличие развитой торгово-производственной инфраструктуры превращало Карелию в один из районов складывания всероссийского рынка. Данный социально-экономический процесс зародился в Карелии, как и в Поморском регионе страны в целом, уже в XVI в. Повсеместное производство продукции как для общероссийского, так и регионального и местного потребления вело к развитию товарно-денежных отношений и связанной с этим дифференциацией местного крестьянского и посадского (в городах Кореле и Олонце, рядках Сванском Волочке, Повенце и Вытегре) населения по доходам и долям своих владений в общинных промыслах.

Материалы XVI-XVII вв. (писцовая документация и челобитья жителей) подразделяли крестьян и посадских на «лучших», «средних» и «молочших людей», а также на безземельных общинников-«бобылей» и не входивших в общину наемных работников «казаков». Но социальная дифференциация населения по признаку имущественного расслоения не являлась главной в сословно-феодальном государстве.

Ведущим признаком социального разделения продолжало выступать отношение жителей к государству и частно-феодальным владельцам. С присоединением Великого Новгорода к России в конце XV в. в Карелии появился новый и многочисленный социальный слой — черносошное крестьянство, а в городе Кореле — посадские люди. Положение крестьян и посадских вытекало из сущности феодальной эксплуатации и, вместе с тем, государственного устройства России XV-XVII вв.

После 1478 г. все конфискованные в Карелии у новгородских феодалов боярщины и северные владения «пяти родов корельских детей» перешли в разряд волости великого князя. Термин «волость» в данном значении — это выражение собственности феодального государства на землю и ее природные богатства и, одновременно, правовое основание для властвования над населением как монарха лично, так и его управленцев (наместников, волостелей, дворецкого, казначея и дьяков). Верховная собственность на земли общин и их угодья порождали государственные налоги, прежде всего обежную и луковую дань. Таким образом, черносошные крестьяне и горожане, выплачивая дань, являлись подданными великих князей Московских (с 1547 г. — царей).

Характер государственного управления Россией оставался сословно-корпоративным: вместе с государем власть осуществляли представители знатных фамилий. Поэтому последние также имели право на долю в податях, именуемую кормом. Использование жителями в промыслах неземледельческих природных ресурсов влекло засобой наложение еще одного налога — оброка, льготным же оброком облагались вновь вводимые в сельхозоборот земли. Наконец, особая роль в приграничной Карелии принадлежала общегосударственной повинности — посохе. Посоха, или посошная служба, — это временная мобилизация населения на строевую службу в войска или замена ее натуральными отработками (строительством крепостей, дорог и т. д.), а также выплаты деньгами и продуктами, шедшими на военные цели.

Юридические условия жизни черносошного крестьянства и горожан совершенно не мешали каждому из налогоплательщиков-тяглегов владеть выделенным ему в пределах общины участком земли и угодий, с которыми он совершал различные частноправовые действия: передавал по наследству, продавал, дарил, завещал и закладывал местным и сторонним людям. В XVI в. государство следило лишь за тем, чтобы со всех зафиксированных в писцовой документации земель, угодий и промыслов общиной выплачивались налоги. В условиях кризиса 1570-х гг. в Карельском Поморье, например, Иван IV разрешил бобылям Керети купить опустевшие луковые угодья. Тем самым бобыли становились полноправными общинниками-волощанами, а казна получила возможность взимать с них все причитавшиеся с луков подати.

В начале XVII в. положение на Севере, в том числе и в Карелии, изменилось. В условиях разорения 1610-х гг. и массового бегства крестьян власти в своих интересах начали проводить политику прикрепления тяглеца к его земле. Но и крестьянские миры были заинтересованы в стабилизации положения. В противном случае обезлюдевшим общинам приходилось выплачивать налоги и за остававшихся на месте, и за сбежавших, что вело к еще большему обнищанию. К 1630-м гг. населенность Карелии восстановилась, но закрепостительная политика верховной власти, усиленная принятием в 1649 г. Соборного уложения, продолжала действовать.

Правовое положение черносошного крестьянства и горожан имело некоторое отличие в зависимости от того, какого рода управление осуществлялось на той или иной территории. Корельский уезд с 1500 по 1563/64 г. управлялся с помощью наместников, и поэтому жившие тут, по преимуществу в Задней Кореле, крестьяне назывались «наместничьими»: они выплачивали корм своим наместникам и именно им были подсудны. Заонежские погосты с 1496 г. по середину 1550-х гг. разделялись между государственными станами с волостелями, взимавшими корм. Местные крестьяне звались «оброчными». В Онежско-Ладожском межозерье часть крестьян проживала под управлением ведомств Дворца и Конюшенного пути, в пользу которых выплачивался оброк и производились отработки, прежде всего по содержанию двух важных торговых путей (олонецкого и важинского). Черносошное крестьянство Лопских погостов и беломорских Кемской и Шуерецкой волостей управлялось дьяками Новгорода, не имевшими права на корм. Но налоги с этих земель шли на поддержание и развитие приказной системы в Новгородской земле в целом. Наконец, Керетская волость и саами находились под властью московской Казны, где и аккумулировались собираемые тут подати.

Независимо от способа управления, все черносошные крестьяне Карелии являлись оброчными в широком смысле этого слова, так как выплачивали промыслово-ремесленный оброк. Выплаты подчеркивали денежную тенденцию в хозяйственном развитии края. Далее, отличаясь по административно-правовым признакам, они были весьма близки между собой по размерам и отчасти по структуре платежей. С полным правом к оброчным можно отнести черносошных, с 1584/85 г. — дворцовых крестьян Заонежских погостов: сменились органы и лица управления, но правовое и податное положение их жителей осталось прежним.

Существенные коррективы в правовом статусе части заонежцев произошли лишь во второй половине XVII в. Изменения связаны с постройкой на Заонежском полуострове Фоймогубского медеплавильного и Олонецких железоделательных заводов. В течение трех лет здания Фоймогубской мануфактуры возводились с применением методов внеэкономического принуждения. Так произошло первое, пока временное, прикрепление местных крестьян к заводским работам.

Одно время на Олонецких заводах Г. Бутенанта применялся труд наемных работников из местных крестьян. Но производство росло, и вскоре обнаружилась нехватка рабочих рук. Бутенант обратился к правительству с просьбой о приписке к заводам крестьян Кижского погоста. В 1694 г. его предложение было удовлетворено. По существу, на Заонежье распространилась одна из самых тяжелых форм феодальной внеэкономической эксплуатации: труд приписных крестьян на заводских работах соответствовал барщине в частновладельческом секторе сельского хозяйства. Установление такой зависимости далось правительству не легко. Раньше для привлечения населения на работы заводские приказчики зачастую применяли способ закабаления (в основном, с помощью хлебных займов с непосильными процентами). Уже тогда крестьяне поднимались на сопротивление заводчику. Так, в 1684 г. кижане во главе со старостой Константином Поповым напали на Устьрецкий завод и частично его разрушили. Подавила бунт команда стрельцов.

Попытка правительства приписать крестьян всего Кижского погоста к заводским работам вызвала Первое Кижское восстание (1694-1696 гг.). Восстание возглавили состоятельный посадский человек Григорий Тимофеев (родом из местной деревни Филипповской) и богатая верхушка кижан, которым заводские работы грозили разорением. Власти предполагали, что приписка вызовет недовольство жителей. Поэтому вместе с подьячим Дмитрием Ермолаевым в Кижский погост был послан отряд стрельцов. Кижане встретили их весьма недружелюбно — «с дубьем» — и выставили из погоста. Настроенные решительно бунтовщики дали письменные обязательства Г. Тимофееву в том, что будут «стоять за него», что бы ни случилось. Прежде всего, кижане послали в Москву ходоков с челобитьем-протестом, чтобы мирным путем добиться от властей восстановления своих прав черносошных крестьян. Но в столице выбранных представителей арестовали и допросили в Новгородском и Преображенском приказах (последний ведал политическим сыском в России).

Выяснив намерения кижан и получив от Г. Бутенанта жалобу на «ослушников», весной 1695 г. правительство направило в Заонежье еще один стрелецкий отряд под началом стольника Преображенского приказа А. Брянченинова и подьячего Новгородского приказа П. Курбатова. Им удалось арестовать кижских старост. Узнав о случившемся, кижане в большом числе окружили стрельцов и потребовали от Брянченинова и Курбатова освободить своих вожаков. Московские посланцы не решились применить военную силу и выполнили это требование. В следующем 1696 г. к Брянченинову и Курбатову прибыл еще один отряд стрельцов в 300 человек при трех пушках. Только с их помощью удалось осуществить приписку крестьян Кижского погоста к Олонецким заводам, которые до этого, все два года восстания, не работали. Крестьяне стали «во всем послушны» Г. Бутенанту, а правительству было важно наладить производство, поэтому репрессивных мер к восставшим не применялось.

Государевы земли Карелии заселяло и поместное крестьянство. Поместья в Передней Кореле и Заонежских погостах составляли такую же часть «волости великого князя», как и оброчные черносошные земли, находясь лишь в условном владении (а не в собственности) помещиков. Поместные крестьяне выплачивали государству дань и выполняли посоху. Но вместо уплаты государству оброка они несли повинность в пользу помещиков, выплачивая им феодальную ренту под названием доход. Поэтому в расчете на один двор налоги в казну у поместных крестьян были в 1,5 раза ниже, чем у оброчных. Но и доход помещика строго регламентировался. Его взимание не должно было вести к снижению податных возможностей поместных крестьян, «чтобы великих князей дань и посошная служба не залегла». Кроме того, в Карелии, как и повсюду в стране, помещики получали доход в основном продуктами сельского хозяйства, а не деньгами, что, безусловно, тормозило развитие товарно-денежной составляющей поместной экономики.

Закон («Судебники» 1497 и 1550 гг.) давал поместным крестьянам право на «Юрьев день» — уход в конце осени к другому владельцу или в черносошную волость; крестьянин должен был расплатиться с прежним владельцем по всем долгам. К концу XVI в. уход стал затруднительным из-за закрепостительной политики центрального правительства, заинтересованного в стабилизации поместной системы. Соборное Уложение 1649 г. вообще упразднило право на «выход». Но на всем протяжении XVII в. поместные крестьяне покидали поместья, не считаясь с новыми порядками.

Крестьяне Карелии на частновладельческих землях делились на крестьян своеземцев и крестьян монастырей. Их главное отличие от черносошных крестьян заключалось в подчинении административно-судебной власти своих господ. Своеземцы Корельского уезда и Заонежских погостов являлись местными наследственными собственниками земель, не конфискованных Иваном III. Их крестьяне в социально-экономическом смысле походили на крестьян поместных. Государству они выплачивали дань и исполняли посошную службу, а своеземцу приносили доход. Волостка своеземца, в отличие от поместья, являлась не государственной, а частной собственностью, поэтому его крестьяне находились в большей подчиненности, нежели поместные. И все же государство следило за взиманием феодальной ренты, закрепляя ее размеры в писцовых книгах: доход своеземцев, как и помещиков, не превышал пятой части от валового продукта крестьянского двора.

Монастырские крестьяне Карелии испытывали на себе ту же феодальную эксплуатацию, что и крестьяне своеземцев. Но вотчинная (частная) собственность монастырей на земли и угодья являлась корпоративной, то есть по существу неотчуждаемой, ибо по традиции обители не продавали, не закладывали и не завещали никому свои вотчины. В Карелии размеры вотчин главных новгородских монастырей (Юрьевского, Спасо-Хутынского, Николо-Вяжицкого, Антониева) и карельских (в XVI в. — Валаамского и Коневского, в XVII в. — Соловецкого и Александро-Свирского) значительно превосходили волостки своеземцев. Их крестьяне, выплачивая налоги государству и доход-ренту обители, могли легче осуществлять «маневр» экономическими возможностями своего хозяйства, опираясь на значительные природные богатства вотчины. Но большинство местных обителей-«пустыней» или вовсе не обладали вотчинами, или имели лишь по несколько крестьянских дворов (Успенский Муромский, Троицкий Клименецкий, Рождественский Палеостровсий монастыри). Все крупные и мелкие монастыри занимались выгодной торговой деятельностью, в которую вовлекались и их крестьяне. К тому же в крупных вотчинах они жили стабильными крепкими общинами, что, несомненно, облегчало их экономическое и социальное положение.

Наиболее развитым районом вотчинно-поместного землевладения в Карелии выступал Корельский уезд, особенно Передняя Корела. Но и там численность крестьян у помещиков, монастырей и своеземцев не превышала 20% от всего населения уезда: по наиболее полным данным 1500 г., им принадлежало 886 из 4439 тяглецов во всем уезде.

Кроме крестьян податное население Карелии включало горожан Корелы и рядков Сванского Волочка, Повенца и Вытегры, а со второй половины XVII в. — и нового города Олонца. К ним также относятся монастырские и черносошные торговые люди, переведенные в города из вотчин местных обителей и деревень. Двойное превышение темпов прироста городского населения над сельским в Корельском уезде в 1500-1568 гг. не только говорит о более благоприятных условиях проживания под защитой крепостных стен, но и указывает на бурное развитие в Кореле и рядке Сванском Волочке товарно-денежных отношений.

В XVII в. товарно-денежная направленность городского хозяйства еще более упрочилась. С 1649 г. Олонец становился городом со стабильным торговым населением, в котором начинали складываться купеческие династии. В 1670-х-1680-х гг. он выдвинулся в крупнейший из северных городов России, превосходя по числу жителей тогдашние Архангельск, Холмогоры и Каргополь. Показательна и социальная структура олончан. В 376 из 726 его дворов селились посадские люди. Верхушку их составляли 60 семей наиболее богатых горожан (Свешниковых, Гуттоевых, Рухтуевых, Окуловых, Лергоевых и др.). Оставшиеся 350 дворов распределялись так: в 300 дворах проживали стрельцы, в 15 пушкари с семьями и 35 дворов принадлежало администрации и церковным людям. Напомним, что стрельцы, помимо своих прямых военных обязанностей, традиционно занимались ремеслом и торговлей, иногда в довольно крупных размерах. Но закрепление посадского (бывшего крестьянского) населения в новом городе осложнялось условиями приграничья. Крепость поначалу не могла предоставить многим достаточных средств к существованию. Уездные бюджеты первого десятилетия существования Олонца отмечали одинаковую общую сумму оброка с торговых лавок олончан; на время войны со Швецией заграничная торговля пришла в упадок. Поэтому горожане продолжали цепко держаться за свои старые деревенские участки.

По своему положению горожане — посадские — приближались к черносошным крестьянам, подразделяясь на «лучших», «средних» и «молочших людей». Подданные московских монархов, они выплачивали государственные налоги. Но, в отличие от крестьян, размеры их податей зависели не от запашки, а от величины дворов. Зажиточные горожане владели лавками, складами-амбарами, мельницами и богатыми промысловыми угодьями, с которых шел немалый оброк в казну. Жители города управлялись наместниками, затем воеводами. Как и крестьяне, посадские обладали общинной организацией, выбирая из своей среды старост, целовальников, «таможенных голов» и других лиц самоуправления.

Немногочисленное господское сословие в Карелии представляли помещики и своеземцы (земцы). Здесь, как и во всей Новгородской земле, помещики появились в конце XV в. Их «испомещали» на землях, конфискованных у бывшей правящей элиты Новгородской республики. По своему происхождению первые помещики — Путятины, Пушкины, Печенеговы, Савины, Барыковы, Редровы — были военными слугами и вассалами («дворовыми» и «детьми боярскими») знатных родов Московской державы. В Передней Кореле поместья располагались в прежних «волостях за владыкою», прикрывая собой всю тамошнюю границу со Швецией. Военная служба оставалась их первейшей обязанностью, именно за нее они наделялись поместьями. Поместье — условное владение на время службы, но помещик имел право на самостоятельное обустройство хозяйства: зазывал туда вольных крестьян, выдавал им в долг денежную и семенную ссуды и давал другие льготы, необходимые для устойчивого развития. Не случайно именно район поместного землевладения по южному берегу Онежского озера в первые две трети XVI в. отличался наибольшим приростом населения.

Сведения «писем» Корельского уезда 1500, 1539 и 1568 гг. указывают на соблюдение принципа наследственности условного владения. Как правило, потомки первых помещиков продолжали служить, имея те же земли, что и их отцы и деды. Наследникам поместий было легче поддерживать там доходное хозяйство, а государство, в свою очередь, получало выгоду от исправной службы обеспеченного довольствием помещика. Но в случае отсутствия у последнего взрослых сыновей после его смерти поместье вновь отходило государству, которое размещало там нового помещика, оставляя, впрочем, малую часть бывшего владения вдове и детям «на прожиток». Поступив на службу, выросшие дети могли получить обратно старое поместье своего отца. Таким образом, правительство проводило политику стабилизации сферы поместного землевладения.

Эффективность такой политики достигалась при относительно спокойном военно-политическом положении. Разорительные Ливонская война и опричнина, однако, вынудили государство к небывало длительному напряжению всего социально-экономического потенциала страны, которое вылилось в грозный кризис. В Карелии, в частности, в 1580-х гг. поместная система потерпела крах. Так, в 1580-1581 гг. Швеция захватила Корельский уезд и удерживала его по 1597 г., а в 1611 г. она вновь овладела уездом. В результате интервенции русские помещики потеряли свои владения в Передней Кореле.

Другой очаг государственного поместного землевладения находился в южной части Заонежских погостов. По своему правовому положению условно-служилого держания к нему примыкали поместья служилых «детей боярских» Дома св. Софии. Вследствие гибели помещиков в войне и разорения, в начале 1580-х гг. поместья на государевых землях исчезли; бывшие поместные крестьяне стали черносошными, в управлении — дворцовыми. Сохранившиеся в северном Заонежье четыре незначительных по размерам поместья лишь высвечивали безрадостную для правительства картину упадка всей поместной системы Новгородской земли. И к 1620-м гг. положение в сфере поместного землевладения в руссийской половине Карелии существенно не изменилось: в 17 поместьях (в основном — Дома св. Софии) в «живущем» дозорщик князь Лыков застал 60 дворов крестьян и бобылей, а 169 дворов стояли пустыми. Учреждение в 1649 г. Олонецкого уезда также не принесло заметных изменений. Часть небольших поместий объединились в более крупные, но и к 1678 г. во всех 10 остававшихся поместьях насчитывалось 42 двора.

Переписи 1648 и 1678 гг. свидетельствуют, что доля запустевших дворов вследствие крестьянских побегов в небольших поместьях Заонежских погостов превосходила аналогичные запустения на смежных с ними землях густонаселенных и обширных дворцовых (черносошных) волостей. Так, помещик Лаврентий Иванович Саблин жаловался в 1678 г. переписчикам, что крестьяне одной из его деревень «збежали, а дворы свои выжгли в прошлых годех». Порой число беглецов превосходило количество оставшихся, как, например, в шунгском поместьи князя Никиты Елизаровича Путятина.

Еще одним слоем господ в Карелии являлись своеземцы. В начале XVI в. несколько десятков их проживало в Корельском уезде как в Передней, так и в Задней Кореле. Они унаследовали от своих предков — карельской знати — небольшие вотчины (волостки, в основном по несколько деревень в каждой), частью которых владели сообща по два и более своеземцев-родственников. Такое же положение характеризовало и своеземцев Заонежских погостов. В отличие от помещиков своеземцы-вотчинники могли распоряжаться землями водосток по своему усмотрению: завещать, дарить, обменивать, закладывать. Власти лишь фиксировали такие акты в писцовых книгах. Но если у своеземца не оставалось сына, его волостка после смерти переходила государству, которое наделяло выморочными владениями своих помещиков.

Увеличить фонд поместного землевладения в первой половине XVI в. государство пыталось и другим способом. Писцовая книга Корельского уезда 1568 г. не отметила ни одного из многочисленных в 1500 г. своеземцев — вместо них появились земцы. Но анализ имен земцев и месторасположения их владений показывает, что все они являлись прямыми потомками карельских своеземцев 1500 г. Писцовая книга Обонежской пятины 1563 г. проливает свет на преобразование. В Заонежских погостах тогда проживали и своеземцы, и земцы, и помещики, и «письмо» отметило каждого из них под соответствующей рубрикой. Из его материалов следует, что произошло верстание — зачисление части своеземцев на государеву службу. При этом своеземцы теряли вотчинные права на земли, переходившие в собственность государства: их деревни записывались в специальные «земецкие книги», после чего бывшие своеземцы получали волостки обратно, но на условиях поместного права; за хорошую службу им полагалась «поместная прибавка» землей и деревнями. Такие своеземцы-помещики и назывались земцами. В приграничном Корельском уезде к 1568 г. все своеземцы оказались поверстанными на службу, обеспеченную рентой с их некогда собственных вотчин, а теперь поместий на государевой земле.

Так на примере земцев Карелии прослеживается политика государства в середине XVI в. по расширению поместной системы — включение, в служилый слой помещиков нового отряда землевладельцев. И судьба земцев повторила судьбу всей поместной системы в Карелии: после Ливонской войны и шведских захватов землевладение земцев исчезло. С тех пор обычная структура населения Карелии включала: крестьян — черносошных, дворцовых, а затем и заводских, монастырских и очень немногих поместных; посадских — горожан и жителей рядков, в том числе купцов и военных (стрельцов); церковных людей (монахов, белое духовенство и причт); наконец, государственных администраторов.

Социально-экономические, этнодемографические и политические процессы, однако, не отражают всего многоцветия исторического полотна. Население Карелии, как и любого другого уголка России, создавало собственную культурную среду. Одной из главных отличительных черт культурного развития являлась его целостность, нерасчлененность на различные временные пласты, резко отличные друг от друга. Так, в области обычаев, пронизывавших все сферы народной жизни, почти невозможно отделить культурные наработки новгородской и московской эпох. Поэтому точнее говорить о традиционной культуре Карелии в целом.

3. ТРАДИЦИОННАЯ КУЛЬТУРА КАРЕЛИИ

Культурное наследие Карелии эпохи средневековья и начала нового времени по праву занимает видное место в отечественной культуре. Основные направления культурного развития — устное народное творчество и верования, архитектура, живопись и книжность — воплощались в яркие образцы. Дошедшие до нас памятники культуры Карелии носят черты северной самобытности и одновременно соответствуют современным им достижениям культуры России.

Одну из наиболее значимых вершин народного творчества занимает эпос — ряд сказаний в песенно-стихотворной форме, отображающий исторический и жизненный опыт народа. Такие сказания связаны между собой не столько общим единым сюжетом, сколько личностью героя. Циклами сказаний, сохранившимися и впервые записанными именно в Карелии в наиболее полной форме, являются карело-финский эпос («Калевала») и русские былины. Изначально передававшаяся в устной форме эпическая поэзия не знает твердой хронологии в повествовании; ее историзм не состоит в воспоминаниях о конкретных событиях прошлого. Эпос несет в себе некое программное заявление об идеалах общества; для него характерна оценка событий с точки зрения идеального устройства семьи, общества, государства. По свидетельству первого собирателя былин в Карелии П. Н. Рыбникова, «...былевая поэзия соответствовала нравственным запросам и идейным убеждениям крестьянства».

Пройдя несколько стадий в развитии, эпос историчен как таковой. Первая, самая ранняя стадия — сказания догосударственного времени. Ярчайшим примером служат руны «Калевалы», идеализирующие первобытно-родовой строй и погруженные поэтому в мифологическое время. В основе их сюжетов лежат древнейшие мифы: космологические — о зарождении мироздания и природных стихий, зооморфные — о происхождении животных, антропоморфные — о деяниях перволюдей-первопредков («культурных героев» эпоса), мифы о появлении лесов, рыбных угодий, хлебных злаков, о первых ремеслах, строительстве первой лодки и изготовлении первого кантеле, мифы о загробном мире и тайне смерти, об умирающем и воскрешающем Боге. Все эти сюжеты отображают древнейшие виды магического и рационального способов мышления человека первобытной культуры. Калевальские руны являются памятником художественной культуры не только прибалтийско-финских народов, но и принадлежат всему человечеству.

Архаичный мир рун зародился еще до этнической консолидации карельского и финского народов. С образованием самостоятельных карельского и финского этносов постепенно заканчивалось творение новых рун. Более того, сказания стали забывать в тех местностях, где общественное сознание давно перешагнуло стадию средневековья, например, в Финляндии нового времени и у тверских карелов. Оттого лучшие образцы древних эпических рун сохранились на севере Карелии, где и были открыты для мира финским собирателем Элиасом Леннротом, творчески переработавшим их в стихотворную «Калевалу».

Трудные времена перехода от первобытнообщинного строя к классовому обществу, эпический мир Войны не обошел стороной руны. Жизнь в пограничье, научившая карелов ценить воинское искусство, и идеалы бойца, добывавшего мечом богатство и положение в обществе, ясно прослеживаются в некоторых сюжетах. Тем не менее, основной интерес и любовь рунопевцы проявляли ко времени «доброй кости», а не к веку «злого железа».

Мифические сюжеты иногда присутствуют и в русских былинах. Но главные направления русского героического эпоса принадлежат к другому, более позднему времени — первым векам русской государственности, отягченным яростной борьбой со Степью. Известно, что наиболее яркие в идейном отношении былины создавались в трагичные времена татаро-монгольского владычества над Русью. При этом былины не содержат и намека на удельную раздробленность, то есть на историческую реальность тогдашнего государственного устройства страны. В чем же их историзм? Прежде всего в идеалах. Главной заботой государственных мужей того времени выступала борьба за объединение государства под властью одного суверена, свободного от унизительного иноземного ига. И чаяния народа были теми же.

Удивительно, но факт, что былины сохранились по всему Русскому Северу в среде прямых потомков новгородцев, а не переселенцев из Ростово-Суздальской земли, несшей главное бремя борьбы с Золотой Ордой. И тем не менее именно новгородцы, казалось бы, гордые своей самостоятельностью от власти Москвы, сказывали в былинах о едином государстве под властью одного князя. В сюжетах былин отстаивание независимости страны ложится на плечи богатырей, которым всячески мешают бояре, клевещущие на единственных защитников земли Русской. Но вспомним о поведении «простой чади» в 1470-х гг., когда Иван III устанавливал власть над Великим Новгородом. Тогда новгородские бояре остались один на один со всеми войсками объединявшейся России — народ не захотел защищать независимость своего же удельно-вечевого государства. Вот те реальные народные настроения и идеалы, которые мастерски переданы в былинах.

С созданием единого Российского государства вскоре прекратилось и складывание новых оригинальных былинных сказаний. Сказители последующих веков отлично осознавали такую ситуацию и поэтому называли свои былины «старинами», то есть повествованием о прошедшем. Неслучайно в былинах ни один из эпических героев не пользовался огнестрельным оружием, даже позднейший из них Ермак Тимофеевич, казачье войско которого в действительности покоряло Сибирское ханство отнюдь не только мечами и саблями, но и с помощью ружей и пушек.

Персонажи былин (князь киевский Владимир, богатыри Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович, новгородский гусляр Садко и многие другие) имели прототипы в исторической реальности, но весьма удалены от перипетий их действительной жизни. Былины, как и карельские руны, не блещут точными хронологическими датами. Гораздо больше сходства с ходом истории обнаруживает третий цикл развития эпоса — исторические песни, баллады и предания.

В Карелии наиболее известны песни о времени Ивана Грозного (особенно о взятии Казани) и предания о шведской интервенции (о «панах»). Одним из древнейших исторических сказаний такого рода, видимо, следует признать предание шелтозерских вепсов о бегстве чуди, жившей в пределах будущего Вытегорского уезда, в Заволочье, во времена Василия Темного (1415-1462 гг.). Тогда «чудский князь» Аминта был разбит под Каргополем; предки современных шелтозерцев, спасаясь от погони, переправились через Онежское озеро на захваченных у Муромского монастыря лодках и обосновались на его юго-западном побережье.

Конечно, исторические песни, баллады, предания несут больше информации о действительных событиях, но и они нуждаются в объективной исторической критике. Вместе с тем не стоит забывать, что главный их смысл заключался в сохранении памяти, исторического опыта народа, его самосознания. И с этой основной задачей своеобразные народные устные «учебники истории» вполне справлялись. Вместе со сказками, загадками, колдовскими заговорами, свадебными песнями, похоронными причитаниями и плачами эпические сказания составили основу традиционной народной культуры — устное творчество.

Богатейшие культурные традиции хранит архитектура Карелии. Главным строительным материалом тут, как и по всей России, оставалось сравнительно недолговечное дерево. Но имело место постоянное воспроизводство строительных приемов. Кроме того, сохранились краткие описания зданий и их художественные изображения на иконах. Благодаря кропотливому изучению архитекторами, археологами и реставраторами способов оформления среды обитания прошедших веков можно достоверно судить о традиционном зодчестве.

Дом и двор являются основой жизненного пространства человека. Археологи выявили главные моменты застройки древних поселений корелы в городище Паасо и Тиверске. Деревянные четырехугольные срубы домов стояли на фундаментах из мелких, плотно пригнанных друг к другу камней, обмазанных глиной. Печь-каменка располагалась в центре помещения или ближе к входу. Видимо, поначалу крыши были односкатными. О жилищах летописной веси можно сказать, что они строились из дерева, внутри имелась печь-каменка. Уже тогда вокруг домов концентрировались хозяйственные постройки. Так обстояло дело в долговременном поселении в Чёлмужах. Но на многочисленных временных стоянках ставились наземные каркасные сооружения с очагом. Такие же по типу стоянки были характерны и для кочевавших саами.

Переход к сельскому хозяйству как основному виду деятельности населения привел к возникновению деревень. Срубные дома тут соседствовали с хозяйственными постройками — гумном с током, овином (сушилкой для снопов), амбаром (хранилищем зерна), загонами и помещениями для скота, баней. Все эти сооружения обносились одной изгородью. Так оформлялся полноценный двор. К XVI в. даже некоторые саами, жившие по лесам в «вежах», переходили к дворовой застройке.

Неблагоприятный, суровый климат привел к тому, что на Русском Севере, прежде всего на Двине, в конце XVI — начале XVII вв. возник новый тип двора. Он объединил все жилые помещения и животноводческие постройки под одной крышей. В Карелии такие здания-усадьбы появились, видимо, в конце XVII в., прежде всего в смежной с Двинской землей восточной половине края. Они представлены домами брусом и кошелем.

В основе обоих архитектурных типов лежал, как и прежде, бревенчатый сруб, а особенности проявились в компоновке помещений. Жилье всегда выходило на «лицевую» сторону дома (окнами на улицу, берег). Но у дома брусом хозяйственные постройки располагались «на задах» здания, а у усадьбы кошелем часть их пристраивалась по лицевой стороне. И брус, и кошель имели высокую двухскатную крышу, конек которой проходил строго по центральной оси жилых помещений. Поэтому крыша здания брусом отличалась симметрией скатов, а у здания кошелем скат был более пологим и длинным над той частью дома, где находились хозяйственные пристройки.

Распространение новых видов крестьянских построек отвечало потребностям хозяйственного развития. Урожайность зерновых оставалась крайне неустойчива; до весны своего хлеба не хватало даже в благоприятные годы. Главным достоянием большинства жителей являлся скот, а не нива. Именно поэтому на Севере более развита скотоводческая обрядность, чем полеводческая. Складывавшаяся животноводческая направленность хозяйства крестьянского двора вела к тому, что постройки для скота (коровники, конюшни, ясли) с соответствующим инвентарем, сеновалы устраивались под одной крышей с жильем — для постоянного бдительного присмотра за основным имуществом семьи. Амбар, гумно, овин оставались вне здания во дворе.

Столь же явственно архитектура преломлялась через призму социально-демографической ситуации в Карелии и всего Севера. Основная часть жителей селилась «малыми семьями», но еще оставалось значительное количество и «больших семей». В конце XVII в., с введением подворного налогообложения, уже повсеместно искусственно возрождалась «большая семья». И архитектурная планировка дома брусом и кошелем творчески учла это изменение. Отапливаемое жилое помещение изба предназначалось для одной «малой семьи». Если в доме проживала «большая семья», то количество «изб»-комнат соответствовало числу входивших в нее «малых семей». «Избы» пристраивались в ряд друг к другу по лицевой стороне здания.

Дворы группировались в деревни, поначалу небольшие (в один-два двора), с невеликими полями и огородами. Именно в деревнях, а на севере края в волостках, проживала подавляющая часть населения. Застройка деревень удивительно гармонировала с окружающим ландшафтом. Повсюду в Карелии, как и по всему Северу, господствовал принцип свободной планировки: дома и другие постройки ставились на неудобных для пашни и огорода местах. Вместе с тем, жесткая привязанность поселений к природной среде вызывала к жизни и другой принцип — своеобразную упорядоченность застройки, то есть ориентацию дворов на заметные компоненты местности — берега рек и озер (основных дорожных артерий). Прибрежно-рядовая застройка складывалась во времена Великого Новгорода. В дальнейшем, с развитием сельского хозяйства, стал внедряться и другой тип организации поселений: дома стали «смотреть» окнами «на лето», «на солнце» (на юг). Небольшие деревни господствовали в южной половине Карелии, у русских, карелов, в том числе ливвиков и людиков, вепсов. Северные карелы и поморы жили волостками.

Вот как выглядела беломорская волостка Шуя на одноименной реке по описанию «Дозора» 1598 г. Ее центром являлся погост — церковь с дворами священника, дьячка и пономаря. На том же берегу реки, на значительном удалении друг от друга, вверх и вниз по течению, стояли, соответственно, 10 и 14 дворов местных крестьян, а на противоположной стороне реки — еще 13 дворов. Возле каждого двора имелись сенокосы на 10-60 копен. Это не конгломерат отдельных хуторов, а одно поселение с единым центром, жители которого составляли общину. Основные принципы застройки — свободная планировка и упорядоченность — ярко выражены и тут. Отличие от компактных деревень заключалось лишь в рассеянной в пространстве постановке дворов, привязанных к далеко отстоящим друг от друга ценным на севере сенокосам.

Поселения окружали леса, которые выступали таким же объектом активной хозяйственной деятельности, как и поля при деревнях и волостках. Именно тут локализовалось подсечное земледелие. В лесах разворачивался и доходный промысел — охота, особенно на пушного зверя. Все леса Карелии пронизывали путики — ухоженные тропы с ловушками и капканами. Архитектурно путики оформлялись станами, состоящими из охотничьей избушки, лавы и лабаза. Незатейливая избушка-сруб имела узкое оконце, низкий вход-лаз и каменную печь-очаг. Перед избой ставилась лава — конструктивно связанные стол и две скамьи по бокам, а поодаль — лабаз, то есть установленный на столбах небольшой сруб в виде будки, где сохранялись припасы. Станы прятались в глухих зарослях, на расстоянии одного дня пути друг от друга по путику.

Церкви и часовни также поначалу ставились вне поселений — при кладбище. Поэтому в писцовых книгах старинные деревни около церквей и-часовен именовались так: «Деревня такая-то у погоста», или «Деревня такая-то у часовни». Кладбища являлись культовыми зонами — языческими по происхождению реликвиями, из которых запрещалось что-либо выносить в «мир». При христианизации именно там и строили церкви и часовни, зримо заменяя языческий культ предков их христианским почитанием. Но древние обряды и верования, связанные со смертью, дожили до наших дней, а слово «погост» (первоначально — постоянное место остановки «гостей»-купцов, затем — административный центр сельской округи и сама эта округа) постепенно приобрело новое значение — кладбище.

Деревянная церковь Воскрешения Лазаря из Успенского Муромского монастыря (конец XIV в.) — старейшая из сохранившихся в Карелии, — теперь находится в архитектурно-этнографическом музее-заповеднике в Кижах. Она же является самой древней из существующих деревянных построек страны. Конструктивно церковь состоит из трех связанных друг с другом по осевой линии срубов-клетей: алтаря, основного молельного помещения, увенчанного одной главкой-луковицей с восьмиконечным православным крестом, и притвора с входом. Интересно, что эта церковь, поставленная по преданию самим основателем монастыря преподобным Лазарем и освященная в честь его небесного покровителя, находилась вне стен обители: «за монастырем церковь Лазарево Воскресение древяная клетцки». «Житие» преподобного утверждает, что по соседству с Лазарем проживали «злобные язычники чудь и лопь». Возможно, церковь была построена при их кладбище или лесном святилище.

Описание погостских церквей в писцовых книгах однообразно и лаконично: на погосте церковь такая-то «древяная, с трапезою, клетцки, а верх шатром»; в церкви «образы, и книги, и сосуды, и ризы, и свечи и все церковное строение мирское». Очень редко упоминались «колокола на колокольнице», в основном колокола были свойственны монастырским церквам. Некоторые церкви XVII в. дожили до наших дней, например, на Лычном острове (1620 г.), в Линдозере (1634 г.), Варваринская в Яндомоозере (1650 г.), в Гимреке (1695 г.). Изображения церквей на чертежах (церковь св. Николая в Олонце, 1630 г.) и старинные обмеры (церковь 1683 г. в селе Деревянном), помогают восстановить их первоначальный облик.

В основе церковного здания XVII в. находился четырехугольный сруб, делавшийся тем же порядком, что и в крестьянских домах. Над четвериком — основанием — располагался восьмерик, соединенный с ним декоративным повалом (фронтонным поясом). Восьмерик служил основанием шатра, над которым высилась главка — луковица, покрытая чешуйками-лемехами и увенчанная крестом.

Архитектурный облик таких церквей тесно связан с основными линиями развития русского зодчества. «Шатры» стали украшать русские церкви с середины XVI в. Стройные шатровые церкви-«свечи» горделиво возвышались над городскими и сельскими строениями. Лучший пример тому — дивное сочетание шатров собора Василия

Блаженного в Москве на Красной площади. Шатры зримо символизировали подъем самосознания и властей, и народа, вызванный освобождением от вассалитета Золотой Орде в конце XV в. и присоединением в середине XVI в. главных «Батыевых улусов» на Волге.

Общинные крестьяне и посадские люди Карелии строили и содержали церкви за свой счет, придавая им желаемый облик, отражавший их внутренние эстетические и культурные потребности. Приверженность к шатровым церквам основывалась на «приподнятости» мироощущения — господствовавшем настроении всей русской культуры XVI в. и сохранявшимся в Карелии в веке следующем.

По границе традиционных ареалов карело-людиковского, вепсского и русского расселения шатровые церкви имели и этнический подтекст. Речь идет о церквах «западно-прионежской школы». От русских людики и вепсы восприняли принцип «восмерик на четверике», но усилили его, устанавливая не один, а два восьмерика, последовательно расширявшихся кверху и заканчивавшихся высоким шатром. Таковы церкви в Линдозере, Гимреке и последняя по времени постройки традиционная шатровая церковь России — Успения Богородицы в Кондопоге (1784 г.).

Этно-религиозные особенности проявлялись и во внутреннем устройстве храмов. Так, людики и вепсы в трапезных своих церквей ставили центральный столб, богато орнаментированный и с кронштейнами по бокам, упиравшимися в потолок. Силуэты столбов очень напоминают по форме традиционные женские фигуры с поднятыми руками на вышивках, сакральный смысл которых давно выяснен. Так что в. центральном столбе трапезной выражался и культ предков, и культ священных деревьев, то есть ключевые звенья древних религиозно-магических представлений прибалтийско-финских народов Карелии.

На погосте при церквах находились дворы священника и церковного причта, а также кельи с нищими. Священники не присылались епархиальными властями, они нанимались самими приходами, которые и назначали им содержание — ругу, в основном в виде сельхозугодий или доли в промыслах. Жившие на погостах нищие «кормились от церкви Божьей», то есть в конечном счете на средства прихожан. Высокие религиозно-нравственные основы такой формы вспомоществования покоились на общинно-приходском устройстве крестьянского мира. Сохранился интересный источник середины XVII в. — материалы обыска (опроса под присягою) олонецким воеводой крестьян Толвуйского погоста. Причиной расследования послужили претензии «толвуйских стариц» на монастырский статус и царскую ругу. Выяснилось, однако, что со времени основания церкви и погоста, «лет с четыреста», местная крестьянская община выделяла часть своих земель мирской богадельне, где доживали свой век потерявшие кормильцев пожилые люди. Такая же практика существовала и во всех Заонежских погостах.

Кельи с нищими существовали и при монастырях. Обычно монастырь имел две церкви — «теплую» (отапливаемую) и большую, в честь небесного покровителя обители. Рядом стояли кельи для братии и нищих, а также хозяйственные постройки. Монастырь окружала ограда. Каменными постройками, в основном церквами, располагали лишь самые значительные обители, такие как Валаамская и Александро-Свирская. Исключение составил и Соловецкий монастырь, архитектура которого стала вершиной каменного зодчества Севера.

Главные каменные сооружения Соловков появились в XVI в. Успенская церковь, трапезная и келарская палаты были построены в 1552-1557 гг.; величественный, лаконичный и законченный в формах Спасо-Преображенский собор возводился в 1558-1566 гг., церковь св. Николая — в 1577 г., а надвратная церковь Благовещения появилась в 1599-1600 гг. Сооружение грандиозного Соловецкого Кремля относится к 1582-1594 гг. В середине XVI в. руководил строительством игумен св. Филипп Колычев, а архитектором Кремля являлся старец Трифон. Сельских жителей края, не знавших в повседневности каменного зодчества, потрясала монументальность Соловков. Во всяком случае, восторг, недоумение и даже растерянность сквозит в словах легенд о строительстве монастыря: камни возились на дровнях размером с избу, впрягали в них богатырского белого коня, камень тесал великан. А о том, что местные жители сами и возводили Соловецкий Кремль, легенда не упоминает.

Живой интерес вызывает и культурная сторона деятельности обителей, в том числе церковно-миссионерская и производственная. Ведь именно в повседневном ведении монастырского хозяйства население и проявляло себя, и училось новым приемам и навыкам, так как очень многие работы выполнялись руками мужиков-трудников, бельцов и послушников. На юге Карелии крупнейшими центрами культуры, в том числе производственной, выступали Валаамский и Коневский монастыри на Ладожском озере и Александро-Свирская обитель, а на севере — Соловецкий монастырь. Но следует напомнить, что в глазах жителей монастыри являлись прежде всего их богомольем, в молении «за мир» и заключалась главная ценность любой обители для окрестного населения, а не в производственно-бытовой стороне ее существования. Наоборот, материальные претензии монастырей на общинные земли и угодья всегда вызывали дружный отпор всего крестьянского мира. Более того, иногда общины оказывались сильнее монастырей и буквально выживали монахов с их вотчинных земель.

Так случилось к концу XVII в. с Петропавловской пустынью «что на три-девяти носах» в Соломенном (ныне — г. Петрозаводск). Ее келарь Арсений пи сал царям Петру и Ивану Алексеевичам и патриарху Иоакиму: «Пустыня, Государи, у нас, богомолцов Ваших, беззаступная, а от окольных людей и от олонецких присылок до конца изобижена и разорена, а заступить, Государи, за тое пустыню и от околных обидь оборонить некому».

Двойственная природа монашеского послушания — глубокая личная вера и хозяйственный расчет — вытекала из условий монастырского существования. Появившиеся в Карелии со второй половины XIV в. обители являлись «киновиями», то есть общежительскими по уставу монастырями (в отличие от древнейших русских келиотских монастырей, допускавших обособленное проживание иноков в кельях за собственный счет). Выжить северные монастыри могли лишь имея собственное хозяйство, но не пашенное, а торгово-промысловое, так как подавляющее число обителей Карелии или вообще не имело вотчин, или располагало крайне незначительными вотчинами в несколько крестьянских дворов. Кроме того, Север выработал новый тип черносошного крестьянина — самостоятельного и уверенного в себе хозяина. И идеи христианского просвещения местных жителей просто не могли иметь успех, если бы игумены проявили хозяйственную нерасторопность. Поэтому грамотное ведение хозяйства расценивалось обителями как проповедь христианства действенным методом экономической демонстрации, соединенной с верой.

Чем дальше от главных культурных и государственных центров страны отдалялись иноки, тем чаще они сталкивались с языческими верованиями жителей. В таких условиях возрастала роль личного христианского примера монахов и в целом духовно-христианской составляющей их братских общежительств. Безусловным доказательством высочайшей репутации киновий Карелии в глазах современников служат слова «Челобитной иноков царю Ивану Васильевичу» — яркого публицистического произведения середины XVI в. из круга сочинений московского монашества, которое фигурировало на «Стоглавом соборе» 1551 г. и использовалось в писаниях самим Грозным. В нем слава карельских обителей приравнивалась к духовной высоте тогдашних бастионов Православия — Кирило-Белозерского и Иосифо-Волоцкого монастырей и скитов «заволжских старцев»: «... есть чин и устав преданный от преподобнаго отца нашего игумена Кирила чудотворца, его же держат во обители его неизменно даже и до сего дни, такоже и во всех заводских манастырях, и в Соловецком монастыри, такоже и на Ладожском озере на Валаме, и на Коневце, и на Сенном, такожде и во обители преподобнаго старца Иосифа, иже на Волоце».

Миссионерская деятельность монастырей, безусловно, внедряла в сознание мирян догматы Православия, прежде всего, усиленное почитание святых, помогающих в повседневных трудах. Так, в Карелии особенно чтились святые Фрол и Лавр — покровители коней. Их иконы часто включались в состав деисусного чина иконостасов местных церквей, например, церкви Воскрешения Лазаря (иконы первой половины XVI в.). «Чудо о Флоре и Лавре» на иконе XVIII в. из Покровской церкви в Кижах происходит на фоне весело скачущих и пасущихся коней с жеребятами, сосущими кобылье молоко. Почитался и св. Власий, заступник коровьего стада. Повсюду около его часовен вывешивались крынки с молоком, сюда пригоняли коров для окропления святой водой. Символ светоносного начала св. Георгий помогал хозяйкам в свой праздник совершать весенний охранительный обряд заклинания стада.

В обрядах и верованиях оставалось еще немало места для языческих представлений. Например, у карелов ранее существовали родовые летние празднества, на которых старейшины производили ритуальные жертвоприношения «белым оленем»; мясо зверя съедалось всеми мужчинами-родичами. С усилением производящих форм хозяйствования обычай видоизменился. Теперь на день св. Ильи в жертву стали приносить быка (на ладожском острове Мантсинсаари у Салми), или белого барана, как в северной Карелии. Салминцы уверяли, что «белый олень» лично дал знать старейшинам об угодности замены.

Условия проживания в северном лесном крае и религиозные установки воплощались в схожие культурные традиции. Повсеместное распространение в Карелии скотоводства вызывало похожесть «скотьих» обрядов у ее народов. Особого внимания удостаивались дни весеннего вывода скота с зимовки на пастбища. В день св. Георгия производился первый ритуал — охранительный обход скота в хлеву, сходный у вепсов и у русских. При этом вепсские хозяйки произносили заговор: «Каменная стена, железный двор от земли до неба для этого любимого моего стада». (Интересно, что те же выражения широко бытовали и в карельской народной поэзии). Затем происходил обряд жертвоприношения у священного дерева можжевельника на родовом кладбище, где покоились предки-основатели. Такой обряд существовал у вепсов, финнов и некоторых групп карелов. Сверяясь с приметами (едиными для всех прибалтийско-финских народов), выбирался день выгона скота на пастбище. У всех православных — и русских, и карелов, и вепсов, — выгон не производился в «запретные» среду, пятницу и день Благовещения. Наконец, в назначенный срок хозяйки вели свой скот к околице и передавали его на руки пастуху, который проводил магический обряд «отпуска» стада, зачастую в лесу, подальше от людских глаз.

Особый статус пастухов поддерживался верованиями в их колдовскую силу. Неспособные к землепашеству, они считались знатоками лесной жизни и языка животных. Даже их внешний вид — потрепанная одежда, но с обилием аксессуаров из бересты и дерева — означал и подчеркивал угодность лесу, его духам — «лешим». Главное орудие пастуха — суковатый посох из священных можжевельника или ольхи. В повседневной практике использовался незаговоренный дубликат посоха, но при совершении обряда «отпуска» стада требовался подлинный «колдовской» посох. Другими орудиями труда служили плеть, берестяная труба или костяной рожок, топор за поясом и сеть на плечах, также выполнявшие и обычные, и магические функции.

Древнекарельская традиция возлагала именно на пастухов исполнение ответственного сберегательного обряда «отпуска» свадебного поезда. По поверьям, совершение такого обряда (в общих чертах схожего с обрядом «отпуска стада») «спасало» едущих венчаться в церковь от превратностей пути. Известно, что дорога, путь (сквозь лес!) воспринимались на Севере как воплощение беспорядка, хаоса; по поверью, тут господствовал леший, а старательно разработанные и табуированные нормы поведения в обществе, деревне, не действовали на дороге. Следовательно, свадебный поезд должен оберегаться с особой тщательностью — и не Божьей силой, которая в пути может не помочь, а колдовской, в лице пастуха, по убеждениям людей, магически подчинившего себе лесную стихию.

И все же христианство постепенно упрочивало позиции, и не только в городе, но и на селе. Примечательно христианское осмысление жизни в почитании св. Николая, епископа Мир Ликийских — заступника всех странствующих. Стремительно набиравшие силу товарно-денежные отношения приводили к небывалому передвижению населения, а пути-дороги оставались опасными, добра от них не ждали. Поэтому повсеместно в конечных пунктах промыслово-торговых трасс возводились церкви, посвященные св. Николаю-угоднику. Особенно страдали торговцы и промысловики-поморы на тяжелых морских путях и промыслах. И тут, на Крайнем Севере, св. Николай стал как бы главным святым. Следует напомнить удивительную поговорку поморов: «От Холмогор до Колы тридцать три Николы». Ее «расшифровка» такова: по беломорскому и баренцеву побережью от устья Северной Двины до Печенги стояло всего тридцать три селения, и в каждом имелась церковь или придел в церкви, посвященные св. Николаю.

Святоникольские погосты охватывали и остальную территорию Карелии. Ключевой торговый пункт на северном побережье Онежского озера «охранял» Никольский Шунгский погост, на восточном побережье Онего, на Водле, находился Никольский Пудожский погост и к югу от него — Никольский Андомский. По южному побережью тянулись земли Никольского Оштинского, а по западному — Никольского Шуйского погостов. Столь же тщательно была продумана охрана св. Николаем торговых путей в Корельской земле. В городе Кореле находился Святоникольский монастырь, а в торговом селении Сванском Волочке — церковь св. Николая. Другой торговый путь на Север, в земли саами, начинался в Никольском Сердобольском погосте (Сортавала). Центр Лопских погостов, где пересекались трассы из Поморья, Финляндии, Корельского уезда и Прионежья, занимал Никольский Паданский погост; из южно-лопского Никольского Линдозерского погоста попадали к олонецким торговым путям на Сямозере.

Значительным свидетельством повсеместного укоренения христианства явилось появление в XVI в. на Севере, в том числе и в Карелии, икон знаменитого северного письма. Это примечательное достижение иконографии унаследовало господствовавшие тогда традиции новгородской и московской школ, но вместе с тем обладало несомненной самобытностью. Отличительная особенность северного письма — близость к корням народной жизни, демократичность и фольклорность, порой доходившие до наивности.

Художниками-иконописцами становились посадские люди из северных городов Тихвина, Каргополя, Олонца, Холмогор, Вологды, Устюга, монахи и послушники местных монастырей, особенно крупнейших (Коневского, Валаамского, Александро-Свирского, Соловецкого, Кирило-Белозерского). «Не отставали» и иноки пустыней, священники, причт и просто крестьяне, наделенные художественным даром. Демократичность состава иконописцев и насущные потребности народной жизни приводили к тому, что северное письмо, как ни одна другая иконописная традиция в России, обладало очевидными и многочисленными связями с конкретными сторонами быта и деятельности местных жителей.

Одной из главных сторон жизни населения Карелии в московское время XVI-XVII вв. оказалось местное самоуправление. Жители привыкали к решению своих дел юридическим путем. В открытых судебных процессах или при заключении между собой частно-правовых сделок, или во взаимоотношениях с органами государственной власти и самим царем они выступали в качестве старост и полицейских, судей, судебных заседателей и исполнителей, истцов и ответчиков, свидетелей и просителей. Все это вело к развитию у населения (по меркам того времени) правовой культуры. Творя суд в первой инстанции «по Судебнику, губной и уставной грамотам», избранные лица самоуправления знали законодательство и разбирались в юридических тонкостях. Население было отлично осведомлено об устройстве органов управления страны и пользовалось этими знаниями при отстаивании своих разнообразных интересов.

Например, выполнение не устраивавших жителей царских решений о передаче волостных земель какому-нибудь монастырю в вотчину становилось для властей затруднительным делом. Зачастую такие указы не исполнялись по причине того, что проводить их в жизнь на место приезжал представитель не того государственного учреждения, к которому относились спорные земли, и тогда крестьяне выставляли посыльного из погоста. Иногда крестьянские старосты «не вставали на межу», то есть отказывались присутствовать на процедуре отвода земли, а без их участия отвод считался юридически незаконным. В этом случае власти открывали судебное разбирательство для осуждения виновных, и старосты вынужденно заключали с монастырем-обидчиком «полюбовное» соглашение о границах владений обеих сторон. Судебное дело против ослушников царской воли прекращалось, но потом выяснялось, что общинники не уполномочивали своих представителей вступать с обителью в соглашение, и тяжба вспыхивала с новой силой. Такие земельные споры тянулись десятилетиями и завершались утверждением приговора бояр самим царем, пройдя поэтапно суды всех инстанций: новгородский при воеводе, московский в Четверти, и, наконец, высший правительственный. В следующий раз монастырь осмотрительнее относился к просьбам царю о земельном или промысловом приращении вотчины за счет общин, опасаясь больших расходов «на волокиту» (поездки по судам) и судебные издержки.

Практика самоуправления изменила даже внешний вид церквей. Вместо притвора при входе строили вместительную трапезу, которая служила местом собраний-суемов волостных крестьян. На суемах жители выносили важнейшие для себя решения о раскладке и уравнении податей, обсуждали челобитья царю, вырабатывали позицию по отношению к шагам государственной администрации. В трапезах же происходили выборы всех лиц крестьянского самоуправления, с обязательным составлением «выборных и излюбленных списков» (протоколов о выдвижении кандидатур и об избрании на должность). В соседнем с трапезой молельном помещении церкви избранные волощанами старосты и целовальники приводились к должностной присяге.

Активное использование столь широких прав немыслимо без наличия достаточно многочисленной прослойки грамотных людей. Действительно, в XVII в. до 15% северного крестьянства умело читать и писать; жители Карелии не составляли исключения. Грамотные люди владели всеми способами письма. Важные челобитья на имя царя писали уставом и полууставом, то есть так же, как писались церковные богослужебные книги. При письме уставом все слова писались без сокращений, в строку и одинаковыми по форме написания буквами. Такой парадный, очень яркий и красивый способ написания лег в основу современной книжной печатной полиграфии. В полууставе допускалось сокращенное написание некоторых, наиболее часто повторявшихся слов («Бъг» — Бог, «Црь» — Царь).

Устав и полуустав неторопливы. А людям все чаще приходилось браться за перо, например, для того, чтобы вести протоколы судебных заседаний, как того требовала «Уставная грамота» 1562 г. царя Ивана IV Грозного кемлянам и шуеречанам. Появилась скоропись. Это не только быстрый, но и очень сложный стиль письма: тут слова и сокращают, и пишутся они на двух уровнях — одни буквы в слове стоят в строке, а другие над строкой; написание самих букв теряет единообразие: одна и та же буква могла писаться пятью, а то и десятью-пятнадцатью способами, зачастую очень отличными друг от друга. Сохранился прекрасный образец скорописной азбуки из Палеостровского монастыря.

В Карелии, как и по всей Руси, мастерами скорописи являлись земские дьячки — выбранные крестьянами и посадскими из своей среды грамотные люди. Земские дьячки вели протоколы судебных заседаний, составляли выборную, хозяйственную, налоговую и другую документацию органов местного самоуправления. Они копировали приходившие в погосты царские и воеводские грамоты и «наказы»-инструкции. Их руке принадлежат записи актов многочисленных частно-правовых сделок жителей. В церковной сфере грамотностью отличались не только священники, но и церковные дьячки. Поэтому последние также привлекались к рукописным заботам волости.

Интересно, что грамотность не составляла монополию богатой верхушки волости и посада, потому что рассматривалась жителями своеобразным промыслом, дававшим некоторые средства к существованию. Так, один из «корельских выходцев» Филипп Осипов, проживавший в 1667 г. в Шуйском погосте, не успев обзавестись собственным двором и пашней, жил на подворье у местного крестьянина и «кормился от письма». Таким образом, в XVI-XVII вв. в Карелии (и по всему Северу) появилась новая, образованная прослойка общества — земские и церковные дьячки, чья грамотность стала выливаться в светскую профессию. Обучались грамоте и письму обычно в той же церковной трапезной, где проходили суемы, а учителями были священники, церковные и земские дьячки.

Поморский регион страны славился также своей книжностью. Книжность — это все объективные формы бытования книги. В сравнении со всей страной, наибольшая плотность сохранившихся книжных собраний России XVI-XVII вв. падает именно на районы западного и южного Беломорья: на Соловецкий монастырь, западно-беломорские волости и Заонежские погосты Карелии, на Каргополье. Бытовавшие и сохраненные здесь книги составили основу многотысячных коллекций древнерусских книг Пушкинского Дома, Библиотеки Российской Академии наук, Института русской литературы, Российской государственной библиотеки. Насыщенная книжность Севера отчасти объясняется бережным отношением старообрядцев к произведениям церковной древнерусской литературы. Но тут имелись и другие богатые собрания.

Для Карелии основными центрами книжности выступали Соловецкий монастырь на севере и Александро-Свирский — на юге края. По всей видимости, большими книжными собраниями обладали ладожские Валаамский и Коневский монастыри. Но военное лихолетье рубежа XVI-XVII вв. нанесло непоправимый ущерб и самим этим обителям, и их библиотекам. Основу монастырских библиотек составляли богослужебные книги и «жития святых», особенно тех, кто основал данную обитель или тут монашествовал. Монастыри занимались просветительством и пропагандой своих знаменитых святых, открывая у себя мастерские по переписке их житий. Затем жития, например, Зосимы и Савватия Соловецких, Александра Свирского, расходились в большом количестве по всей стране: их продавали на ярмарках и дарили паломникам.

Культурные веяния, в том числе в области книжного дела, отражались на способах художественного оформления монастырских рукописей. Исследователи отметили, что со второй половины XVII в. в книгах издания Соловецкого монастыря появились элементы русского барокко. (Барокко являлось общеевропейским культурным стилем, и Россия попала под его воздействие.) Элементы барокко соловецких книг легли в основу знаменитого поморского орнамента XVIII в. Еще в XVI — первой половине XVII вв. Соловки, как и другие первостепенные северные монастыри, не обладали выдающимися книжными мастерами. Выходившие из его стен книги не отличались особой оригинальностью, делаясь по образцу новгородских, затем московских изданий. В середине же XVII в. такие книжники появились. В частности, в Соловецком монастыре активно работал талантливый мастер Сергей Шемонин, который не только переписывал рукописи, но и редактировал их и создавал новые книги.

Светские власти также заботились о производстве книг. В 1680-х-1690-х гг. в г. Олонце действовала мастерская, которую возглавлял карел Давыд Дмитриевич Шаргаев — книжный мастер, переплетчик и реставратор старых книг. Он работал под руководством воеводской администрации, и книги, выпущенные из его мастерской, имея пророссийскую политическую направленность, распространялись не только в Олонецком уезде, но и среди карельского населения Кексгольмского лена. Напомним, что в Кексгольме имелась типография, печатавшая религиозную литературу, и выпуск в Олонце собственных книг противодействовал, по мнению властей, протестантскому миссионерству.

Книги, особенно богослужебные, находили спрос. Конечно, в XVI-XVII вв. в крестьянских домах не встречалось библиотек. Но именно крестьяне являлись одними из активнейших покупателей книжной продукции. Дело в том, что община-приход обязана была содержать церковь, в том числе снабжать ее всей необходимой богослужебной литературой. Состав библиотек приходских церквей пополнялся житийными изданиями и сочинениями церковных авторов душеполезного свойства. На Севере на одну церковь в XVI-XVII вв. приходилось в среднем по 25 экземпляров книг.

Новым явлением культурной жизни страны стало создание в середине XVI в. собственного книгопечатного производства. В полную силу московский печатный станок заработал во вторую половину XVII в. Тогда за пятьдесят лет Печатный Двор выпустил 300 тысяч букварей и 150 тысяч учебных псалтырей и часословов. Бывало, что тысячные тиражи этих книг расходились за несколько дней. Крестьянские церковные библиотеки уловили тенденцию к переориентации книгоиздания с рукописной продукции на полиграфическую. Именно во второй половине XVII в. большинство книг в приходских церквах Карелии и Севера в целом стали составлять издания печатные. Многие рукописные издания представляли собой переписанные от руки печатные книги.

С 1478 г. за два с четвертью века Карелия совершила качественный скачок в своем развитии. Бывшая аграрно-промысловая провинция Великого Новгорода обзавелась заводской промышленностью, превратившись в одну из передовых областей России. Социально-экономический переворот начался сразу же после «новгородского взятия». Появились новые слои общества: составившее большинство населения черносошное (оброчное), затем дворцовое крестьянство, а с другой стороны — помещики и близкие им по положению земцы. Но поместное землевладение в крае не прижилось.

Карелия смогла встать в ряд развитых регионов страны при создании основ всероссийского рынка. Ее соль и изделия железоделательного промысла в больших количествах расходились по всей стране. Емкий рынок Поморья удовлетворялся в том числе и за счет крестьянского текстильного производства Онежско-Ладожского района и кораблестроения на Белом море, Онежском озере и реке Свири. Олонецкие купцы заняли одно из первых мест в балтийской торговле России со Швецией.

Органичной частью социально-политических и экономических преобразований явилось формирование системы местного самоуправления, которое стало сдавать свои позиции лишь во второй половине XVII в. Ведущей причиной тому послужили внутриполитические тенденции развития России: с середины XVI в. страна вступила на путь сословно-представительской монархии, а через столетие, с середины XVII в. явно обозначились контуры будущего режима абсолютной монархии (царизма). Постоянные административные преобразования, в том числе и в Карелии, в первую очередь обслуживали политику верховной власти.

Царизм занял довольно прочные позиции в крае к концу XVII в. Через воевод Олонецкого уезда Москва осуществляла бдительный контроль территории российской части Карелии. Подавление Соловецкого и Первого Кижского восстаний помогли монархии еще крепче подчинить себе своенравные волостные миры. На длительное административное реформирование заметное воздействие оказывал и фактор приграничного положения края. Образованные в 1500 г. Корельский уезд с сильной системой обороны, округ дворцовых Заонежских погостов (1584-1585 гг.), округ Соловецкого монастыря (1592 г.), Олонецкий уезд (1649 г.) — являлись звеньями одной цепи, усиливавшей столичное военное и гражданское администрирование приграничными землями в череде изнуряющих войн со Швецией.

Две шведские интервенции конца XVI — начала XVII вв. оказали отрицательное влияние на социально-экономическое развитие края. Вместе с тем, тогдашняя экономическая катастрофа и война способствовали увеличению волны переселений карелов Корельского уезда на север и восток. Там образовывались этнические группы северных карелов, карелов-ливвиков и карелов-людиков. И напротив, в целом благоприятные социально-экономические условия западного Беломорья привели к тому, что здесь начал формироваться русский субэтнос поморов.

Культурное развитие Карелии эпохи средневековья и начала нового времени воплотило в себя непростую историю края. Вслед за Калевальской и былинной эпическими традициями новгородских времен искусство Карелии заблистало монументальностью Соловецкого кремля и, одновременно, шатровым великолепием сельских церквей и демократичным посадско-крестьянским северным письмом икон. Социально-экономические процессы не обошли стороной архитектурного облика деревни, особенно крестьянского двора. Упрочились позиции «скотьей» обрядности, что соответствовало объективному повышению значения животноводства в крестьянском хозяйстве. Повсеместно распространенное и длительно существовавшее в Карелии самоуправление поддерживало интерес жителей к грамоте, повышало правовую культуру.

Несомненно, к эпохе петровских преобразований Карелия подошла уже достаточно подготовленной в социально-экономическом, политическом и культурном отношении областью страны.